IV КОНГРЕСС КОМИНТЕРНА​

ИЗБРАННЫЕ ДОКЛАДЫ, РЕЧИ И РЕЗОЛЮЦИИ

ГОСУДАРСТВЕННОЕ ИЗДАТЕЛЬСТВО
М0СКВА 1923 ПЕТРОГРАД

1

ПРЕДИСЛОВИЕ​

Доклады, речи и резолюции IV Конгресса Коммунистического Интернационала печатались в „Бюллетенях“ этого Конгресса, а позже выйдут особой книгой. Но там все прения печатаются целиком, и потому полный отчет о Конгрессе составляет всегда очень толстый том. Такие полные прения необходимы всякому, кто захочет основательно изучить работу Конгресса или основательно ознакомиться с тем или иным вопросом, рассмотренным на Конгрессе. Для обыкновенного же читателя этот полный отчет слишком велик и тяжел.

А между тем на IV Конгрессе Коминтерна было сделано несколько чрезвычайно интересных докладов и произнесен ряд речей, крайне интересных для широких кругов читателей, для которых полный отчет Конгресса будет недоступен. Это и побудило Государственное Издательство выпустить предлагаемую книгу, в которую включены доклады по главнейшим, наиболее важным и интересным вопросам порядка дня Конгресса, а равно и наиболее интересные речи, произнесенные на Конгрессе, и некоторые резолюции, принятые Конгрессом.

Доклады и речи перепечатываются нами по тексту „Бюллетеня“. Речь тов. Троцкого о русской революции, напечатанная в „Бюллетенях“ с ошибками, печатается нами по исправленному тексту, изданному „Московским Рабочим“.

2 Президиумом Исполкома Коминтерна редактирование книги было поручено т.т. Бухарину, Ф. Кону и Н. Мещерякову. Но вследствие отсутствия из Москвы первого и болезни второго фактически вся работа выбора материала и редактирования была произведена мною.

Н. Мещеряков.

3

I. Открытие IV Конгресса Коминтерна​

Речь т. Зиновьева при открытии Конгресса в Петрограде​

(5 ноября 1922 г.).

Товарищи, на меня возложена почетная задача выступить перед вами со вступительной речью. Сегодня на нас хлынуло так много событий и воспоминаний, что поистине не знаешь, о чем раньше говорить. В самом деле, отдадим себе отчет в том, что происходит у нас. На земле, которую завоевал русский рабочий класс, в республике Советов, которая находится под перекрестным огнем неприятеля в течение пяти лет, открывается четвертый Всемирный Конгресс передовых пролетариев 52 стран. Я думаю, товарищи, не будет преувеличением сказать, что события, равные по величине, по их исторической значительности, нам редко приходилось переживать. Естественно, что первые наши слова мы должны посвятить памяти тех, которые пали в течение пяти истекших лет в борьбе за то, чтобы русская земля осталась советской, и за то, чтобы знамя коммунистической партии не было вырвано из рук передовых борцов различных стран, которые в очень многих государствах являются еще пока только героическим меньшинством.

Число наших погибших товарищей огромно. Если взять одну только нашу страну, то у нас жертвы исчисляются, наверное, десятками тысяч.

Мне сегодня попался в руки небольшой сборничек, посвященный одному из отрядов, погибших в борьбе за защиту одного только из советских городов — нашего т. Петрограда; сборничек, посвященный памяти отряда шлиссельбургских рабочих, который в 1919 году, в числе других отрядов, защищал наш красный Петроград. Что такое Шлиссельбург во всей Советской России,— я не говорю уже о территории всего мира, где живут и борются наши товарищи? Это — маленький уголок, это — один фабричный поселок, один крупный завод. И отряду этого крупного завода, который стоял у стен Петрограда в 1919 году, посвящен специальный сборник, который перечисляет десятки и десятки рабочих Шлиссельбурга, погибших с винтовкой в руках, защищая один из городов Советской республики. Прикиньте же теперь, товарищи, как велики

4 и неисчислимы окажутся жертвы пролетарской борьбы, если возьмем собирательный, коллективный Шлиссельбург, если возьмем рабочих всей России, если возьмем коммунистов всего мира.

Я видел на-днях другую книгу. Кто-то из московских товарищей попытался положить начало собранию биографий выдающихся наших товарищей, погибших за эти годы. Одно перечисление имен петитом взяло целую книгу, я думаю,— минимум 15 или 20 печатных листов. Да и то собраны имена только тех товарищей, которые были более известны нашей партии и Советской власти. А мы знаем, что в борьбе за советское знамя погибли десятки тысяч безымянных героев, имена которых пока пропадают для истории.

За эти годы в Германии не осталось ни одного города, пожалуй, ни одной крупной площади в крупных городах, которые не покрылись бы кровью рабочих, боровшихся за знамя коммунизма. В Венгрии, при первых попытках к рабочему восстанию, погибли тысячи и тысячи наших братьев, а многие из них и сейчас заключены в тюрьмах. Не далее, как две недели тому назад, в один день было арестовано 170 коммунистов в Будапеште. В соседней с нами Финляндии, где рабочие сделали первую попытку восстания, погибли десятки тысяч рабочих, и сейчас тысячи из них находятся в тюрьмах. В Румынии целая наша партия пропутешествовала прямо со съезда в каторжную тюрьму, при чем многих товарищей расстреляли по дороге. В Греции буржуазная революция засадила большую группу борцов за коммунизм в тюрьмы. И только часть из них освобождена восставшими солдатами, теми самыми солдатами, которые, к слову сказать, обезоруживали своих собственных буржуазных офицеров с возгласом «Да здравствует Ленин!» на устах. В Америке за эти годы в каторжных тюрьмах перебывали сотни и сотни лучших наших работников. И сейчас, за принадлежность к Коммунистическому Интернационалу, американская буржуазия не скупится давать по меньшей мере 20 лет каторги.

В Италии наши товарищи, в течение нескольких лет уже ведут гражданскую войну с переменным успехом. Вы знаете, что в момент, когда мы открываем IV Всемирный Конгресс, итальянский рабочий класс, в буквальном смысле слова, отдан на поток и разграбление фашистской шайке, вожди которой, к слову сказать, вышли из рядов прежних социалистов. И, как мы постоянно это видели в ходе нашей революции, эти ренегаты социализма стали особенно яростными, особенно безжалостными палачами рабочего класса, выполняющими по заданию буржуазии самую зверскую расправу над пролетариатом их стран.

Я думаю, товарищи, что сейчас, мысленно возвращаясь к началу нашей революции и подводя итоги первого пятилетия великой, грандиозной борьбы мирового рабочего класса

5 за победу пролетарской революции, мы, прежде всего, помянем тех наших лучших людей, лучших вождей и братьев, которых нет уже среди нас, тех товарищей, которые погибли в Советской России и во всем мире за дело коммунизма. Вечная память первым борцам мировой пролетарской революции! (Все встают; оркестр играет похоронный марш.)

Товарищи, прошло пять лет с тех пор, как рабочие того города, где сейчас открыт IV Всемирный Конгресс, низвергли буржуазию и взяли власть в свои руки. В течение этих пяти лет, без преувеличения, каждый день был важнейшим уроком для пролетариата нашей страны и пролетариата всего мира. Последний год был для Коммунистического Интернационала, во многих отношениях решающим годом. Между III и IV Конгрессами протекло 15 месяцев. Именно в течение этих 15-ти месяцев, в известном смысле, решались ближайшие судьбы Коммунистического Интернационала. Само собой понятно, полная победа Коммунистического Интернационала в историческом смысле безусловно обеспечена. Если бы даже наше поколение борцов было сметено огнем реакции, как это было сделано с парижскими коммунарами и I Интернационалом, то и тогда Коммунистический Интернационал все равно возродился бы и, в конце концов, привел бы международный пролетариат к победе. Но вопрос шел о том, удастся ли Коммунистическому Интернационалу, как он сложился сейчас, удастся ли нашему поколению борцов выполнить ту историческую миссию, которую взял на себя III Коммунистический Интернационал.

Этот вопрос решался как раз между III и IV Конгрессами. III Конгресс закончил свою работу. К моменту, когда наступление капитала и всемирной реакции приобрело небывалую планомерность и силу. На III Конгрессе стало ясно, что от нас начинают отходить некоторые ненадежные попутчики. В связи с окончанием III Конгресса наши противники сулили Коминтерну если не смерть, то ослабление и упадок. И именно, под перекрестным огнем наступления капитала за последние 15 месяцев решался вопрос — устоит ли на посту наша молодая, местами еще не окрепшая, международная коммунистическая партия? В Коминтерне 50 с лишним партий. Среди них есть такие, которые по числу членов превосходят Российскую Коммунистическую партию, какою она была пять лет тому назад, перед началом переворота. Но есть и ряд партий, еще неокрепших, еще не вполне сложившихся, еще переживающих первые наиболее трудные времена. Комбинированные силы международного капитализма и меньшевизма, в лице II Интернационала, в течение этих 15 месяцев штурмовали отдельные партии Коммунистического Интернационала. Все усилия буржуазного мира и услуживающего ему II и 2½-го Интернационала в течение этого времени были

6 направлены на то, чтобы подкопаться под наши партии, чтобы вырвать из наших рядов отдельные отряды, чтобы разрушить Коминтерн. Это были критические месяцы в жизни Коминтерна.

Мы не привыкли, даже в самые тревожные моменты, заниматься самообольщением, преувеличением наших сил. Великая сила коммунизма заключается в том, что он умеет высказать правду даже тогда, когда эта правда горькая. Если бы положение Коминтерна в настоящий момент было таковым, как этого ожидали наши противники, было бы недостойно, чтобы мы на IV Конгрессе скрывали нашу слабость. Мы должны сказать то, что есть. И мы говорим то, что есть. Оглядываясь на пройденный путь, подытоживая наши силы, каковыми их застанет IV Конгресс, мы имеем полное право, нисколько не преувеличивая, сказать, что Коминтерн трудные времена пережил, что он вырос и окреп настолько, что ему не страшно сейчас никакое нападение всемирной реакции. Именно, этот тяжелый год, год планомернейшего наступления международных капиталистов во всем мире, год объединения II-го и 2¹/₂-го Интернационала, год голода в Советской России, год, заполненный бесконечными стачками, в которых почти всегда поражение терпел рабочий класс,— именно этот год показал, что Коминтерн заложил солидный фундамент, что Коминтерну не страшны козни всемирной реакции, что Коминтерн жив и будет жить на страх врагам. (Аплодисменты.)

За этот год совершились и другие события решающего характера. Программная и тактическая линия Коминтерна, как она формулирована важнейшими нашими съездами, высшими законодательными органами международного пролетариата, эта программная и тактическая линия также прошла через испытания огнем и также показала себя правильной.

Вы помните, как еще недавно мы переживали крупные события в Германии. Сравнительно еще недавно отзвучали речи на знаменитом съезде в Галле, когда нам довелось от имени Коминтерна сказать после известного решающего голосования в Галле, что правые независимые, отказавшись принять 21 условие, отказавшись войти в Коминтерн, повернули к буржуазии и, стало быть, им остается только одна дорога,— дорога к социал-демократии, к Носке. Когда мы сказали это, то на скамьях правых независимых было неслыханное возмущение. Они считали наше заявление злостной выдумкой. Теперь это стало фактом, предсказание Коминтерна исполнилось: правые независимые находятся в рядах Носке, в рядах палачей рабочего класса. Такой же необычайно интересный опыт проверки тактики Коминтерна мы пережили в Италии,— в стране, которая сейчас в известном смысле занимает авансцену международных событий. Когда произошел раскол в Ливорно, мы сказали тем, кто не пошел за Коминтерном: у вас два пути — или вы пойдете за реформизмом, за II Интернационалом,

7 и, стало быть, через короткое время окажетесь в лагере буржуазии, или вы признаете свою ошибку и вернетесь в ряды Коммунистического Интернационала. Я не знаю, как смотрят на урок Италии отдельные вожди Итальянской Социалистической партии. Но я твердо знаю, как смотрит на это громадное большинство итальянских рабочих-социалистов. Громадное большинство их на своем недавнем съезде в Риме признало свою ошибку и правоту Коминтерна. Они возвращаются в наши ряды. И, разумеется, мы примем их, как братьев. (Аплодисменты.)

Товарищи, на этих двух примерах (я не буду увеличивать их числа), на этих двух достаточно ярких примерах международного рабочего движения доказано с чрезвычайной ясностью всем честным и сознательным пролетариям мира, что 21 условие, выдвинутое на II Конгрессе, не есть выдумка, не есть придирка, не есть догмат, а есть коллективный разум борющегося за свое освобождение от цепей капитализма международного пролетариата.

Тактика Коммунистического Интернационала верна и проверена на опыте. Мы имеем точную и ясную дорогу, мы знаем, куда мы идем, мы знаем, куда мы ведем международный пролетариат, и поэтому с большими или меньшими жертвами — это не вполне зависит от нас,— в течение большего или меньшего количества времени, мы гарантируем международному пролетариату, что мы приведем его к полной победе над буржуазией. (Аплодисменты.)

Одним из важнейших событий последнего времени является объединение II и 2¹/₂-го Интернационалов. То, что предвидел и предсказывал Коминтерн, совершилось. От этого объединения революционная борьба рабочих только выигрывает. II и 2¹/₂-ный Интернационалы — одного поля ягоды. И та, и другая организация являются организациями контр-революционными. Для революционных пролетариев выгодно, чтобы было поменьше ширм.

Для нас выгодно, что сейчас вся наша борьба будет протекать в простых и ясных рамках. Два лагеря, два деления. На одной стороне — второй Интернационал, Интернационал Носке, Интернационал социал-предателей, Интернационал преступников против рабочего класса. На другой стороне наше всемирное братство, наше товарищество рабочих всех стран, называемое Коммунистическим Интернационалом. Объединение II и 2¹/₂-ного Интернационалов,— это должно быть сказано во всеуслышание,— знаменует собою, между прочим, новую подготовку белого террора против рабочих, борющихся за свое освобождение. Быть может, сейчас эти наши слова вызовут у социал-демократии такое же возмущение, как наше заявление в Галле или по поводу Ливорно.

Однако, мы перед рабочими всего мира берем на себя ответственность за все то, что мы заявляем. Объединение II и 2¹/₂ Ин-

8 тернационалов есть не что иное, как артиллерийская подготовка для нового, небывалого бешеного натиска международной буржуазии на революционных рабочих. Объединение II и 2½ Интернационалов подготовляет почву для новых Галифе — Носке, Муссолини, для новых палачей рабочего класса. Вожди II и 2½ Интернационалов в этом смысле объективно выполняют новое задание международной буржуазии. Вопрос о нашем отношении к объединению II и 2½ Интернационалов есть вопрос не только внутрипартийной политики и внутрипартийной тактики. Это есть вопрос всей мировой политики. Объективные предпосылки для победы мировой пролетарской революции во всех решающих странах назрели. Все экономические предпосылки для победы социализма налицо. Единственно, чего не хватает рабочему классу всего мира, это так называемого субъективного фактора — достаточной организованности самого рабочего класса, достаточной сознательности самого рабочего класса. И в этом смысле роль социал-демократии для данного времени очень велика.

Без преувеличения можно сказать, что самая центральная задача наших дней (пожалуй, даже всей нашей эпохи) заключается в том, чтобы победить социал-демократию, главный фактор международной контр-революции, главный тормоз на пути к победе международного рабочего класса. Вот что должны помнить больше всего наши коммунистические партии, только что выходящие на дорогу. Наша борьба с международным меньшевизмом, с объединением II и 2½ Интернационалов не есть борьба фракций внутри социализма, как это иногда думают, не есть столкновение отдельных течений внутри социализма. Нет, нет. На самом деле, в сущности, это есть последний и решающий бой международного рабочего класса, освобождающегося от буржуазного дурмана, против последнего агента международного капитала — против меньшевизма. (Аплодисменты.)

Я думаю, что именно ко дню 5-й годовщины мы обязаны сказать это рабочим всего мира с особенной настойчивостью.

Позвольте теперь мне два слова для личного отступления. Мне кажется, что я особенно обязан это сказать теперь, к 5-ой годовщине революции. Вы знаете, товарищи, что пять лет тому назад мне довелось, вместе с некоторыми другими товарищами, сделать большую ошибку, которая составляет, как я считаю до сих пор, самую большую ошибку, какую мне пришлось сделать в жизни. Мне в то время не удалось полностью понять международную контр-революционность меньшевиков. В течение десятка с лишним лет боролись с меньшевиками, я все-таки, как многие товарищи, тогда, в решающую минуту, не мог отделаться от мысли, что, может быть, меньшевики и эс-эры являются правой фракцией, правым флангом рабочего класса, на деле же они являются «левым», весьма ловким, бой-

9 ким, и потому особенно опасным флангом международной буржуазии. И мне кажется, поэтому, товарищи, что мы обязаны напомнить всем нашим товарищам, которые местами только что начинают свою решительную борьбу с международным меньшевизмом и сейчас находятся в самом огне этой борьбы,— обязаны напомнить им об уроках собственной революции и сказать им: больше всего бойтесь ошибиться в этом вопросе, бойтесь недооценить громадную опасность, идущую из лагеря меньшевизма, из лагеря II Интернационала, бойтесь недооценить хитрость, коварство этого врага и то зло, которое проистекает из политики его вождей, бойтесь смотреть на меньшевизм, как на правое крыло собственного движения. Смотрите на него, как на главного врага, как на того сотрудника международной буржуазии, которым она держится, ибо это так и есть. Капитализм теперь держится исключительно милостью социал-предателей из II Интернационала. Рабочий класс теперь уже настолько многочислен, что одним нажатием плеча мог бы стряхнуть международный капитал, если бы только социал-демократы постоянно не путались у него в ногах, не удерживали бы его за руки, не увивались вокруг него.

К пятой годовщине Октябрьской революции мы обязаны сказать международному пролетариату: меньшевики обвиняли нас в том, что мы не просуществуем и нескольких недель. Притом они говорили, что Антанта нас задавит в течение нескольких месяцев, что с нами покончит вооруженная рука Колчака и Юденича. Затем говорили, что голод задавит нас, что вся наша тактика — сплошная ошибка. Теперь события показали, что если в чем смогут упрекнуть нас господа меньшевики, то разве в том, что мы сделали ошибку, совершив революцию в октябре, когда погода плоха и бывают частые дожди. (Аплодисменты.) Но, мне кажется, сегодняшнее выступление питерских рабочих, «достаточно мощное, несмотря на меньшевистский дождь», показало, что и этот аргумент меньшевизма побит.

Два слова о международном значении НЭП'а (новая экономическая политика).​

Товарищи, в прошлом году на II Конгрессе, когда НЭП только вводился, мы могли вам дать только теоретическое, только довольно отвлеченное представление о том, какую роль будет играть этот НЭП в жизни первой Рабочей Республики. Сейчас мы имеем на этот счет гораздо больше ясности и мы обязаны сказать вам, товарищи, собравшиеся из всех стран, следующее: многие из вас, сокрушаясь по поводу частичного возрождения капитализма в Советской России, из лучших чувств к нам, говорили: «да, мы понимаем, что вы вынуждены вводить новую экономическую политику, потому что мы, рабочие других стран, слишком еще слабы, мы не можем еще прийти к вам на помощь».

10 Это, конечно, верно. Но аргумент этот всё-таки недостаточен.

Мы пришли к тому убеждению, товарищи, что новая экономическая политика есть результат не только того, что коммунисты целого ряда капиталистических стран еще слишком слабы. Нет, она есть нечто большее. Мы обязаны сказать вам,— во вступительной речи не место подробно обосновывать это,— что НЭП есть известный этап, через который пройдет, вероятно, целый ряд стран и, быть может, даже крупные промышленные страны с подавляющим большинством промышленного пролетариата, и который удастся миновать в виде исключения лишь некоторым странам. Русская комиссия подробно разовьет это на Конгрессе. Мы должны сказать вам потому, что на основе этих выводов, мы надеемся, будет построена вся стратегия IV Конгресса, весь боевой план всей нашей борьбы на ближайший год до V Конгресса. Мы думаем, что НЭП есть выражение не только слабости коммунизма в некоторых капиталистических странах, но что он есть выражение и того, что пролетариат должен уметь соразмерить свои силы с силой крестьянства и ясно установить соотношение между передовыми промышленными рабочими и громадным большинством сельского населения.

Мы не учли этого с самого начала, потому что не имели точного глазомера. И это неудивительно. Потому-то наша революция тем и велика, что она впервые подошла к этому вопросу практически. НЭП не есть эпизод, не есть только выражение слабости братских нам партий в передовых странах капитализма. Нет, это есть тактическая мудрость, выдвинутая первой большой пролетарской революцией в крестьянской стране. Это есть результат борьбы рабочего класса первой победоносной республики, того рабочего класса, который сначала попытался пойти слишком быстрыми шагами, но который должен был понять, что для того, чтобы не терять соприкосновения с громадной массой крестьянства, которая в определенной обстановке решает исход революции, необходимо прибегнуть к той сумме мер, которая получила название новой экономической политики. И вот, товарищи, когда мы будем обсуждать на нашем Конгрессе аграрный вопрос и вырабатывать программу действий для аграрных стран, когда мы будем обсуждать программу нашего Коммунистического Интернационала, и когда мы будем говорить о целом ряде других вопросов, поставленных на очередь, нам придется останавливаться на только что высказанной мысли. Она нуждается в обширном обосновании, и мы это сделаем в ходе наших работ на Конгрессе.

Мы говорим вам: насколько можно предвидеть, через «новую экономическую политику» придется пройти и центральной Европе, и Балканам, быть может, и целому ряду других

11 стран, в которых промышленный пролетариат даже составляет большинство. Для нейтрализации крестьянства, или, по крайней мере, известных его слоев, вам придется пройти через политику, аналогичную НЭП'у, конечно, с теми или иными видоизменениями, зависящими от конкретной обстановки.

Советская Россия гордится тем, что может прийти на помощь международному пролетариату. Истекло пять лет нашей революции. И мы можем подводить итоги этому пятилетию.

Быть может, мы это сделаем более подробно на завтрашнем собрании. Но одно мы можем сказать и сейчас: пять лет необычайно тяжелой борьбы, бесчисленных жертв, многочисленнейших препятствий, голода, неслыханной блокады, интервенции и проч. не сломили рабочего класса России. К пятому году революции массы, хотя и уставшие, хотя и измучившиеся, не только не отхлынули от нашей партии,— это мы говорим вам в полном сознании того, что не имеем права перед международным Конгрессом коммунистов сколько-нибудь прикрашивать свое положение, а говорим потому, что это есть истина,— рабочие массы не только не отхлынули от Р. К. П., но мы чувствуем, как эти массы приливают к нашей партии с такой же интенсивностью, как это было в самые лучшие дни подъема революции,— пять лет тому назад. То, что вы видели сегодня в Петрограде, вы можете видеть в любом городе Советской Республики, в любом рабочем поселке, на любом руднике. Всюду, где есть рабочие, где есть трудящиеся массы, которые за эти пять лет ужасной борьбы могли устать и имели право на известную, так сказать, передышку, но которые остались с нами,— всюду эти рабочие массы сейчас, как еще никогда, поверили в окончательную победу Советской республики. И это чувствует каждый из нас, кто живет и имеет величайшее счастье бороться в гуще рабочих масс России, и в особенности среди рабочих масс таких изумительных пролетарских городов, как Красный Петроград. Если прежде были некоторые слои рабочих, у которых была внутренняя неуверенность, были колебания, которые все еще думали, что, может быть, мы еще будем побеждены, то сейчас и эти слои рабочих освободились от своих колебаний. Никогда еще, как сейчас, наша партия так не чувствовала, что она на верном пути, что рабочие массы ей полностью доверяют и идут за нею. Коммунистическая партия России «подносит» IV Конгрессу, ко дню пятой годовщины Октябрьской революции, сплоченный, живой, бодрый и верящий в свою силу рабочий класс... (Аплодисменты.) Вот почему в день пятой годовщины Октябрьской революции мы смеемся в лицо теням прошлого: эс-эрам, меньшевикам,— русским партиям II Интернационала.

Мы на верном пути. Бывали времена в течение этих пяти крестных лет, когда коммунистическая партия и вполне убежденный в нашей правоте пролетариат были меньшинством.

12 Бывали времена, когда под гнетом неслыханных тягот были колебания и в рядах рабочего класса. Но в том-то и заключается великая заслуга славной Российской Коммунистической партии, которая гордится тем, что является отрядом Коминтерна, что и в эти минуты колебаний мы не выпускали нашего знамени. Ибо мы знали, что через тернии, через отчаянные препятствия и жертвы мы приведем рабочий класс к полной победе. К пятому году Октябрьской революции мы говорим: самое трудное осталось позади. Мы вывели рабочий класс нашей страны на широкую дорогу. Наша партия, начавшая Октябрьскую революцию и прошедшая небывало тяжелый, но славный и великий путь, наша партия, являющаяся только одной из секций Коммунистического Интернационала, завоевала рабочий класс величайшей страны, перекинула мост в необъятную деревню и повела за собой всю Советскую Россию.

Мы гарантируем вам, товарищи, что в тылу у вас борется партия, которая, если бы даже настали самые тяжкие времена, не выпустит своего знамени. Наша величайшая гордость во все самые тяжкие минуты революции была в том, что мы знали, что открываем дорогу для организации мирового пролетариата. Мы знаем прекрасно, что не пройдет и нескольких лет, как ряд партий обгонит нас, как ряд более промышленных стран, совершив свою пролетарскую революцию, займет первенствующее место в Коммунистическом Интернационале, и мы, как сказал тов. Ленин, превратимся в отсталую советскую страну среди других более передовых советских стран. Мы это знаем, мы этого момента ждем, как величайшего торжества тех, кто явился застрельщиком революции. Мы знаем не хуже вас, какие трудности стоят на вашем пути: вам предстоит столкновение с более организованной и жадной буржуазией; вам придется скрещивать шпаги с непобежденными еще предателями из II Интернационала.

Питерские рабочие, с которыми вам пришлось встретиться вчера на фабриках и заводах Петрограда, конечно, ждут — не дождутся, когда им удастся узреть первые огоньки победоносной мировой революции. Но они прекрасно знают те трудности, которые стоят на вашем пути. Коминтерн против незрелых выступлений и малоподготовленных восстаний, которые могли бы быть потоплены в крови рабочих, и которые могли бы раздавить драгоценнейшее достояние пролетариата — организованную международную Коммунистическую партию.

Мы идем по стопам Парижской Коммуны, но мы хотим Коммуну победоносной. Коминтерн не позволит буржуазии разбить наши силы в отдельных схватках и потопить движение в крови рабочих.

На Востоке за этот год разрослось движение, и это движение настолько пошло вперед, что сейчас почти нет восточной страны, где бы мы не имели ядра Коммунистической пар-

13 тии, хотя бы это ядро пока было и невелико. Да, наши партии на Востоке пока еще немногочисленны. Но наша «Группа Освобождения Труда» в России в 1883 году тоже была невелика. Однако, ее образование знаменовало, что в России началась новая эра, что в России готовится революция. Образование коммунистических партий в таких странах, как Япония, Индия, Турция, Персия, Китай, которые составляют неисчерпаемый резерв пролетарской социалистической революции, образование таких партий — есть историческое событие. Это означает, что и там накопляются силы передовых рабочих, которые поведут угнетенные массы к победе международной революции. За этот год сильно выросли громадные национальные движения среди угнетенных народов, движения, которые объективно являются ударом в грудь международному капиталу. Нарастающие восстания в Индии, Китае, Египте разрушат само существование буржуазного режима.

Время работает на нас. Крот истории хорошо роет. Если, товарищи, иным из нас, присутствующих в этом зале, доведется прожить хотя бы еще пять лет,— не будем просить пока большего,— и встретить десятилетие Октябрьской революции, то мы увидим, что то, что мы сделали до сих пор, было только детской игрушкой.

Мы увидим, как содрогнется мир под влиянием бесчисленных восстаний, как десятки и сотни миллионов угнетенных людей поднимутся против империализма. Мы увидим, как красное знамя коммунизма окажется в руках не только небольшого, хоть и героического меньшинства, но сотен и сотен миллионов угнетенных людей, сотен и сотен трудящихся, которые овладеют миром.

Да здравствует международная революция! Да здравствует российский пролетариат, который положил начало этой революции, который, погибая и падая под беспощадным перекрестным огнем неприятеля, понимал, что он борется не только за свою страну, но и за дело международного пролетариата.

Русские рабочие — интернационалисты в лучшем смысле слова. Рабочие России, в частности рабочие Петрограда, после пережитых пяти лет не смели мечтать о лучшей награде, как той, которую они получили сегодня.

Многие ли из вас, товарищи-питерцы, первых застрельщиков наших отрядов, первых борцов за Советскую власть, многие ли из вас, когда вы пять лет тому назад брали винтовку в руки и начинали строить первые слабые отряды Красной гвардии, многие ли из вас, когда вы ходили на эту неслыханную героическую борьбу, мечтали дожить до пятой годовщины, до принятия в стенах своего Совета IV Конгресса Коммунистического Интернационала? Теперь мы до этого дожили, и не может быть более великой награды.

14 Конгресс вдохнет новые силы в рабочих Петрограда и в рабочих всей России. Мы возьмемся за хозяйственное строительство нашей великой республики, мы покажем образец героизма не только на фронте гражданской войны, но и на фронте действительного восстановления социалистического хозяйства. Мы поможем нашим братьям сорганизоваться и дадим им возможность выждать и сорганизоваться, пока они смогут взять за глотку буржуазию и коленом придавить ей грудь. (Аплодисменты.)

Долой международную буржуазию. (Аплодисменты.)

Еще одно — долой ее агента — Второй Интернационал! Да здравствуют коммунисты всего мира! Да здравствуют поднимающиеся на новую борьбу миллионы рабочих, которые придут к коммунизму! Да здравствует Коммунистический Интернационал! (Пение Интернационала.)

15

II. Коммунистические партии и их состав​

Доклад Мандатной Комиссии​

(17 ноября 1922 г.).

Товарищи, как только состоялось постановление о созыве Всемирного Конгресса, президиум разослал всем секциям Коммунистического Интернационала план, определявший порядок избрания на Всемирный Конгресс и количество делегатов. План этот предусматривал участие на Конгрессе Коммунистического Интернационала 350 делегатов от 61 страны. Проверка мандатов прибывших товарищей была, согласно постановлению президиума, поручена временной комиссии, избранной 16 октября 1922 года и составленной из товарищей: Трилиссера, Пятницкого и Эберлейна. Впоследствии Расширенный Исполком окончательно сформировал комиссию по проверке мандатов, и к трем вышеуказанным товарищам прибавились т.т.: Тальгеймер (Германия), Кабакчиев (Болгария), Шефло (Норвегия) и Грамши (Италия).

Комиссия эта рассмотрела мандаты прибывших товарищей и при этом выяснилось, что большинство мандатов вполне правильно. Президиумом еще ранее было дано определенное указание, что всякий делегат обязан прибыть с особым мандатом, подписанным Центральным Комитетом его партии и снабженным партийной печатью. В большинстве случаев это предписание было исполнено.

Я сейчас сообщу вам соответствующие данные о численности прибывших делегаций и о количестве мандатов, признанных действительными. Затем я попрошу вас утвердить решения Мандатной Комиссии. Вместе с тем я сообщу вам, поскольку это окажется возможным, данные о числе членов отдельных партий. При этом я должен, однако, предупредить, что не все партии в состоянии точно указать число своих членов, ввиду того, что многим партиям приходится действовать в подполье.

Далее, я хочу указать, что число приглашенных делегатов зависит не только от количественного состава данной партии.

16 При распределении мандатов учитывалось также политическое значение данной партии при нынешних условиях революционной борьбы. Кроме того, обращалось внимание на политические и экономические особенности данной страны. Наконец, учитывалась также степень нелегальности партии, равно как и те преследования и притеснения, которым она подвергается.

Германская партия ныне насчитывает 226.200 чл., из коих 182.400 полностью уплатили членские взносы за последние 3 месяца. Приглашено было 20 товарищей, прибыло 23 товарища. Мандатная Комиссия предоставила всем 23 товарищам решающий голос. Мандаты их оказались в порядке.

Французская партия определяет число своих членов в 78.828 человек. Приглашено было 20 товарищей; прибыло 24. 23 товарищам был предоставлен решающий голос, одному — совещательный.

Итальянская партия насчитывает 24.638 членов. Приглашено было 20 товарищей. Прибыло 21. За всеми товарищами было признано право решающего голоса.

Р. К. П. насчитывает 324.522 члена. Данные эти относятся только к России. Украина, Белоруссия, Ближний и Дальний Восток ведут особый счет. Приглашено было 75 товарищей; все прибыли и всем был предоставлен решающий голос.

Чехо-Словацкая партия насчитывает 170.000 ч., из коих 125.000 полностью уплатили членский взнос за последние 3 месяца. Приглашено было 20 товарищей; прибыло 17; всем предоставлен решающий голос.

Кроме этих крупных партий с одинаковым числом голосов (20), были приглашены Интернационал Молодежи, насчитывающий 760.000 членов, и Профинтерн. Делегатам их предоставлен решающий голос. От обеих организаций прибыло по 20 делегатов. Мандаты их признаны действительными.

Английская партия определяет число своих членов в 5.116, из коих, правда, по нашим сведениям, полностью уплатили членский взнос только 2.300. От английской партии было приглашено 10 делегатов; прибыло 7. Мандаты их признаны действительными.

Американская Коммунистическая партия насчитывает 8.000 членов. Приглашено было 10 делегатов; прибыло 9. 8-ми делегатам предоставлен решающий голос, одному — совещательный. Из Америки прибыли, кроме того, представители «Worker Party» (Раб. партии), насчитывающей 20.000 членов. Прибыло 3 делегата; им предоставлен совещательный голос. Кроме того, из Америки прибыли представители организаций негров; они сообщили, что их организация насчитывает около 500 членов. Прибыло 2 товарища. Они допущены к участию на Конгрессе с совещательным голосом.

17 Польская Коммунистическая партия определяет число своих членов в 10.000 человек, из коих около 7.000 полностью уплатили членские взносы. Что касается польской партии, то следует помнить, что она работает в условиях полной нелегальности. Приглашено было 10 товарищей; прибыло 20. Все они допущены к участию на Конгрессе с решающим голосом.

Украинская Коммунистическая партия определяет число своих членов в 80.000. Приглашено было 10 товарищей; прибыло 15. 10 товарищей допущено с решающим голосом, 5 — с совещательным.

Японская Коммунистическая партия насчитывает 250 членов и 800 товарищей, которые изъявили желание поступить в партию, но по обычаю японской партии должны до принятия в партию пройти кандидатский стаж. Из Японии было приглашено 6 товарищей, из коих прибыло 4. Всем 4-м товарищам предоставлен решающий голос.

Норвежская партия определяет число своих членов в 60.000. Приглашено было 6 товарищей; прибыло 5. Всем им предоставлен решающий голос.

Коммунистическая партия Юго-Славии насчитывает 80.000 членов. Приглашено было 6 товарищей. По прибытии товарищей начались значительные разногласия по поводу распределения мандатов. Центральный Комитет выдал 6 мандатов; по этим мандатам прибыло, однако, только 4 товарища. Зато прибыло 2 других товарища, которые были приглашены президиумом, ввиду предполагавшегося рассмотрения на Конгрессе царящих в партии разногласий. Конгрессом уже избрана комиссия по юго-славскому вопросу. Оба товарища, которые, как и все приглашенные президиумом лица, были допущены на Конгресс лишь с совещательным голосом, протестовали против этого и потребовали, чтобы им было предоставлено право решающего голоса. Мандатная комиссия отклонила это притязание. Товарищи ссылаются, однако, на то, что на выборах членов делегации в Центральном Комитете кандидатура одного из прибывших товарищей была отклонена 4-мя голосами против 4-х, а кандидатура другого — 3-мя против 5-ти. По мнению мандатной комиссии, дело не вызывает никаких сомнений: оба товарища не были избраны. Однако, ввиду крайней важности юго-славского вопроса и значительного обострения партийных разногласий, Мандатная комиссия предоставила решение вопроса президиуму. Президиум рассмотрел это дело и постановил предоставить обоим прибывшим товарищам решающий голос. При этом, однако, президиум подчеркнул, что это решение отнюдь не предопределяет его отношения к спору в юго-славской партии и что разрешение спора может быть вынесено только политической комиссией. Об этом товарищам было сообщено особой резолю-

18 цией. Ввиду изложенного, мы также просим признать мандаты этих товарищей действительными.

Болгарская Коммунистическая партия насчитывает 40.000 членов. Приглашено было 6 делегатов; все прибыли. Мандаты признаны действительными.

Финляндская Коммунистическая партия насчитывает 25.000 членов, из коих 20.000 полностью уплатили членские взносы. Приглашено было 6 делегатов; прибыло 7. Мандаты их признаны действительными.

Испанская Коммунистическая партия имеет приблизительно 5.000 членов. Приглашено было 3 делегата; прибыло 4. 3-м делегатам предоставлен решающий голос, одному — совещательный.

Румынская Коммунистическая партия насчитывает около 2.000 членов. Приглашено было 4 делегата; прибыло 3, которые все допущены на Конгресс с решающим голосом.

Шведская Коммунистическая партия насчитывает 12.143 члена. Полностью уплатили свои взносы за последнюю четверть 7.843 человека. Приглашено было 6 товарищей, которые все допущены на Конгресс с решающим голосом.

Латвийская Коммунистическая партия насчитывает 1.500 членов. Приглашено было 6 делегатов; явилось 8 делегатов. 6 были допущены с решающим голосом и 2 — с совещательным.

Швейцарская Коммунистическая партия насчитывает 5.200 членов. Приглашено было 3 товарища; явилось 3. Все допущены на Конгресс с решающим голосом.

Австрийская Коммунистическая партия насчитывает 16.000 членов. Приглашены были 3 товарища; прибыло 6. 4 делегата были допущены с решающим голосом и два — с совещательным.

Голландская Коммунистическая партия имеет 2.500 членов. Приглашен был один делегат; явилось 4. Один товарищ получил решающий голос, 3 — совещательный.

Бельтийская Коммунистическая партия определяет число своих членов в 517. Приглашен был 1 делегат. Он допущен с решающим голосом.

Китайская Коммунистическая партия определяет число своих членов в 300 человек. Из них 180 полностью уплатили членский взнос. Приглашено было 3 делегата. Прибыл 1 и допущен с решающим голосом.

Индийская Коммунистическая партия не может указать число своих членов, так как товарищам приходится работать в подпольи. Приглашено было 4 делегата; прибыл 1. Он допущен на Конгресс с решающим голосом.

19 От Ирландской Коммунистической партии были приглашены 3 делегата; явились 4. 3 делегата допущены с решающим голосом и 1 — с совещательным.

От Азербайджанской Коммунистической партии были приглашены 2 делегата; прибыло 3. 2 допущены с решающим голосом, один — с совещательным.

Грузинская Коммунистическая партия определяет число своих членов в 18.811. Приглашено было 2 делегата; прибыло 3. 2 делегата допущены с решающим голосом, 1 — с совещательным.

Литовская Коммунистическая партия насчитывает 1.000 членов; 500 из них полностью уплатили членские взносы. Приглашен 1 делегат; явилось 2. За обоими признано право решающего голоса.

Эстонская Коммунистическая партия насчитывает 2.800 членов. Приглашено было 2 делегата; явилось 3. 2 допущены с решающим голосом, 1 — с совещательным.

Датская Коммунистическая партия определяет количество своих членов в 1.200, из коих 780 полностью уплатили членские взносы. Приглашено было 2 делегата; явилось 3. 1 допущен с решающим голосом, два — с совещательным.

Персидская Коммунистическая партия насчитывает 1.000 членов. 500 полностью уплатили членские взносы. Приглашено было 2 делегата; явилось 3. 2 делегата допущены с решающим голосом, 1 — с совещательным.

В Турции в настоящее время имеются 2 партии, а именно: Константинопольская партия и Ангорская партия. Ангорская партия насчитывает 300 членов; приглашено было 2 делегата; прибыло 6. 2 делегата допущены с решающим голосом, 2 допущены в качестве гостей и 2 не допущены. О Константинопольской партии сведений не имеется. Приглашено было 2 делегата; прибыло 3. Двум предоставлен решающий голос, одному — совещательный.

Австралийская Коммунистическая партия насчитывает 900 членов. Из них 750 полностью уплатили членские взносы. Приглашено было 2 делегата; явилось 4. 2 допущены с решающим голосом и 2 — с совещательным.

Аргентинская Коммунистическая партия имеет около 3.500 членов. Приглашено было 2 делегата, явилось 2. Оба допущены с решающим голосом.

Южно-Африканская Коммунистическая партия определяет число своих членов в 200 человек. 100 полностью уплатили членские взносы. Приглашен был 1 делегат; прибыло 2. Одному делегату был присужден решающий голос, другому — совещательный.

Явайская Коммунистическая партия. Число членов трудно установить. Партия, повидимому, имеет

20 около 1.300 членов. Приглашен был 1 делегат. Явился 1 товарищ с решающим голосом.

Канадская Коммунистическая партия — 4.800 членов. Приглашен был 1 делегат; прибыло 3; одному делегату предоставлен решающий голос, 2-м — совещательный.

Португальская Коммунистическая партия — 2.900 членов; членские взносы уплатили 1.702 члена. Приглашен был 1 делегат, явилось 2. 1-му делегату предоставлен решающий голос, 1-му — совещательный.

Чилийская Коммунистическая партия. Около 2.000 членов. Приглашен был 1 делегат. Товарищ прибыл лишь вчера вечером; мандат его еще не рассмотрен.

Урагвайская Коммунистическая партия. Около 1.000 членов. Приглашен был один делегат. Допущен 1 делегат с решающим голосом.

Бразильская Коммунистическая партия. Около 500 членов. Приглашен 1 делегат. Он допущен с решающим голосом.

Мексиканская Коммунистическая партия. Около 1.500 членов. Приглашен был 1 делегат. Он допущен с решающим голосом.

Армянская Коммунистическая партия. Приглашен был 1 делегат; явилось 2. Один товарищ допущен с решающим голосом, другой — с совещательным.

Хивинская Коммунистическая партия. Приглашен был 1 делегат, который еще не прибыл.

Бухарская Коммунистическая партия. Приглашен был 1 делегат; один допущен с совещательным голосом.

Монгольская партия. Около 1.500 членов. Приглашен был 1 делегат; явился 1. Ему предоставлен совещательный голос, так как Монгольская партия еще не примкнула к Коммунистическому Интернационалу.

Корейская Коммунистическая партия. Приглашен был 1 делегат; явилось 4 делегата. Внутренние разногласия в Корейской партии, однако, настолько сильны, что не удалось установить, кто собственно является представителем и каких именно Коммунистических партий и групп. Ввиду этого, 2 товарища были допущены в качестве гостей, а 2 товарища вовсе не были допущены.

Исландская Коммунистическая партия. Около 4.000 членов, которые, однако, и по сей день плывут по меньшевистскому фарватеру. В партии все же имеется коммунистическая фракция в 450 человек. Эта фракция была допущена. Прибыл 1 делегат. Ему был предоставлен совещательный голос.

Фиумская Коммунистическая партия определяет число своих членов приблизительно в 150 человек.

21 Делегат ее находится в пути. Он еще не прибыл, но будет допущен с правом совещательного голоса.

От Палестинской Коммунистической партии был приглашен 1 делегат. Этот товарищ также находится в пути.

Белорусская Коммунистическая партия насчитывает около 5.000 членов. Приглашен был 1 делегат; он допущен с решающим голосом.

Греческая Коммунистическая партия. Приглашен был 1 делегат. Товарищ, однако, еще не прибыл.

Венгерская Коммунистическая партия. Приглашены были 3 делегата; 7 делегатов были назначены президиумом Интернационала и допущены мандатной комиссией с правом р€шающего голоса, так как Венгерская Коммунистическая партия работает в условиях полной нелегальности, и серьезную работу в самой Венгрии еще не удалось наладить.

Кроме того, был приглашен 1 делегат от Туркестана. Этот товарищ прибыл и получил совещательный голос.

От Уйгурской Секции Туркестанской Коммунистической партии явилось 3 делегата. 1 делегат был допущен с совещательным голосом, 2 — в качестве гостей.

От Крымской Коммунистической партии прибыл 1 делегат. Он допущен с совещательным голосом.

От Горской Республики прибыл 1 делегат. Ему предоставлен совещательный голос.

Египетская партия прислала также 1 делегата, который и был допущен с совещательным голосом.

Кроме того, допущены с совещательным голосом: одна представительница Женского Интернационала и 1 представитель Межрабпомгола.

Вот главнейшие данные о Коммунистических партиях, приглашенных на Конгресс и представленных на нем.

Всего на Конгресс было приглашено 350 делегатов; явилось же 394. Из них 340 делегатам предоставлен решающий голос, 48 делегатам — совещательный; 6 товарищей допущены в качестве гостей.

Кроме того, особое приглашение на Конгресс от президиума Интернационала получили 5 делегатов Итальянской Социалистической партии. Эти 5 делегатов прибыли и допущены с совещательным голосом.

Кроме того, были приглашены 3 товарища, принадлежащие к Чехо-Словацкой оппозиции. Они прибыли и допущены с совещательным голосом.

2 товарища были приглашены к участию в работах программной комиссии; они тоже допущены с совещательным голосом.

22 Далее, были приглашены 2 французских товарища — Фроссар и Кашен. Оба товарища еще не прибыли, но, судя по последним телеграммам, находятся в пути.

Приглашен еще 1 товарищ из Норвегии, который, однако, тоже еще не прибыл, так что из числа этих особо приглашенных товарищей до сих пор прибыли 10. Они все допущены с совещательным голосом.

Кроме того, для участия в аграрной комиссии прибыл один представитель от Америки. Он тоже допущен с совещательным голосом.

Затем я хочу вам вкратце сообщить о некоторых отводах, сделанных мандатной комиссией.

Заграничное бюро Персидской Коммунистической партии прислало 2-х делегатов. Это заграничное бюро уже более ½ года тому назад было распущено Коминтерном. Несмотря на это, оно, по-видимому, продолжает существовать, судя по тому, что оно прислало сюда 2 делегатов, которые, однако, не были допущены мандатной комиссией.

Некоторые затруднения вызвало также признание мандатов Австрийской Коммунистической партии. Из Австрии прибыли 3 товарища с мандатами, выданными в Вене 17 и 19 октября. Один из этих товарищей 19-го числа выехал из Вены. 22-го октября мы получили от Австрийской партии телеграмму, которой эти 3 мандата объявлялись аннулированными и все мандаты предоставлялись представителю партии в Исполкоме, товарищу Грюну. В телеграмме пояснялось, что Австрийская партия не обладает достаточными денежными средствами, чтобы оплатить издержки, связанные с поездкой 3-х делегатов в Москву. Несмотря на эту телеграмму, все 3 делегата, однако, прибыли. Таким образом, оказалось, что, с одной стороны, товарищ Грюн обладает 3-мя мандатами, а с другой — кроме того, имеется 3 делегата, снабженных вполне действительными мандатами Центрального Комитета партии. По предложению 4-х австрийских товарищей, мандатная комиссия постановила признать мандаты первых 3-х товарищей действительными и 4-му товарищу также предоставить решающий голос, так что Австрийская партия представлена на Конгрессе 4-мя делегатами.

Восточная Секция Международного Женского Секретариата, представленная руководительницей Секции тов. Каспаровой, просила о предоставлении ей мандата с правом решающего голоса. Это было, однако, отклонено.

В общем, в тех случаях, когда оказывалось несколько делегатов с вполне действительными мандатами, мандатная комиссия при предоставлении решающего или совещательного голоса руководилась следующими соображениями: решающий

23 голос предоставлялся в большинстве случаев тем товарищам, которые непосредственно прибыли из данной страны; совещательный же голос предоставлялся тем товарищам, которые уже более или менее продолжительное время пробыли в Москве.

Кроме того, по предложению президиума, на Конгресс были допущены с правом совещательного голоса делегаты, приехавшие на Конгресс Профинтерна, и в качестве гостей — делегаты Конгресса Молодежи, оказавшиеся уже в Москве. То же самое относится и к делегатам Конгресса по кооперации, из коих, однако, два делегата были допущены с правом решающего голоса, так как вопрос этот включен в порядок дня Конгресса, и оба товарища должны поэтому участвовать в работах комиссии.

Вот тот отчет, который Мандатная Комиссия поручила мне сообщить вам. От имени Мандатной Комиссии прошу вас признать мандаты действительными и утвердить решения Мандатной Комиссии.

24

III. Деятельность Исполкома Коминтерна​

Доклад т. Зиновьева​

(9 ноября 1922 г.).

Товарищи, прежде всего перед мною стоит задача представить вам отчет о деятельности нашего Исполкома за период между III и IV Конгрессами; во-вторых, мне придется говорить о дальнейшей работе Коммунистического Интернационала. Таким образом, мой доклад разделяется на две части.

Голые факты и цифры, касающиеся деятельности Исполкома за эти 15 месяцев, изложены мною в специальной статье, отпечатанной на всех языках. Поэтому я к ним возвращаться не буду. Нам нужно рассмотреть два вопроса. Во-первых, правильно ли Исполком проводил в жизнь постановления III Конгресса; во-вторых, правильны ли были самые постановления: ибо теперь, по прошествии 15 месяцев, мы располагаем значительным материалом, которого у нас раньше не было.

Каково было в конце III Конгресса общее положение, определившее всю нашу политику? Непосредственно после III Конгресса стало ясно, что мировой капитал предпринимает общее, хорошо организованное систематическое наступление против рабочего класса. Рабочий класс в известной мере переходил к отступлению. Эти 15 месяцев нашей деятельности насчитывают целый ряд крупных и весьма серьезных забастовок во всем мире. Но при более близком ознакомлении с их результатами мы должны будем констатировать, что подавляющее большинство этих забастовок окончилось поражением рабочих. Ибо эти забастовки были вызваны исключительно наступлением капитала. Численность экономических организаций рабочего класса понизилась. Например, профессиональные союзы насчитывали в 1920 году около 25 миллионов членов, в 1922 году — 18 миллионов,— и я не уверен в том, что и эта цифра не преувеличена. Уже из этого одного видно, в каком тяжелом положении рабочий класс находился в рассматриваемый нами период.

Не следует также недооценивать положение, создавшееся именно в это время в Советской России. Вы, вероятно, помните, что непосредственно после окончания III Конгресса выясни-

25 лась неизбежность у нас великого голода. Это еще не было ясно во время III Конгресса, но немедленно после его окончания мы должны были от имени Исполкома Коминтерна обратиться к рабочему классу всего мира с просьбой поддержать русский пролетариат в этот голодный год. Это событие повлекло за собой крупные политические последствия. Вам известно, что нам часто ставят в упрек, будто бы Интернационал является лишь орудием Российской Советской Республики. Ведь так утверждают даже некоторые «друзья». Несомненно, что между первой пролетарской Республикой, борющейся против буржуазии, и коммунистической партией, существует и должно существовать весьма тесное и серьезное взаимодействие. С нашей коммунистической точки зрения ясно, что Коммунистический Интернационал имеет весьма важное значение для Советской России, и наоборот. Было бы смешно спрашивать, кто из обеих сторон подвергается использованию, кто является субъектом и кто объектом? Ибо здесь речь идет о тесно связанных между собой фундаменте и крыше одного и того же здания.

Положение, в котором мы находились в истекшем году, было широко использовано нашими врагами для борьбы против идеи пролетарской диктатуры вообще. Весь II-й Интернационал пытался сделать голод в России исходной точкой для целой кампании против Коммунистического Интернационала.

Пользуясь этим событием, они пытались придать своей кампании по возможности шумный характер: Коммунистический Интернационал является, мол, лишь орудием Советской Республики.

Несомненно, что Российская Советская Республика представляет собой политический фактор столь крупного международного значения, что каждый должен с ней считаться. Весь вопрос заключается в том, по какую сторону баррикады занять позицию. Приведу лишь один свежий пример,— письмо вождя Английской Рабочей Партии, г-на Клайенса. Я полагаю, что большинство из вас читало это письмо. Г-н Клайне, один из известнейших вождей последних лет, обратился к Советской Республике с ныне опубликованным письмом. В этом письме Клайне предлагает Советской Республике по возможности скорее утвердить известный договор с г-ном Уркартом, дабы повысить шансы Рабочей Партии на происходящих ныне выборах. При этом г-н Клайне заявляет, что он говорит не только от своего собственного имени, но и от имени всех своих коллег. Англия переживает крупную эпоху капиталистического и империалистического развития. Выборы же эти находятся в тесной связи с положением Советской России. Рабочая Партия, одна из важнейших или даже важнейшая партия II-го Интернационала, не могла не учесть этого, и она заняла определенную позицию. Но на чьей стороне? По какую сторону бар-

26 риклады? На стороне г-на Уркарта, на стороне буржуазии. Поэтому мы считаем, что когда II-й Интернационал укоризненно говорит 3-ему: «вы всегда идете рука об руку с Российской Советской Республикой, вы являетесь лишь орудием этой Республики»,— то мы можем на это ответить: «вы тоже не игнорируете Советскую Россию, вам тоже приходится занять по отношению к ней определенную позицию, но позиция эта сводится к попытке использовать первую пролетарскую республику не в интересах пролетариата, а в интересах буржуазии».

Итак, мы уже сказали, что голод в Советской России послужил для II-го и 2½ Интернационалов исходной точкой для очень оживленной и энергичной кампании против всех партий III Интернационала, и мы должны открыто признать, что эта кампания имела известный успех. В простом рабочем, который наглядно видел, что в первой Советской Республике действительно голодают, что жизнь рабочих и крестьян очень тяжела, в беспартийном рабочем, не прошедшем политической школы, такие впечатления могли вызвать известное разочарование в революции вообще. Это вполне понятно, хотя и очень прискорбно. При том положении, в котором находились рабочие массы после окончания войны, это было совершенно неизбежно. Конечно, со стороны наших противников было бессовестно пользоваться этим,— ведь они-то отлично знали причину этого голода. Они знали, что предатели из II и 2½ Интернационалов, вся тактика империализма, были главными виновниками. Но, впрочем, было совершенно ясно, что II-й Интернационал в своей борьбе против нас должен был использовать такое положение, что он и сделал.

Итак, в истекшем году положение Коммунистического Интернационала, как и положение первой Советской Республики, было довольно тяжелое, при чем наши бессовестные враги из II и 2½ Интернационалов пытались этим воспользоваться, и не без успеха.

Забастовки, как я уже говорил, были вызваны наступлением буржуазии. Я не буду обременять ваше внимание таблицами,— это можно сделать и в брошюре. Я только остановлюсь на одной стране, имеющей для нас особое важное значение в вопросе о едином фронте, именно — на Франции. Французские товарищи были самыми резкими противниками тактики единого фронта. Теперь положение несколько изменилось, но я думаю, что наши французские друзья совершенно иначе отнеслись бы к тактике единого фронта, если бы они в своей резкой критике Коммунистического Интернационала приняли в расчет цифры, которые я сейчас приведу. Во Франции забастовки наступательного характера, т.-е. забастовки, начатые рабочими с целью улучшения своего быта, повышения заработной платы и т. д., обнаруживают такую последовательность: в 1915 году, т.-е. во время войны, в наступательных забастов

27 ках участвовало только 8 тысяч французских рабочих; в 1916 г. (тоже еще во время войны) — 37.000; в 1918 году — 131.000; в 1919 г. — 1.053.000; в 1920 г. — точнее в первую половину этого года — 628.000. Но после этого движение внезапно начинает идти на убыль. Во второй половине 1920 г. в наступательных забастовках участвовали только 57.000 рабочих, а в 1921 году, который нас как раз интересует, только 9 тысяч. С другой стороны, в течение первых 8 месяцев 1921 года, 160.000 французских рабочих находились в состоянии оборонительной забастовки. Что это означает? Это означает, что в 1921 — 22 году наступление капитала достигло наибольшего напряжения, что французский рабочий класс должен был ограничиться лишь оборонительными забастовками, что для наступательных у него уже не было силы, ибо по всей линии наступление вела уже буржуазия.

Мне кажется, что во Франции, как и в других странах, это положение имело решающее значение для тактики единого фронта. Если бы наши французские друзья учили эти цифры и внимательнее следили за развитием забастовочного движения в своей собственной стране, то они, я думаю, с самого начала в значительной мере отказались бы от своей оппозиции по отношению к единому фронту.

Таково было общее положение уже в самом начале истекшего периода нашей деятельности. При этом, III Конгресс впервые установил резкую демаркационную линию, с одной стороны, по отношению к так называемым левым течениям, в роде Г.К.Р.П. и полуанархистских групп, с другой стороны, по отношению к правым элементам. Я напомню о группе Леви, о которой у нас много говорилось и на III Конгрессе. Я напомню об Итальянской социалистической партии, о которой говорилось не меньше на том же Конгрессе. Мы тогда увидели, что образование истинно-коммунистических партий только начинается. III Конгресс завещал нам великий лозунг — «к массам», и в резолюции о тактике он формулировал нашу задачу в смысле привлечения на нашу сторону большинства рабочего класса и мобилизации социально наиболее важных слоев пролетариата.

Из этих условий общего положения вытекает лозунг единого фронта, впервые сформулированный нашим Исполкомом в декабре 1921 года.

Товарищи, я думаю, что теперь, после двух расширенных пленумов Исполкома (являвшихся, в сущности, двумя маленькими мировыми конгрессами), события уже достаточно созрели, чтобы даже во Франции коммунисты, равно как и синдикалисты, прекратили свою оппозицию по отношению к тактике единого фронта, и что, таким образом, на этом Конгрессе нам не придется слишком много говорить об этой тактике. Ясно, что наш Исполком поступил правильно, провозгласив в декабре

28 1921 года лозунг «к массам» и перейдя, при создавшемся положении, к тактике единого фронта. В сущности, вся наша тактика была не чем иным, как практическим приспособлением тактики единого фронта к конкретным условиям отдельных стран. И я должен сказать, что, по моему мнению, эта тактика останется без изменений в течение ближайшего года или даже в течение ближайших лет.

Тактика единого фронта была, в сущности, первой попыткой международной кампании, предпринятой Исполкомом в крупном масштабе. Вам известно — ведь, об этом говорилось неоднократно,— что Коммунистический Интернационал должен быть Интернационалом активным, Интернационалом действия, централизованной мировой Коммунистической Партией и т. д. В принципе все это совершенно верно, и мы должны на этом настаивать. Но для того, чтобы провести это в жизнь, нам еще предстоит много лет работы. Довольно легко принять резолюцию, в которой говорится, что мы должны организовывать международные выступления,— гораздо труднее осуществить ее на практике. Даже предпринятая нами тотчас же после III Конгресса попытка провести в международном масштабе неделю Коминтерна,— попытка, принципиально ничем не отличающаяся от мероприятий II-го Интернационала,— даже эта попытка нам не удалась, потому что наши партии еще слишком разнородны, потому что они в некоторых случаях еще не коммунистичны и еще не успели изжить свою социал-демократическую закваску, потому что наши организации еще очень несовершены, потому что всякое международное выступление сопряжено с большими затруднениями. За истекший год мы пытались провести ряд международных кампаний, например, кампанию в пользу Помгола или в связи с процессом эс-еров. Но наибольшее значение имеет кампания в пользу осуществления тактики единого фронта. И здесь я должен открыто признать, что она натолкнулась на весьма серьезные препятствия. Мы еще подробно поговорим об этом в связи с другими пунктами порядка дня.

Выяснилось, что некоторые группы нашего Коммунистического Интернационала хотят внести в III Интернационал слишком много от практики II-го Интернационала. Мне кажется, товарищи, что мы не можем воздержаться от протеста против того, что произошло во Франции. В тот момент, когда Коммунистический Интернационал должен был проявить себя, как централизованная мировая организация пролетариата, когда с помощью тактики единого фронта была предпринята грандиозная кампания против II-го Интернационала, в этот момент в наших рядах должна была господствовать, если не железная, то, во всяком случае, простая пролетарская дисциплина, а этого не было. И я должен сказать, что поведение Французской и отчасти Итальянской партии послужило препятствием для

29 предпринятой нами международной кампании. Нам следовало бы учесть это и принять соответствующие меры, ибо при всем политическом значении этой кампании она все же не принадлежала к числу тех, которые захватывают сотни тысяч товарищей, и если даже при такой кампании мы наталкиваемся на препятствия, то мы имеем основание опасаться, что, в случае наступления более трудных времен, нам, тем более, придется встретиться с подобными препятствиями.

Мне кажется, товарищи, что самое лучшее будет, если я в своем отчете о деятельности Исполкома буду рассматривать каждую страну в отдельности. При этом я должен сделать одно общее замечание: чем больше старых социал-демократических элементов было принято в наши ряды, тем сильнее сказывались в нашей партии пережитки центризма и социал-демократизма вообще. Вы ясно увидите это из моего краткого обзора.

Начну с Германии. Германия находилась в центре почти всех наших дискуссий на III мировом Конгрессе. Как вам всем известно, положение германской партии было тогда довольно тяжелое. Наши враги говорили о полном распаде, и даже некоторые из наших друзей слишком уж поддавались впечатлению временных затруднений, нависших над братской Германской партией. Исполком гордится, что ему удалось оказать братской Германской партии известную поддержку при разрешении этого тяжелого кризиса. Мне кажется, что мы можем с полным основанием и без боязни преувеличения сказать, что наша Германская партия является на этом Конгрессе одной из самых крепких, организованных (конечно, относительно) и политически-сознательных партий. Это должно послужить для нас утешением, ибо мы знаем, что в настоящий момент некоторые из наших крупнейших партий также находятся в весьма затруднительном положении. Например, Французская партия вызывает величайший пессимизм среди многих участников Конгресса. Мне кажется, что, ссылаясь на пример Германской партии, мы можем обнадежить Конгресс и сказать, что если он станет на правильный путь, то можно будет помочь Французской партии и снова поставить ее на ноги. Политическое положение в Германии безусловно революционно и благоприятно для единственной существующей в Германии истинно-революционной партии, т.-е. для нашей Коммунистической Партии.

Слияние Независимой Соц. Парг. и Германской Соц. Парг., которое мы предсказывали еще в Галле, стало совершившимся фактом. Я до сих пор помню, как в Галле, после знаменитого исторического голосования, мы сказали в нашем последнем слове, что для правых теперь остается только один путь, путь к социал-демократии. Эти слова вызвали большое негодование, упрек в бессовестной демагогии и т. д. Но не нужно было быть

30 пророком, чтобы предвидеть это: было совершенно ясно, что те, кто не желает перейти к коммунизму, должны в эту эпоху гражданской войны стать социал-демократами. Теперь это стало совершившимся фактом. Я думаю, что этот факт имеет положительную ценность для революционного движения. Товарищ Ленин был прав, говоря в своей приветственной телеграмме Конгрессу, что объединение II-го и 2½ Интернационалов составляет шаг вперед в революционном движении. Чем меньше фикций, чем меньше обмана и иллюзий — тем лучше для рабочего класса. Я думаю, что мы в Германии в ближайшем будущем почувствуем, что это объединение действительно является для нас шагом вперед. Для таких старомодных революционеров в Германии, как старый Ледебур, останутся теперь — мы это знаем совершенно определенно — только две дороги: или с коммунистами, или с социал-демократами. Германский пролетариат убедится в этом через несколько месяцев.

Задавая себе вопрос, какие партии лучше всего применили на практике тактику единого фронта, надо сказать, что это были Германская и Чешская партии,— конечно и это лишь относительно. Нам много раз приходилось констатировать, что Германская партия не всегда в достаточной мере подчеркивала самостоятельность нашей собственной тактической линии, в то время, как для нас во всей тактике единого фронта главным моментом является сохранение свободы коммунистической агитации. Это не всегда удавалось, но в общем Германская партия вполне правильно применяла эту тактику. Такие забастовки, как забастовка железнодорожников в Германии, были классическим примером правильного применения тактики единого фронта; в то же время эта забастовка дает пример того, как из каждой экономической забастовки может вырасти политическая. Я прочитал в одной статье в немецком журнале «Интернационал», что IV Конгресс должен ясно установить, каковы перспективы развития событий в Германии. Предстоит ли в Германии эпоха обостренной экономической борьбы или обостренной политической борьбы? Такая постановка вопроса совершенно неправильна. Наступает эпоха обостренной экономической борьбы и в месте с тем обострение политической борьбы. Забастовка железнодорожников совершенно ясно и определенно показала, что в данной обстановке почти каждый экономический конфликт превращается в политический конфликт.

Вы знаете о начавшемся теперь движении фабзавкомов, которому, несомненно, предстоит большое будущее. Социал-демократы обвиняют нашу партию в том, что она хочет созвать съезд фабкомов, чтобы таким образом поставить Германию перед совершившимся фактом, как это сделали в 1917 г. созывом съезда Советов большевики (которые, однако, тогда уже свергли господство буржуазии). Однако, германская партия,

31 к сожалению, еще не заслуживает этого упрека или, скорее, комплимента. Коммунистическая партия в Германии, к сожалению, еще недостаточно сильна, чтобы сделать то, что сделали большевики. Все же эта кампания будет иметь чрезвычайно большое значение,— она послужит началом кристаллизации.

Численно наша партия в Германии не очень выросла. Вообще характерное явление, наблюдавшееся в этом году, заключается в том, что партии, политическое влияние которых в массах усилилось, не возросли в той же мере численно. Это вызвано различными причинами, как, напр., безработицей, бедственным положением рабочих, которые не могут уплатить ничтожного членского взноса. В то же время имеются и причины политического характера. Лучше всего это можно видеть в Германии. Никто не станет отрицать, что политическое влияние нашей Германской партии весьма заметно усилилось. Тем не менее, число ее членов не особенно возросло. Я сказал однажды на съезде Р. К. П., что Германская партия должна поставить своей задачей довести число членов до миллиона. Но достигнуть этого будет нелегко. Я не хочу сказать, что пролетарская революция должна быть отложена до тех пор, пока мы не наберем этого миллиона. Я помню, что, напр., Российская партия в тот момент, когда вспыхнула пролетарская революция, насчитывала самое большее 250.000 членов: таким образом, Германская партия уже теперь относительно больше, чем Российская в 1917 г. Но мы можем быть уверены, что процесс разложения Германской социал-демократии будет протекать быстро. Мы чувствуем, что решающие события в Германии могут произойти гораздо раньше, чем ожидают многие из нас. В нашей Германской партии есть разногласия, много их еще нужно преодолеть. Так, например, мы видели, что в вопросе о программе на последнем заседании Центрального Комитета не было полного единомыслия. Но если сравнить теперешнее движение с положением партии 14 месяцев тому назад, то мы должны будем признать, что Германская партия сделала колоссальный шаг вперед. Если события не вводят нас в заблуждение, то дорога Российской пролетарской революции проходит через Германию. Таким образом, оздоровление нашей Германской партии имеет первостепенное политическое значение. В Германии мы имеем дело только с двумя партиями: группе Ледебура мы предсказываем, что через несколько месяцев она будет или с коммунистами, или превратится в круглый нуль. Подождем развития событий. Ясно, что в Германии перед нами только две значительные партии, и будущее принадлежит нашей партии.

Организационная связь Исполкома с Германской партией была лучшей, чем с какой-либо другой партией; этим не сказано, что она была идеальной. Было много дефектов отчасти по вине Исполкома, отчасти по вине Германской партии. Но

32 все же связь была довольно крепка, и почти ни одно политическое событие не прошло без обмена мнений между Исполкомом и Германской партией.

Перехожу к Франции. О ней мы еще сможем поговорить особо. Но я не могу обойти ее в общем докладе. Несколько месяцев тому назад я написал статью «Рождение Коммунистической партии». Там я говорил, что рождение Коммунистической партии — дело очень трудное. И вот, товарищи, если присмотреться к событиям во Франции, как они развиваются после Парижского Конгресса, приходится сказать, что рождение Коммунистической партии во Франции еще труднее, чем можно было предвидеть. Здесь перед вами конкретизируется выставленная мною формула: чем больше социал-демократических элементов мы восприняли из старой партии, тем больше трудностей нам придется преодолеть. Это же вы увидите и на примере Норвегии, а, может быть, и других стран. Во Франции к нам сразу примкнуло большинство старой партии, и теперь нам нужно немало времени, чтобы извлечь все недуги, вызванные этим фактом. Важнейший политический вывод, сделанный Исполкомом и его представителями, многие из которых, как, например, Эмбер-Дро провели во Франции почти полгода, заключается в том,— это нужно сказать открыто,— что большое количество коммунистических элементов мы должны искать в рядах лучшей части синдикалистов,— коммунистов-синдикалистов. Это, быть может, странно, но это так.

Традициями французского рабочего движения объясняется тот факт, что теперь, в 1922 году, после того, как Коммунистическая партия существует там уже два года, мы все же вынуждены констатировать следующее: значительное число коммунистов, которые составят лучшую часть нашей будущей Коммунистической партии, пока еще находятся вне Коммунистической партии, в рядах профессиональных организаций. И я думаю, что одна из важнейших задач нашего Конгресса и французской комиссии должна заключаться в том, чтобы привлечь к нам эти действительно пролетарские, действительно революционные и по существу коммунистические элементы. Традиции во Франции таковы, что на партию смотрят, как на партию политиканов. И необходимо, к сожалению, сказать и это — такой взгляд не лишен оснований. (Внимание, внимание).

На III Конгрессе мы слишком мало критиковали Французскую партию. Она была слишком молода, и нам приходилось на этом Конгрессе заниматься другим. Это, быть может, также была ошибка Исполкома, с этим можно согласиться, но факт остается фактом: слишком мало критиковали Французскую партию мы на III Конгрессе, и это послужило ей во вред.

Еще три или четыре месяца тому назад вожди Французской партии занимали по отношению к Исполкому позицию кри-

33 тиков слева. Они критиковали тактику единого фронта, обвиняя Исполком в излишнем оппортунизме. Я не знаю, многие ли из членов Коммунистического Интернационала были так наивны, чтобы поверить, что критика Французской партии действительно исходит слева. Я думаю, что лишь немногие члены Коммунистического Интернационала этому поверили. Но все же хорошо, что это время теперь осталось позади.

Французская партия не сумела применить тактику Коммунистического Интернационала в стране, где события особенно настойчиво диктовали ее применение. Я уже привел несколько цифр относительно забастовок во Франции. Эти цифры показывают, что, если бы партия обладала чутьем действительных движений масс, действительных пролетарских движений, она почувствовала бы также необходимость единого фронта, и тотчас же приняла бы эту тактику за исходный пункт своего воздействия на массы. Буржуазия во Франции ведет планомерную борьбу против 8-мичасового рабочего дня, и я должен вам открыто сказать, что Исполкому не удалось побудить нашу Французскую партию начать планомерную контр-атаку. Наша попытка открыть во Франции кампанию в смысле единого фронта в защиту 8-мичасового рабочего дня не имела успеха.

Я напомню о последней всеобщей забастовке, которую мы наблюдали во Франции. Здесь также нужно открыто сказать всю правду. Мы привыкли к тому, что в 1918 году чуть не каждый день объявлялась всеобщая забастовка, хотя никто этих забастовок не замечал. Это были худшие дни синдикализма, и я думаю, что одна из важнейших задач нашей партии должна была бы заключаться в том, чтобы искоренить эту традицию. К сожалению, наша партия сохранила эти худшие традиции вплоть до настоящего времени: всеобщая забастовка, к которой были призваны французские рабочие несколько недель тому назад, была объявлена под давлением ничтожной кучки анархистов. Наша газета «Юманите», самая большая рабочая газета во Франции, была использована для того, чтобы призывать рабочий класс к забастовке в момент, когда наша партия совсем не была к этому подготовлена. Теперь мы должны сделать все необходимые выводы из этой уже закончившейся забастовки; мы должны добиться того, чтобы отныне во Франции никогда не могли повториться подобные вещи. Рабочий класс находится в трагическом положении. Нельзя допускать, чтобы наша партия, являющаяся секцией Коммунистического Интернационала, давала свое согласие на такие забастовки, и тем самым принимала столь тяжелую ответственность на себя и вместе с тем на нас.

Французская партия на своем Конгрессе еще раз единогласно одобрила 21 пункт. Я немного забыл эти пункты и сегодня прочитал их еще раз. Первое условие этих 21 пунктов заключается в том, чтобы печать была действительно коммуни-

34 стической. Я должен открыто признать, что во Франции этот первый пункт 21 условия еще не выполнен. «Юманитэ» стремилась стать коммунистической газетой, но пока еще не является таковой. Она пользуется весьма широким распространением имеет за собой много выдающихся заслуг в некоторых областях,— это необходимо признать,— но это еще не коммунистическая газета, и IV Конгресс должен начать с того, чтобы на деле осуществить по крайней мере этот первый пункт 21 условия. Я надеюсь, что это нам и удастся.

Во Французской партии, как вы знаете, в настоящее время имеются 3 главных и 2 второстепенных течения. Я не буду их характеризовать каждое в отдельности. В общем, они представляют собой следующую картину: во-первых, группа центра. Раньше мы говорили о ней, что это именно центр, а не центристы. Но это было, пожалуй, слишком снисходительно по отношению к французским товарищам. Они не центристы до конца, но сильный налет центризма приходится констатировать. Таким образом, здесь налицо и то, и другое — и центр, и центризм. Мы должны теперь попытаться сохранить центр и выставить за дверь центризм. Это по большей части вожди, перешедшие к нам из старой партии, имеющие большие заслуги перед Коммунистическим Интернационалом, но не могущие до сих пор стряхнуть с себя социал-демократического Адама. Кто прочтет последние передовицы т. Марселя Кашена о профсоюзах, тот должен будет сказать, что эти статьи немногим лучше, чем статья, написанная Верфейем,— которого мы исключили на Парижском Конгрессе.

Второе течение — серединное, это — группа Рену. Мы должны сказать, что здесь есть много хороших пролетариев; многие из них искренно критиковали тактику единого фронта, считая ее оппортунистической, но в конце концов убедились в правильности нашей тактики и перейдут к нам.

Третье течение — истинно-коммунистическое. Мы готовы полностью признать все, что они сделали. На Парижском Конгрессе они совершили большие ошибки.

Я лично считаю эту отставку наших ответственных левых товарищей грубой ошибкой, но нужно все же сказать, что моральная поддержка Коммунистического Интернационала принадлежит этой группе, и мы окажем ей эту поддержку.

Эта группа начала борьбу за единый фронт; она сделала при этом, быть может, много ошибок, но она была единственной, которая действительно защищала марксистскую тактику единого фронта во Франции и привела к ее победе.

Я должен заявить, основываясь на первых переговорах с этими товарищами, что мы убедились в возможности избегнуть раскола, и, само собой разумеется, что Коммунистический Интернационал сделает все, чтобы действительно его избегнуть. Но на этом примере мы ясно видим, с какими трудностями

35 происходит рождение Коммунистической партии. Примите во внимание, товарищи, что французская партия не провела еще ни одного единственного массового выступления; подумайте, что нам придется пережить, когда такое массовое движение произойдет. Я напоминаю вам, что подлинная дифференциация в Германской Коммунистической партии наступила только тогда, когда дело дошло до выступления. (Возглас с немецких скамей: «Правильно»). Можно спорить о том, била ли эта дифференциация дурной или хорошей, но она наступила лишь тогда, когда произошло выступление, Безусловно, выступление было целительным бальзамом для партии. Оно ее спасло и вылечило, но оно было также исходным пунктом для новой дифференциации. Не следует пророчествовать, но когда во французской партии дело дойдет до настоящего массового выступления, при котором вопрос будет итти о жизни и смерти, тогда ми переживем настоящую дифференциацию в этой партии, лишь тогда мы увидим, кто действительно достоин принадлежать к Коммунистической партии.

По моему мнению, задача IV Конгресса отнюдь не в том, чтобы осторожно проходить мимо всего этого, как это делал III Конгресс, а в том, чтобы ясно высказать то, что есть, и, тем самым, оказать моральную поддержку тем товарищам, которые являются подлинными коммунистами. Это не значит, что мы хотим исключить других товарищей из Интернационала, но мы должны им ясно показать, что нужно, чтобы стать настоящим коммунистом.

Я перехожу к Италии. Французский пример можно было бы смело включить в школьный учебник тактики коммунистических партий и Коммунистического Интернационала. Но если когда-нибудь действительно будет выработан элементарный учебник тактики коммунистической партии, то я думаю, что важнейшую главу этого учебника, самый главный пример для него, даст Италия. Она не является классической страной коммунистического движения, и все же мы видим, что многое там разыгрывается с такой классической необходимостью, как ни в какой другой стране.

Мы видим, что Италия стоит на пороге революции. Осенью 1920 г. Италия представляла собой одну из вершин коммунистического движения. Наше разногласие с Итальянской партией состояло тогда не в том, что мы говорили итальянским товарищам: вы должны во что бы то ни стало немедленно произвести революцию. Коммунистический Интернационал никогда не говорил этого Итальянской партии. Рассуждая теоретически, вполне возможно, что, если бы наша партия взяла власть в Италии осенью 1920 г., то там повторился бы венгерский пример. Я не утверждаю, что это было неизбежно; я не знаю, была ли бы возможной блокада. Я даже сомневаюсь в этом, но это не было исключено. Возможно, что

36 если бы мы захватили власть в Италии в 1920 году, мы пошли бы по тому же пути, что и в Венгрии. Мы никогда не требовали от итальянских товарищей, чтобы они во что бы то ни стало произвели революцию.

Может быть, было вполне правильным не брать власти в этот момент. Если бы большинство стало на эту точку зрения, то мы были бы не вправе порывать с Итальянской социалистической партией из-за этого вопроса.

Разрыв произошел не из-за того, что она не хотела брать власть. Мы стояли тогда на такой точке зрения: обстановка революционная, нужно готовиться ко всем возможностям и, в первую очередь, нужно устранить реформистов, чтобы создать действительно революционную партию. Поэтому мы требовали исключения тех, кто саботировал революцию; но Коммунистический Интернационал отнюдь не требовал от Итальянской партии, чтобы она подняла восстание осенью 1920 г. и взяла власть в свои руки. Противоположное утверждение исторически неправильно. Вы знаете, что Дарогона сейчас открыто признал, что реформисты оставались в партии, чтобы предотвратить революцию. Поэтому-то их и нужно было исключить. Дело шло лишь о подготовке партии к возможности революции, а не о том, чтобы там немедленно была произведена революция.

Как вы знаете, большинство Итальянской партии не выполнило нашего требования об исключении реформистов.

Оно не хотело подготовить революционную партию, не хотело разрыва с этими агентами буржуазии. Это выражение «агенты буржуазии» вызвало много шуму; когда мы в одной телеграмме назвали реформистов агентами буржуазии, наши друзья в Италии проливали кровавые слезы над моей бестактностью. Но после всего того, что Дарогона сам признал и открыто высказал, я думаю, что наименование реформистов агентами буржуазии является еще самым деликатным названием для этих господ. Я не знаю, как можно назвать их еще деликатнее. Итак, реформисты — эти агенты буржуазии — остались в Итальянской партии и сделали все возможное, чтобы погубить революцию и выдать рабочий класс контр-революции.

Среди итальянских товарищей спорят о том, что теперь собственно произошло в Италии: государственный переворот или комедия. Может быть и то, и другое. В историческом масштабе это — комедия. Через несколько месяцев создавшееся положение разрешится в пользу рабочего класса Италии, но в настоящий момент это вполне серьезный переворот, вполне серьезный контр-революционный акт. Итак, вина наших товарищей в Италии состоит не в том, что они в 1920 году в тот или иной момент не произвели революции, но их вина и в известном смысле их преступление заключается в том, что они оставили пособников буржуазии внутри партии и дали им

37 возможность произвести классическую измену и предать рабочий класс в руки фашистов.

Вы знакомы с той тактикой, которую Исполком применил в итальянском вопросе. Вы знаете, что на III Конгрессе много спорили о том, правильно ли мы действовали в Ливорно. Я думаю, теперь ясно, что мы действовали правильно как в Ливорно, так и в течение последнего года. Наша Коммунистическая партия в Италии во многих случаях действовала в итальянском вопросе против тактики Исполкома. Но я думаю, товарищи, что наша тактика была и осталась правильной, что мы должны были действовать так, как мы действовали, что мы должны были в тот момент, когда это было необходимо, с железной решимостью порвать с Итальянской социалистической партией, так как, если бы мы этого не сделали, мы погубили бы Коммунистический Интернационал. Но в тот момент, когда мы увидели, что члены Итальянской социалистической партии признали свою вину и хотят ее загладить, в этот момент мы должны сделать все, чтоб облегчить им возвращение в Коммунистический Интернационал. Совершенно ясно, что что бы ни произошло в ближайшие месяцы, большая часть рабочих, которые теперь еще примыкают к максималистам, будут принадлежать к Коммунистическому Интернационалу. И так как они будут с нами, мы должны сделать все, чтобы братски облегчить им возвращение к нам. Для этого мы и являемся Коммунистическим Интернационалом, для этого-то мы и существуем, чтобы в тот момент, когда часть рабочего класса, секция Коммунистического Интернационала, признала свое заблуждение и снова хочет прийти к нам, облегчить ей путь. Конечно, мы должны требовать гарантий, и мы потребуем их. Недопустимо повторение таких вещей, какие происходили в Италии. Коммунистический Интернационал должен иметь серьезную гарантию того, что там ничего подобного не повторится. Но вместе с тем мы должны сделать все, чтобы снова объединиться с этими товарищами.

Я слышал, что во Франции многие товарищи придерживались такого мнения: пожалуй, уж не так опасно порывать с Коммунистическим Интернационалом. Нас немного поругают, но на V или VI Конгрессе нас все же пригласят и объединятся с нами. При этом они имели в виду итальянский пример. Что это значит, товарищи? Те, кто так рассуждают, просмотрели одну мелочь, именно, что тем временем Итальянская партия почти погибла и что итальянский рабочий класс был предан в руки его злейших врагов — фашистов. Они рассматривают все дело только с личной точки зрения: сегодня меня ругают, но через год я все же смогу вернуться обратно и меня, пожалуй, примут. А то, что при этом гибнет партия, гибнет рабочий класс, является для них делом второстепенным. Я думаю, что такая точка зрения возможна только у отдельных лиц и немыслима для большинства Французской партии.

38 Урок Итальянской партии состоит не в том, что тот или иной вождь спорил с нами в течение двух лет и теперь прибыл в Москву,— это второстепенное дело. Вопрос о личностях не играет роли. Не в этом состоит урок Итальянской партии. Урок гораздо более глубок и заключается в следующем: кто отдал реформизму палец,— у того он заберет всю руку. И кто совершил такие ошибки, тот губит свою партию и причиняет величайший ущерб рабочему классу своей страны.

Нам придется объясняться не только с максималистами, но и с коммунистами Италии.

Наши мнения по многим вопросам расходятся. Они приняли программу, которая не является марксистской. Мы критиковали и отклонили ее. И подобные ошибочные воззрения глубоко коренятся в Итальянской партии. Налет абсентеопизма остался в коммунистической партии Италии. Наш друг Бордига имеет весьма большие заслуги в итальянском движении. Наши итальянские товарищи храбро боролись. Они сделали все, чтобы высоко держать знамя Коммунистического Интернационала в самых затруднительных положениях. Наш долг признать эти заслуги Итальянской партии, и, в первую очередь, заслуги тов. Бордиги. Но мы должны в то же время сказать, что мы все-таки серьезно расходимся во взглядах с Коммунистической партией Италии. Налет абсентеонизма в Итальянской партии остался. Бордига не выступает теперь в защиту антипарламентаризма,— он подчинился, но прежний дух остался. Это мы видели в новой программе партии и в вопросе о тактике единого фронта.

Что касается тактики единого фронта, руководящие круги Итальянской партии стоят еще на той точке зрения, что эта тактика допустима в экономической области, но недопустима в области политической. Это, по нашему мнению,— абсурд. Одно неотделимо от другого. Мы не сумели правильно применить в Италии тактику единого фронта. Лозунг рабочего правительства был выдвинут в Италии слишком поздно. Я лично сделал ошибку, не уступив тов. Бордига и не допустив открытую дискуссию по итальянскому вопросу на последнем расширенном заседании Исполкома. Это была ошибка. Нужна была открытая дискуссия.

Тем не менее, мы имеем в лице Коммунистической партии Италии один из храбрейших отрядов Коммунистического Интернационала, одну из лучших его партий. Именно в этот затруднительный момент выяснится, на что способна эта партия. Я читал сегодня нелегальное воззвание Коммунистической партии Италии и получил первое нелегальное издание центрального органа нашей партии. Это доказывает, что в самом тяжелом положении Итальянская партия не выпустила из рук оружия (шумные аплодисменты). Мы избрали итальянскую комиссию. Она должна будет изучить два вопроса: 1) объедине-

39 ние партии и 2) каким образом должны быть реорганизованы наши силы в эту эпоху фашизма. Мы не знаем, как долго продлится эта эпоха, но мы должны приготовиться к наихудшему.

Теперь — о Чехо-Словакии. В Чехо-Словакии Исполком — само-собой разумеется, с ревностной помощью самой Чехо-Словацкой партии — с успехом провел объединение. Во время III Конгресса мы имели две партии и несколько групп. Еще не было ясно, окажется ли возможным организовать одну сплоченную партию в этой стране, где национальная проблема играет большую роль. Это нам удалось.

В вопросе о профсоюзах мы сделали много упущений. Но тем не менее нашей партии в общем удалось привести под красное знамя большинство организованных в профсоюзы рабочих. Тактика единого фронта была применена Чехо-Словацкой партией, можно сказать, образцово. Следя за буржуазной прессой Чехо-Словакии, читая во враждебных нам органах сообщения о развитии событий, мы должны признать, что наша партия правильно маневрировала, что ей удалось привлечь на нашу сторону большие группы рабочих, принадлежавших враждебным организациям. Мы надеемся, что практическое применение тактики единого фронта в этой стране и в дальнейшем будет идти блестяще.

Как вам известно, существует пункт, в котором мы до известной степени расходимся во мнениях с Чехо-Славацкой партией (возможно, что эти разхождения имеются и в интернациональном масштабе,— это мы увидим). Речь идет об исключении так наз. оппозиции. Мы назначили комиссию, которая займется этим вопросом. Но я не могу отказаться от мотивировки нашей точки зрения в этом вопросе. Чехо-Словацкая братская партия на своей партийной конференции исключила за нарушение партийной дисциплины 7 членов центрального комитета, в том числе бывшего председателя Штурца. Это явилось совершенно неожиданным для Исполкома, мнение которого не было запрошено. Исполком счел своим долгом тотчас же аннулировать это постановление, откуда, однако, еще не следует, что оппозиция была права. Исполнительный комитет разделяет точку зрения большинства партии. Мы не хотим называть эту оппозицию левой оппозицией, и мы не намерены оказывать ей политическую поддержку, но мы думаем, что исключение было произведено чересчур поспешно, и что последнее средство еще не было применено. В разгаре полтинки была сделана попытка сравнить вину этой группы с виной г. Леви.

Вина ее состоит в том, что она выпустила воззвание, несмотря на запрет центрального комитета. Это несомненно является шагом, который не мог быть одобрен с точки зрения коммунистической партийной дисциплины. Но сравнивать это нарушение дисциплины с поступком Паула Леви — неправильно. Леви предал рабочий класс в тот момент, когда наши братья

40 расстреливались. В этот момент Пауль Леви написал брошюру для германского прокурора. Это было предательством рабочего класса, на которое может быть только один ответ: исключение из партии. Но то, что сделали товарищи в Чехо-Словакии, хотя и являлось тяжелым нарушением дисциплины, но не имело совершенно ничего общего с предательством. Мы должны приложить все усилия, чтобы удержать эту группу в рядах партии, но, конечно, под условием, чтобы нарушения дисциплины впредь не повторялись, чтобы принятые постановления действительно проводились в жизнь. Мы должны иметь дисциплинированную партию, но мы не можем с такой легкостью исключать даже самую маленькую группу рабочих до тех пор, пока не доказано, что были испробованы все пути к соглашению. А это в данном случае не доказано. Мы надеемся, что товарищам, которых мы пригласили, ясно, что Исполком пригласил их не для того, чтобы приветствовать их криками «браво» и сказать им: «вы можете попирать ногами дисциплину». Напротив того, товарищи приглашены, чтобы сделать попытку ввести их в партию и сказать им, что дисциплина — это святая-святых в партии. Если окажется, что товарищи не в состоянии соблюдать пролетарскую дисциплину, тогда, конечно, ничего нельзя будет сделать. То, что постановит Конгресс, будет законом и для этой группы товарищей.

Острота положения усугубляется еще благодаря тому, что мы имеем в Чехо-Словакии уже 600.000 безработных. Нищета рабочего класса ужасна, и недовольство рабочего класса велико. Массы ожесточены. Образовать теперь синдикалистскую группу, «коммунистическую рабочую партию» по образцу германской К. А. Р. Д. очень нетрудно, и оппозиция должна ясно понять, что она может образовать такую группу, и что последняя может прозябать, пожалуй, полгода, но что она лишь принесет вред рабочему классу и политически опозорит себя. Мы должны видеть вещи такими, каковы они в действительности. В такой стране, как Чехо-Словакия, с такой ужасающе высокой цифрой безработных, мы должны сделать все, чтобы предупредить образование особой Коммунистической Рабочей Партии. Коммунистический Интернационал должен сделать все, чтобы избежать этого. И я надеюсь, что это ему удастся.

Я перехожу теперь к норвежскому вопросу. Я уже раньше сказал, что, чем больше элементов мы получили из старого движения, тем с большими затруднениями связано нарождение подлинной коммунистической партии. В Норвегии мы получили почти всю старую партию, и там мы испытываем теперь большие затруднения, которые я не хочу скрывать. Положение тут приблизительно то же, что и во Франции. Существует, конечно, большая разница, но основная причина одна и та же. Во Франции мы переняли очень много традиций старой партии. В Норвегии живы сильные федералистические традиции, и прин-

41 цип организации очень своеобразен. Партия до сих пор базировалась на профсоюзной организации. Еще в Галле мы имели совещание с тов. Кирре Греп, вождем норвежской партии, и с другими товарищами, которые уже тогда обещали нам реорганизовать партию. Это до сих пор не сделано. До сих пор не изменили даже названия центрального органа. Газета партии и поныне носит название «Социал-демократ» (возглас: «слушайте, слушайте!»), и провинциальные органы партии также называются «Социал-демократ» (новые возгласы: «слушайте, слушайте!»). Как вы видите, уже давно пора и в этой стране принять необходимые меры и провести в жизнь требования Коммунистического Интернационала.

Мы не должны бояться заявить, что мы — Коммунистическая Партия. И все же у нас есть партии, которые еще не совсем сбросили с себя социал-демократизм. Мы родились из лона II Интернационала и переняли много его традиций, которые не могут быть выправлены в один день. Но если этот день продолжается несколько лет, то мы должны требовать ускорения этого процесса. В наших газетах в Норвегии мы можем прочесть статьи, в которых, например, оказывается поддержка шейдемановцам против германских коммунистов. В то же время мы имеем там синдикалистские пережитки в худшем смысле этого слова. Товарищ Транмель принадлежал прежде к I. W. W. и у него остались еще кое-какие синдикалистские традиции. Он не может понять необходимости дисциплины. В одной статье он пишет: «Дисциплина, дисциплина, я не могу терпеть этого слова. В нем есть нечто унизительное для достоинства свободного человека». И это говорит один из наших товарищей, не интеллигент плохого разбора, а честный искренний борец, принадлежащий к рабочему классу. Тем не менее, традиции сильнее его самого,— они настолько сильны, что могли довести одного из наилучших товарищей в Норвегии до таких заявлений. Там существует группа академиков, напоминающая французскую группу «Клартэ», эта группа издает журнал, отстаивая в нем те же принципы, что и группа Леви.

А наша партия терпит такую группу и не вмешивается. В этом году мы должны действовать решительно. Мы имеем здесь представителей меньшинства Норвежской партии, и мы твердо убеждены, что нам удастся единогласно, или по крайней мере, большинством голосов достигнуть необходимых результатов. Норвежские товарищи, вы должны уяснить себе, что Коммунистический Интернационал не может более мириться с положением, существовавшим до сих пор. Мы умеем ценить заслуги норвежской партии. Она срослась с рабочей массой. Она имеет товарищей, абсолютно преданных пролетарской революции. Но она должна окончательно освободиться от социал-демократических пережитков. Она должна, наконец, по-

42 нять, что она не может сделаться истинной коммунистической партией, пока не покончит со всеми этими пережитками.

Перехожу к Польше. В Польше мы имеем нелегальную массовую партию. Проблема координации легальной и нелегальной организации — очень важная проблема, и опыт последних лет показал, по моему мнению, что координация не так проста, как мы себе этот вопрос представляли. Русские коммунисты имели опыт 1905 — 6 г.г. Мы думали: где невозможна легальная партия, там должна быть проведена координация легальной и нелегальной организации, при чем руководство должно принадлежать последней. Но опыт различных стран показывает нам, что с этой координацией дело обстоит не так просто.

В Польше это было возможно, и в Польше это удалось. Там у нас имеется нелегальная партия, которая в то же время является, однако, и массовой партией. Там у нас нет почти ничего легального, имеется лишь маленький росток легальности. В Польше это возможно, потому что польская партия уже проделала революцию, потому что в 1905 г. она вела за собой рабочий класс, потому что руководящее ядро — нелегальное — уже однажды боролось в авангарде всего рабочего класса. Она пользуется всеобщим признанием. Она доказала свою пригодность в период революции. В Польше это удается; в других странах, как, например, в Америке, это значительно труднее, потому что там нелегальная партия еще не выступала на арене в качестве вождя всего рабочего класса, потому что там руководящие кадры не пользуются такой известностью. Там соотношения, координация между легальным и нелегальным совершенно иные.

В Польше, как я уже говорил, у нас имеется нелегальная массовая партия, партия старая, имеющая славное прошлое. И все же есть некоторые пункты расхождения между Исполкомом и польской партией и по весьма существенным вопросам,— аграрному, национальному и отчасти по вопросу об едином фронте. Аграрный вопрос мы обсудим особо с нашими польскими товарищами. В рядах наших польских товарищей долгое время брали верх, по моему, старомодные, почти социал-демократические взгляды по аграрному вопросу. Я напоминаю товарищам о позиции, занятой II Конгрессом по этому вопросу. Мы тогда выработали платформу и предложили, в целях привлечения на свою сторону крестьянства, обсудить проблему распределения земли. Мы натолкнулись отчасти на оппозицию со стороны итальянских социалистов. Теперь фашисты доказали, что они прекрасно умеют использовать такую программу в своих демагогических целях. Нам дорого обошлись заблуждения наших итальянских товарищей. Мы можем дорого поплатиться также и за заблуждения польских и других товарищей. К счастью, в польской партии замечается поворот,

43 и мы надеемся, что сговоримся с польской партией по аграрному вопросу и выработаем такую программу действия, которая будет обладать притягательной силой для крестьянства. Коммунистическая партия — рабочая партия, но это не должно означать, что она выставляет лишь рабочие требования: будучи партией рабочего класса, она в то же время умеет вести за собой в борьбе с буржуазией все угнетаемые слои населения.

Подобные же разногласия с польскими товарищами имели место по национальному вопросу. Надеемся, что и здесь разногласия изжиты.

Что касается вопроса об едином фронте, то лишь меньшинство, если не ошибаюсь, незначительное меньшинство польской партии было противником единого фронта. И все же представляет большую важность то обстоятельство, что и в одной из старейших партий возникла подобная оппозиция.

Мы убеждены, что польская партия сама должна изжить это разногласие и, по всей вероятности, его уже изжила. Но разногласия эти все же имели место и доказали, как затруднительно практическое применение тактики единого фронта.

О Балканах я скажу немного. Должен заметить, что наша балканская федерация плохо работает. Как балканская федерация, наша организация почти не существует. Съезды нерегулярны; я полагаю, мы должны настаивать, чтобы, в интересах усиления балканской федерации, болгарская партия уделяла этому вопросу больше внимания.

Несколько слов о Румынии. Наша обязанность в отношении румынских товарищей сказать Конгрессу, что эти товарищи, несмотря на все преследования, честно выполнили взятые на себя обязательства. Вам уже известно, что весь съезд Румынской партии — несколько сот товарищей — отправился в тюрьму прямо из зала заседания. Некоторые из них были расстреляны, другие и по сей день находятся в тюрьме. Социал-демократия заключила бессовестную сделку с буржуазией, направленную против этих коммунистических элементов,— тем крупнее заслуга наших румынских друзей, оставшихся и в этих трудных обстоятельствах верными знамени Коминтерна и достойно выполнивших свой долг и обязанность.

В Юго-Славии нам предстоит пережить кризис. Там тоже возникла проблема легальности и нелегальности. Проблема еще не разрешена. Мы стоим перед лицом крупных трудностей. Но мы видим, что и в Юго-Славии дело подвигается вперед. Началось новое движение в профсоюзах, и мы надеемся, что к нашей партии вернется ее былая сила. Разногласия, возникшие в Юго-Славии, будут еще обсуждаться в специальной комиссии.

В Англии, играющей чрезвычайно важную роль, развитие нашей партии идет крайне медленно. Быть может, ни в одной

44 другой стране коммунистическое движение не развивается так медленно, как в Англии. Проблема принадлежности нашей партии к Рабочей партии теперь уже разрешена в положительном смысле. Наша партия решила вступить в Рабочую партию. По-моему, специальная задача будущего Исполкома — уделять Англии больше внимания, чем это было раньше. Нам нужно заняться изучением Англии. Мы еще не знаем, каковы там причины медленного развития. Англия вообще не страна крупных массовых организаций. Вам известно, что там нет коммунистической партии, которая насчитывала бы большое количество членов. Там нет у нас ничего похожего на Германию. Там царят своеобразные традиции. Достойно примечательно, что, несмотря на крупную безработицу и великие бедствия, переживаемые английским пролетариатом, коммунизм развивается там поразительно медленно. Наблюдается застой, и мы имеем все причины уделять английскому движению больше внимания, чем мы делали это до сих пор.

Нам также удалось послать делегата в Америку, который пробил там довольно долго, и нам надлежит обстоятельно ознакомиться с опытом движения в целом. Крупнейшую трудность для американского движения представляет проблема координирования легальности с нелегальностью. Там положение совсем иное, чем в Польше, Юго-Славии, Финляндии и Латвии, где мы имели дело с революцией и где вожди рабочего класса уже успели проявить себя и быть признанными. Совершенно иное положение в Америке, где налицо имеется крупное профессиональное движение и где в коммунистической партии существуют резкие фракционные группы. Вот почему американская проблема особенно трудна и требует еще дальнейшего изучения.

В Австрии наша партия, вопреки всем трудностям, сделала довольно значительные успехи.

В Венгрии положение весьма плачевное. Я вижу здесь многих товарищей, которые энергично участвовали во фракционной борьбе и весьма энергично способствовали ухудшению положения. Да будет позволено мне немного проанализировать их перед лицом Комминтерна. Многие из товарищей, игравших руководящую роль в революции и имевших заслуги в прошлом, ныне сделали все возможное и невозможное, чтобы погубить положение и повредить Коминтерну. Исполком сделал в последнее время энергичную попытку положить конец всем этим раздорам. Я не хочу сказать ничего плохого об эмиграции. Мы знаем из истории, что эмиграция зачастую оказывает сильную помощь делу. Быть может, и итальянская партия будет вынуждена некоторое время иметь эмиграцию. Иногда мы приходили к тому убеждению, что эмиграция необходима. Но есть эмиграция и эмиграция. Бывают эмиграции, которым после поражения революции приходится изжить очень много тяжелого, но наши венгерские товарищи дали в этой об-

45 ласти столько, что уж стало невмоготу. Я полагаю, что IV Конгресс сурово и энергично скажет, что мы не только не хотим видеть повторения того, что видели, но не допустим даже и намека на нечто подобное. Несколько недель тому назад там в один только день было арестовано 170 коммунистов. Хотя коммунистическое движение в рабочем классе и идет там по восходящей линии, однако, положение нашей партии таково, что хуже и быть не может. В момент, когда рабочее движение находится в периоде подъема, когда буржуазия снова сотнями арестовывает наших товарищей, в такой момент наш долг изжить фракционные разногласия внутри эмиграции и образовать настоящую нелегальную партию.

Кстати, в Венгрии координация легального движения с нелегальным произойдет легче, потому что там коммунисты имеют серьезную традицию.

В Японии имеется маленькая партия, которая при содействии Исполкома объединилась с лучшими синдикалистскими элементами. Японская партия молода, но имеет крепкое ядро, и теперь ей предстоит выработать себе программу. Состоявшийся в Москве съезд партий народов Дальнего Востока имел громадное значение, в особенности для Японии, потому что здесь впервые имела место важная встреча с крупными деятелями японского движения.

Значительных результатов добились мы в Индии. Я могу сообщить, что работа наших товарищей увенчалась там успехом. (Товарищ Рой с группой близких друзей издает газету, которая проложит путь в Индию.) Нашим товарищам удалось получить доступ в газеты, проникнуть в профсоюзы и теперь они находятся по пути собирания коммунистических элементов Индии. Полагаю, что это — крупный шаг вперед.

В течение этого года у нас образовались более или менее сильные ядра в Турции, Китае и Египте. Конечно, не следует питать иллюзий,— это очень маленькие ядра, но все же это шаг вперед, и мы должны помогать тамошним товарищам проводить их двойную работу: во-первых, расширять ядро пролетарского движения, а, во-вторых, стать авангардом всего освободительного антибуржуазного движения.

Значительные успехи достигнуты в Австралии и в других странах.

Теперь я коснусь Профинтерна. Как вам известно, товарищи, в 1921 году Профинтерну пришлось пережить фазу, когда даже в одной из лучших партий — Германской — возникло направленное против него ликвидаторское движение. В Германской партии совершенно серьезно обсуждался вопрос, не является ли Профинтерн недоноском, не надлежит ли его ликвидировать и т. д. Происходило это несомненно под влиянием течения, возглавляемого Леви, но заражены этим были не только последователи Леви. Это было опаснейшим моментом для

46 Профинтерна. Само собой разумеется, что Исполком считал своей обязанностью бороться с ликвидаторским движением. Мы держались того мнения, что Профинтерн ни в коем случае не является доносчиком.

Теперь это течение и в Германии и, надеюсь, в других странах целиком изжито, и Профинтерну предстоят крупнейшие успехи. Можно предсказать, что в ближайшие годы, если не в ближайшие месяцы, Профинтерн добьется больших успехов. Амстердамцы, как вы знаете, хотят теперь ускорить раскол. Они произвели уже раскол во Франции и в Чехо-Словакии; в Германии мы накануне раскола профсоюзов. Наша задача и задача Профинтерна состоит, по нашему мнению, в борьбе с этой раскольнической тактикой. Нам нужно единство рабочего движения,— амстердамцам нужен раскол рабочего движения. Чем сильнее будет становиться наше влияние в профсоюзах, тем сильнее будут желать эти люди раскола профсоюзов, тем энергичнее должны мы с этим бороться. Мы должны в этом отношении сорганизоваться и попытаться предпринять встречные меры. Какие,— надлежит еще обсудить. Но если они вынудят нас выделиться в особую организацию, как вынудили уже во Франции, в Чехо-Словакии, мы должны своей пропагандой добиваться, чтобы те наши профсоюзы, которые родятся в результате этого раскола, родились бы с громким лозунгом единства на устах. Первый криκ наших новорожденных профессиональных организаций, родившихся как следствие исключения, должен быть: единство профессионального движения.

Когда австрийским, немецким и другим товарищам приходится организовать в общем масштабе или в пределах одной профессии союз, то первым их паролем должно быть: единство, борьба за единство профессионального движения. Во второй части моего доклада мне придется еще подробно говорить об этом.

Значительные успехи сделало наше движение в области кооперации и организации молодежи. Мне хотелось бы в особенности сказать еще несколько слов об Интернационале Молодежи. Перенесение Интернационала Молодежи в Москву оправдывало возлагавшиеся на него надежды, тогда как высказывавшиеся опасения оказались лишенными основания. Интернационал Молодежи работал хорошо. Правда, мы должны констатировать в некоторых странах уменьшение численности организаций, что является тревожным признаком. Германской молодежи, равно как и молодежи других стран, пришлось пережить тяжелые времена. Это указывает на общее тяжелое положение рабочего класса. Но, несмотря на все это, Интернационал Молодежи и движение молодежи остаются передовым отрядом Коммунистического Интернационала. После нашего Конгресса у нас состоится Конгресс молодежи, которому мы должны уделить величайшее внимание. Мы должны иметь в

47 виду, что для успеха борьбы наших организаций молодежи требуются новые методы. Мы должны стать огромным большинством Объединение II и 2½ Интернационалов нанесет социал-демократам особенно большой ущерб в области движения молодежи. Требуются новые методы, чтобы проникнуть в массы молодежи, ставшие несколько равнодушными. У нас найдется возможность сделать это.

Вот обзор нашей деятельности за 15 месяцев. Конечно, мы сделали много ошибок, и за эти ошибки вы должны критиковать нас, но мы хотим открыто сказать то, что есть, сказать, хотим ли мы сохранить 21 пункт, или нет. Наши товарищи во Франции, например, критиковали § 9, на основании которого был исключен из партии Фабр. Не думаю, чтобы нашелся хотя один товарищ, который сказал бы, что мы в этом случае неправильно поступили. Это исключение было абсолютно необходимо. Однако, часть французских товарищей высказала недовольство по поводу этого исключения. Эти товарищи говорят, что мы не имеем на это права, что мы слишком широко толкуем § 9. Конгресс должен сказать, имеем ли мы право применять § 9 так, как мы его применили в данном случае.

Коснемся еще одного вопроса. Исполком постановил, чтобы национальные конгрессы коммунистических партий в виде общего правила происходили после всемирного конгресса. Исключения допустимы. Я не стану настаивать на необходимости выяснения того, насколько это постановление было абсолютно необходимо. Но каков был его смысл? Смысл был следующий. Мы хотим быть централизованной всемирной партией. Мы хотим быть партией, управление которой централизовано. Мы хотим, чтобы Всемирный Конгресс был действительно решающей инстанцией для всех партий. Мы не хотим, чтобы Коммунистический Интернационал был просто сборищем всех партий. Это вызвало резкую критику во Франции.

Но что же показывает французский пример? Если бы Конгресс состоялся раньше и если бы мы решили созвать Конгресс ранее, что было бы этим достигнуто? Как я уже говорил, я не стану возражать, если вы захотите изменить это постановление. Я готов пойти на это. Но его смысл заключается в том, что мы должны оставаться централизованной всемирной организацией. Мы слишком небрежно проводили в жизнь 21 пункт. Если вы захотите сделать нам за это небольшую нахлобучку, то будете совершенно правы. 21 пункт надлежит проводить теперь значительно строже. Это не следует толковать в том смысле, что до сих пор мы ничего не сделали. Коммунистический Интернационал существует всего 3½ года. Товарищи, это слишком короткий срок для того, чтобы организовать в мировом масштабе наши коммунистические партии. Величайшее несчастье не в том, что мы были недостаточно строги; величайшим несчастьем было бы, если бы мы смотрели на 21 пункт,

48 как на клочок бумаги. Но, я думаю, настоящий Конгресс скажет, что Конгресс существует для того, чтобы проводить 21 пункт. Мы должны добиться того, чтобы стать действительно интернациональной мировой партией. В принципе мы всегда были сторонниками ее; нужно, чтобы она стала также действительностью.

Вот отчет о деятельности Исполкома за последние 15 месяцев. О тактике в будущем мне предстоит еще говорить.

Мы прежде всего должны обсудить следующие вопросы: международное экономическое положение, международное политическое положение и положение, создавшееся внутри рабочего движения отдельных стран.

Что касается первого вопроса, то, мне думается, нет необходимости на настоящем Конгрессе подвергать коренному пересмотру постановления III Конгресса. В моих тезисах я предлагаю, чтобы IV Конгресс просто утвердил тезисы т.т. Троцкого и Варги об экономическом положении, представленные III Конгрессу. Можно и должно констатировать, что развитие за последние 15 месяцев в основных чертах действительно подтвердило в общем эти тезисы; ход событий, действительно, оказался таким, каким его в общих чертах предвидели эти тезисы. Правда, мы наблюдаем временный подъем в Америке, Англии, Японии и Франции, бить может, и в некоторых других странах, но совершенно ясно, что это переходящее явление, и т. Варга прав, когда он в своей последней брошюре характеризует положение, как период упадка капитализма. То, что мы сейчас переживаем, это не один из периодических кризисов капитализма, но его окончательный кризис: это сумерки, это распад капитализма. Таким образом, несмотря на улучшение в некоторых странах, мировое экономическое положение остается прежним. Капитализм не в силах найти выход из создавшегося положения. Единственное спасение человечества, единственное спасение производительных сил — в социалистической революции. В этом смысле диагноз остается прежний, и мы спокойно можем повторить то, что было сказано III Конгрессом: «объективное положение остается революционным. Капитализм не может внутри самого себя найти те силы, которые помогли бы ему выйти из решающего кризиса всего капиталистического мира».

Далее, о международном политическом положении. В этой области также приходится констатировать, что противоречия обостряются с каждым днем, и международное положение остается объективно революционным. За последние 15 месяцев распад Антанты подвигался вперед огромными шагами. То, что произошло на наших глазах, это фактическая ликвидация Версальского мира, продолжающаяся безостановочно и ныне. Буржуазный пацифизм, имевший в лице Ллойд-Джоржа виднейшего своего вождя, совершенно обанкротился. Конференции

49 в Генуе и Гааге подтвердили банкротство этого буржуазного пацифизма. Избирательная борьба, происходящая сейчас в Англии, свидетельствует о небывалой безыдейности буржуазных партий. Эта схватка между старыми классическими буржуазными партиями в старейшей стране капитализма доказывает, что в их борьбе не осталось ни следа принципиальности. Мы являемся свидетелями полнейшего духовного упадка, борьбы отдельных кучек, которая подчеркивает то, что и без того было ясно, а именно,— полное банкротство буржуазного пацифизма и неспособность буржуазных партий к крупной идейной борьбе.

Борьба в колониальных и полуколониальных странах, являющихся одним из важнейших факторов того процесса, который мы называем мировой революцией, за истекшее время сильно обострилась. Мы видим, что в течение этого периода в целом ряде угнетаемых стран освободительное движение развивается все больше и больше, несмотря на все мероприятия империалистических правительств, и я думаю, что среди нас не может быть сейчас споров о том, что эта борьба, хотя она не носит социалистического и коммунистического характера, все же объективно продолжает оставаться борьбой против капиталистического режима. Широкое движение, которое мы наблюдали за это время в Индии и других колониальных и полуколониальных странах, отнюдь не коммунистично, но объективно оно представляет собою фактор первостепенной важности в борьбе против капиталистического режима.

Буржуазная демократия, сумерки которой мы могли наблюдать уже в течение нескольких лет, распадается с каждым месяцем все более.

Что означают события в Италии? Разве это не неслыханный удар по буржуазной демократии? Не была ли Италия одной из стран благословенной буржуазной демократии? Несомненно, была! Выступление фашистов, это — удар, нанесенный не только монархической идее, но и идее буржуазной демократии. Ущерб понес не только престиж итальянского монарха, который был фактически какой-то бандой устранен с политической арены; ущерб потерпел также весь режим буржуазной демократии. Нам должно быть ясно, что события, подобные совершившимся в Италии, это не местное явление. Неизбежный ход событий поведет к тому, что нам в других странах придется видеть те же явления, хотя, быть может, и в иной форме. Если фашисты удержатся в Италии, что для ближайшего времени вероятно, то совершенно несомненно, что подобные же явления обнаружатся также в Германии, может быть, и во всей средней Европе. Победа правительства Стиннеса в Германии по форме, быть может, не совсем будет сходна с тем, что мы видим в Италии, но по содержанию она может оказаться в кровном родстве с тем, что мы видим в Италии.

50 То, что переживает теперь Австрия, тоже весьма сходно с итальянским переворотом: это тоже удар по буржуазной демократии, которая в Австрии до сих пор отстаивалась не только буржуазными партиями и II Интернационалом, но также и 2½ Интернационалом.

В Чеко-Словакии приготовления к подобному же контрреволюционному перевороту в полном ходу, не говоря уже о Венгрии, на примере которой учились фашисты.

В Балканских странах, особенно в Юго-Славии, мы теперь видим те же явления, которые пришлось пережить Италии. Мы должны видеть положение таким, как оно есть. Это особенно необходимо для того периода, который не будет очень долговременным, но который станет периодом испытания для наших коммунистических партий. Быть может, во всей средней Европе наступит этот период переворотов, носящих в большей или меньшей степени фашистский характер, вследствие чего наши партии неизбежно должны будут перейти на нелегальное положение. Уже несколько месяцев тому назад Исполком через посредство посланных товарищей обратил внимание целого ряда наших важнейших партий на необходимость готовиться к нелегальному периоду, который мы видим теперь в Италии. Политическое положение, создавшееся к моменту IV Всемирного Конгресса, к сожалению, подтверждает это предсказание. Мы должны ясно видеть эту опасность. Я не хочу сказать, что это означает остановку мировой революции. Напротив, мы имеем здесь дело с революционизирующим процесссом. Процесс этот не прямолинеен, в нем могут возникнуть различные эпизоды. То, что мы видим в Италии, это акт контр-революции, но в исторической перспективе он означает обострение ситуации, созревание пролетарской революции в этой стране. То же самое можно сказать о пролетарском движении целого ряда других важных стран.

Итак, вообще говоря, международное политическое положение за истекшее время в значительной мере обострилось. III Всемирный Конгресс был совершенно прав, говоря, что не существует устойчивого равновесия в капиталистической Европе, и отмечая, что крупные события, парламентские конфликты, крупные забастовки и т. д. очень легко могут привести к революционным боям. Картина, которую мы в самых общих чертах нарисовали перед вами, показывает, что этот диагноз был абсолютно верен. Международное политическое положение обостряется, и то, что мы недавно видели на Балканах, весьма симптоматично. События, связанные с греко-турецкой войной, показывают, что призрак новой войны в течение некоторого времени был весьма осязателен. Более осязательным он не мог быть. Это была в сущности маленькая репетиция новой мировой войны. И в то время, как я произношу эти слова, мы стоим перед новым обострением этой проблемы, ко-

51 торое с легкостью может привести к крупным осложнениям. Насколько можно обозреть положение, сейчас дело еще не дойдет до войны. Однако, то, что мы пережили в связи с балканскими событиями, является в миниатюре предвестником событий, которые могут наступить и неизбежно наступят, если социальная революция их не предупредит и не вырвет из рук буржуазного государства возможность организовать новую войну.

Положение, стало быть, по-прежнему остается неустойчивым. Упадок капиталистического режима можно отметить также в области чистой политики. Вместе с тем, мы видим небывалое до сих пор укрепление политических позиций России, единственного революционного государства, которое держится уже пять лет.

Нам придется еще более подробно остановиться на новой экономической политике, когда мы перейдем к русскому вопросу. Поэтому я не стану забегать вперед и отмечу лишь то, что я сказал уже в начале моей речи. Мы пришли к убеждению, что новая политика представляет собой не случайное явление, возникшее вследствие слабости некоторых наших коммунистических партий, но нечто значительно более серьезное. Вы правы, когда, в качестве лучших друзей Советской России, говорите: если Россия вынуждена была прибегнуть к новой экономической политике, то это произошло лишь потому, что германские, французские и английские рабочие слишком слабы для того, чтобы свергнуть свою буржуазию. Это верно но одним этим положение еще не объясняется. Мы пришли к убеждению, что не только наша страна с преобладающим крестьянским населением, но, быть может, все или почти все страны с огромными массами пролетарского населения вынуждены будут в той или иной форме пройти через подобный политический фазис. Новый экономический курс — не только результат нашей слабости или слабости мирового пролетариата: он основан на действительном соотношении сил пролетариата, с одной стороны, и крестьян и мелкой буржуазии — с другой.

Конечно, крестьянство в такой стране, как Россия, иное, нежели в Германии. Однако, и в Германии, равно как и в других развитых капиталистических странах с многочисленным промышленным пролетариатом, рабочему классу придется в решающий момент провести целую систему мероприятий для того, чтобы нейтрализовать важнейшую часть крестьянства. Рабочему классу придется, следовательно, прибегнуть к целому ряду мероприятий, к которым вынуждены были прибегнуть мы в России. Как я уже сказал, нам еще придется говорить на эту тему в связи с русским вопросом.

Говоря о международном политическом положении, мы не можем не остановиться на таком первоклассном факторе, какой представляет собой Советская Республика. В момент, когда на одном полюсе происходит распад Антанты, когда колониаль-

52 ние и полуколониальные народи вступают во все более жестокие бои, когда на Балканах бродит призрак войны, и равновесие буржуазного мира начинает колебаться,— в этот момент Советская Республика укрепляется, создавая себе новую хозяйственную форму. Вследствие этого Советская Россия стала гигантским фактором мировой политики. Звезда первой пролетарской республики восходит все выше и выше. Благодаря этому, создается положение объективно революционное.

Наступление капитала — это международное явление, принадлежащее к числу революционизирующих факторов. Рабочий класс не смот еще задержать это наступление.

Многие признаки во Франции, а также в других странах говорят за то, что в ближайшее время в этой области наступит перемена. Рабочие готовятся к обороне, и они отобьют это наступление.

Я перехожу теперь к положению внутри рабочего движения. Важнейшее явление в этой области, это объединение II и 2½ Интернационалов, которое в ближайшем будущем станет фактом. В Германии объединение это уже совершилось, а вчера мы получили известие о подобном же объединении и в Швеции. Брантинг принял левых социал-демократов в свою партию. То, что произошло в Швеции и Германии, произойдет также в других партиях. Объединение, правда, еще не завершено организационно, но политически опо уже налицо. И здесь мы имеем факт величайшего исторического значения. II Интернационал — это враг рабочего класса. Что 2½ Интернационал растворяется в II и что процесс этот не происходит в обратном направлении, этого нет надобности подробно доказывать. Если это все-таки необходимо, то я лишь процитирую г. Мартова: он является одним из духовных вождей 2½ Интернационала и духовно превосходит многих своих товарищей. В последнем номере «Социалистического Вестника» Мартов пишет о проблеме II Интернационала следующее:

«Не нужно иллюзий! Механическое объединение обоих Интернационалов при настоящих условиях означает возвращение в реформистский II Интернационал тех партий, которые ушли из него в надежде создать совершенно иной Интернационал. Налицо поражение этих партий.»

Итак, Мартов совершенно ясно высказывает здесь свое мнение. Разумеется, под конец Мартов находит утешение для 2½ Интернационала. Он говорит: «внутри II Интернационала мы будем отстаивать марксизм». Но эти слова означают не что иное, как возвращение во II Интернационал, не что иное. как полное поражение 2½ Интернационала.

Итак, мы будем иметь дело с объединением реформистских Интернационалов. Это объединение ускорит теперь в небывалой степени темп расслоения рабочего класса. Мы также должны сказать: не надо иллюзий! Объединение II и 2½ Ин-

53 тернационалов означает теперь две вещи: прежде всего оно означает подготовку белого террора против коммунистов. Мировое политическое положение приводит к фашистским переворотам, к переворотам, в результате которых во главе с правительством оказываются люди вроде Стиннеса. Объединение II и 2½ Интернационалов является, с другой стороны, подготовкой небывалого еще раскола рабочего класса, который поведет к его ослаблению. Что касается первого вопроса, то нетрудно убедиться в том, что это объединение действительно подготовляет целый период белого террора против коммунистов. Не случайно во главе контр-революционного движения в Италии стоит теперь Муссолини, ренегат II Интернационала, бывший социал-демократ; не случайно и то, что в Германии во главе правительства стоят Эберт и Носке и что Польша возглавляется Пилсудским. Не случайно, что в таких странах, как Англия и Германия, II Интернационал играет решающую роль. Ведь в такой стране, как Германия, достаточно было бы перехода профсоюзов на сторону рабочих, чтобы радикально изменить положение. Итак, никаких иллюзий! Объединение это означает не что иное, как артиллерийскую подготовку белого террора против коммунистических партий.

Далее, объединение означает раскол рабочего класса. Мы отстаиваем сейчас единство профессионального движения, и делаем это не напрасно. Реформисты ясно видят, что у них уходит почва из-под ног. Исторически это неизбежно. При условии нормального процесса развития профсоюзы неизбежно целыми организациями перейдут в руки коммунистов. Реформисты чувствуют это. У них не плохой нюх. Они чувствуют это и понимают, что это неотвратимо. Они видят, что влияние коммунистов и вообще революционных групп на рабочий класс возрастает. Они ощущают это инстинктивно и пытаются этому противодействовать. Эти люди поступают так, как будто им дано буржуазией прямое задание разбить вдребезги профессиональные союзы. Они разбивают их прежде, чем уйти из них. Я не хочу сказать этим, что такое поручение им действительно было дано буржуазией. Вы знаете ведь, что в политике дело не обстоит так просто, чтобы, напр., Стиннес мог отправить вождям профсоюзов прямое письменное предписание. Но политически налицо предписание буржуазии: прежде, чем социалистические вожди уйдут, они должны разбить профсоюзы. Они хотят захлопнуть за собою двери профсоюзов так, чтобы при этом разлетелись вдребезги все стекла профессиональных организаций. Вот в чем суть дела.

Как я уже говорил, мы не знаем, когда этот процесс завершится, сколько лет или месяцев он будет длиться, но исторически он безусловно неизбежен, и это сознают наши «боги» из II Интернационала. Поэтому вы везде наблюдаете одно и то же явление, а именно: совершенно регулярную подго-

54 товку раскола в тот момент, когда они чувствуют, что рабочие массами переходят к нам. Они хотят ослабить рабочий класс и разбить вдребезги профсоюзы, чтобы в момент, когда мы добъемся господства в профессиональном движении, нам остались лишь осколки. Делая это, они, как уже сказано выше, выполняют как раз то, что сейчас нужно буржуазии. Мы имеем здесь предательство, равного которому еще никогда не было с 1914 г. Сейчас подготовляется совершенно планомерное предательство. Они хотят расколоть и раздробить рабочий класс, чтобы в тот момент, когда он должен быть готовым подняться против буржуазии, он оказался бы лишенным организационной силы, ослабленным и расколотым. Такова политика объединения II и 2½ Интернационалов Здесь речь идет не о маленьком эпизоде, не о какой-нибудь мелочи,— нынешний раскол представляет собой огромную проблему. Несмотря на все свои заблуждения, несмотря на предательство вождей, несмотря на все поражения, рабочий класс все же завоевал себе большую организацию в виде этих профессиональных союзов, объединяющих миллионы рабочих. В известный момент эта организация должна решить судьбу нашей борьбы, и вот, когда этот момент — в историческом масштабе — приближается, II Интернационал совместно с амстердамцами намерен совершить величайшее предательство по отношению к рабочему классу. Он пытается разбить вдребезги эту последнюю организацию — это последнее прибежище рабочего класса, чтобы мы, придя на смену социал-демократам, не получили ничего и оказались лишенными всякой действительной организации. Это — основной факт, с которым мы должны считаться. Таким образом, социал-демократам и амстердамцам суждено выступить в роли профессиональных раскалывателей рабочего класса, в роли людей, которые не только предают рабочий класс и наносят вред его политике, но и прямо разбивают в кучи его оружие и его организацию. Эта задача заполнит собою в ближайший период всю политику объединившихся ныне II и 2½ Интернационалов, и с этим совершенно новым фактом мы должны считаться. Итак, товарищи, наша тактика единого фронта является не только стратегическим шагом в борьбе против наших врагов. Конечно, мы имеем полное право и даже обязаны разрабатывать стратегические планы против наших врагов; но единый фронт продиктован всем историческим положением экономическим и международно-политическим положением, капитализма и ситуацией, создавшейся внутри рабочего движения. Если верно то, что я сказал вам о политике II и 2½ Интернационалов, если верно, что ею подготовляется для будущего тактика сознательного, планомерного раскалывания профессиональных союзов и рабочего класса, то из этого неизбежно вытекает тактика единого фронта, из этого следует, что именно

55 в силу указанных, а также многих других причин мы должны организовать противодействие этому плану II Интернационала.

В этом и заключается тактика единого фронта.

На III Конгрессе мы поставили себе задачу завоевать большинство рабочего класса. Исполнена ли эта задача? Нет, она еще не выполнена. Это мы должны ясно сказать. Влияние нашей партии во многих странах колоссально возросло. Но все же на нашем IV Конгрессе,— быть может и на V,— мы не в праве еще будем сказать, что мы завоевали большинство рабочего класса. Нам предстоит еще трудная работа привлечения этого большинства. При таком создавшемся положении тактика единого фронта, как уже сказано, является важнейшим орудием завоевания большинства рабочего класса. Нам должно быть ясно, что тактика единого фронта не есть лишь эпизод в нашей борьбе, но целый период, быть может, даже целая эпоха.

В зависимости от различных обстоятельств, нам придется, быть может, вносить в эту тактику изменения, но в общем и целом мы должны будем придерживаться этой тактики именно потому, что II Интернационал — это главный враг и главная опора буржуазии.

Экономически капитализм созрел для социализма. Мировое политическое положение может быть названо революционным. II Интернационал является главной опорой буржуазии. Без помощи II и Амстердамского Интернационалов буржуазия не может удержаться. Поэтому наше отношение ко II Интернационалу является вопросом не только внутрипартийной тактики, но вопросом и проблемой мировой революции, тактикой нашего класса в целом. Как я указал выше, вновь соединившиеся части II Интернационала будут в течение ряда лет сознательно стремиться к расколу и именно поэтому мы привлекаем на свою сторону большинство рабочего класса, если, пользуясь тактикой единого фронта, поведем планомерную борьбу против этих стремлений. Тактика эта, как указано, не эпизод, но эпоха.

Мы уже воспользовались этой тактикой и извлекли из нее некоторую пользу. Тактика единого фронта за истекший год уже доставила Коммунистическому Интернационалу большие преимущества. Об этом мы не должны забывать. Это не значит, что мы уже завоевали большинство. Если бы мы достигли этого, то мы имели бы почти все. Но мы уже добились многого; мы уже добились того, что в роли раскольщиков выступают перед лицом рабочего класса не коммунистические партии, но наши противники. Прежде рабочие придерживались несколько иных взглядов, что имело свои основания. Было время, когда мы в интересах всего рабочего класса должны были раскалывать старые социал-демократические партии. Мы оказались бы предателями рабочего класса, если бы не осуществили этого раскола. Был такой период, когда мы, чтобы завоевать

56 возможность сказать рабочему классу правду, должны были расколоть старые социал-демократические партии. Оставаясь в их рядах, мы были лишены этой возможности. Нам пришлось поэтому расколоть старую социал-демократическую партию, мы должны были создать сборный пункт для подлинного освободительного движения нашего класса, и эта задача была разрешена созданием коммунистической партии. Итак, был период, когда мы должны были терпеть, чтобы нас называли раскалывателями, когда мы должны были расколоть старую социал-демократическую партию. Иначе нельзя было. Иначе мы не смогли бы создать наш сборный пункт, иначе мы не могли создать орудие освобождения рабочего класса.

Однако, теперь наступил новый исторический период. Эту задачу мы уже выполнили. У нас есть коммунистические партии, правда, с остатками социал-демократии, с детскими болезнями, болезнями роста и всевозможными другими недугами, от которых мы теперь должны будем их вылечить. Но в настоящий момент на очереди стоит, прежде всего, привлечение в наши ряды большинства рабочих, спасение и завоевание профессиональных союзов, — этого важнейшего орудия в руках мирового пролетариата. Вот чем вызвана тактика единого фронта. Я надеюсь, товарищи, что на этом Конгрессе нам не придется слишком много спорить об этом вопросе. Во Франции последние могикане борьбы против единого фронта сложили оружие и при том, что самое важное, — не только французские коммунисты, но даже большая часть синдикалистов. приняли эту тактику. Вчера мы имели мимолетный разговор с нашими друзьями из Унитарной Генеральной Конфедерации Труда. На наш вопрос: «продолжаете ли вы возражать против единого фронта?» — они дали весьма краткий ответ: «Мы проводим тактику единого фронта». И всякий, кто следит за положением дел во Франции, отлично знает, что теперь там все, включая членов Ц. К. Унитарной Конфедерации, сознательно и планомерно применяют единый фронт, ибо иного пути нет. Потребности повседневной борьбы пролетариата побудили всех тех, которые желают отстаивать интересы рабочего класса, применять тактику единого фронта как в экономической, так и в политической области. Привлечение на нашу сторону противников единого фронта во Франции представляет собой большой успех, и этот успех доказывает, что мы сомкнули наши ряды и будем планомерно и сознательно применять нашу тактику.

Чем должен быть единый фронт и чем он не должен быть? Во всяком случае он не должен быть тем, что французы называют предвыборной комбинацией. Мы провели анкету об осуществлении тактики единого фронта, и эта анкета нам до известной степени удалась. Мы получили 300 — 400 ответов, и притом не только из центральных органов наших партий, но также

57 и от товарищей, которые вращаются непосредственно среди рабочих масс, которые живут и работают вместе с ними. Эта анкета теперь подвергнется обработке, и мы, вероятно, должны будем издать ее в виде книги, ибо она стоит того. Анкета показала, что наши товарищи далеко не всегда ясно представляют себе, что собственно означает тактика единого фронта. Как уже было сказано, она не может означать предвыборную комбинацию и не должна также приводить к организационному слиянию с социал-демократией. Ответы товарищей итальянской и французской партий доказали, что, как это ни странно, многие товарищи истолковывают тактику единого фронта, как готовность с нашей стороны слиться с социал-демократами. Это было бы величайшим преступлением. Любой из нас согласится скорее лишиться руки, чем объединиться с величайшими предателями рабочего класса, которые теперь являются нашими открытыми врагами и последней опорой буржуазии. Нет, не в этом заключается единый фронт! Единый фронт — это движение рабочих масс в их повседневной классовой борьбе. Единый фронт должен означать, что мы готовы совместно со всеми рабочими,— анархистами и синдикалистами, социал-демократами и христианскими социалистами,— вести борьбу против капитализма и капиталистов, повседневную борьбу за кусок хлеба, против сокращения заработной платы и упразднения 8-мичасового рабочего дня. Ради этого мы иногда миримся с необходимостью сидеть за одним столом с предательскими вождями. В этом, а не в чем-нибудь ином, заключается тактика единого фронта. Мне кажется, что этот вопрос уже разрешен для Коминтерна, и даже для той партии, в которой больше всего недоразумений, именно для французской.

Да, мы будем бороться также и за любое частичное требование рабочего класса. Сегодня мне показывали статью нашего бывшего товарища Гортера. Я эту статью не прочел целиком, и приведу из нее лишь одну цитату. Гортер пишет: «Мы должны бороться против всякой забастовки. Вы спросите: почему против всякой забастовки? Потому, что мы должны беречь наши силы для пропаганды, для революции». Далее Гортер пишет: «Нас осталось очень мало, наши силы, силы Германской Коммунист. Рабочей Партии, настолько незначительны, что мы должны концентрировать их не для забастовок, но исключительно для революции».

Это такая нелепость, что перед наивностью подобного политического деятеля опускаются руки. У него нет времени поддерживать рабочих в повседневной борьбе против буржуазии потому, что он должен поддерживать революцию в целом! Всякий, кто понимает нужды рабочего класса, кто не только субъективно предан ему, но и разбирается в его реальной жизни, кто работал в непосредственном общении с ним, от-

58 бросит подобное ребячество! Именно потому, что мы желаем бороться за пролетарскую революцию,— именно поэтому мы должны принимать участие в каждой забастовке, и, идя впереди рабочего класса, бороться за каждое частичное требование. Мы революционеры, но из этого не следует, что мы не должны понимать, насколько необходимо улучшение быта рабочего класса, хотя бы оно выражалось в капле молока для его детей. Мы противники реформизма, но не противники улучшения материального положения пролетариата. Мы отлично знаем, что при существующих капиталистических отношениях возможности в этом отношении очень ограничены: мы знаем, что только революция сможет внести существенное улучшение в быт рабочего класса, но мы знаем также, что нам удастся организовать рабочий класс только в том случае, если мы будем бороться за его частичные требования. В этом смысле мы отстаиваем единый фронт, в котором мы усматриваем не кратковременный эпизод, а длительный и неизбежный при существующих общественных отношениях период.

Лозунг рабочего правительства еще недостаточно выяснен. Тактика единого фронта применима почти во всех странах мира. Трудно было бы найти страну, обладающую многочисленным пролетариатом, в которой тактика единого фронта была бы неуместна. Эта тактика одинаково применима в Америке, Болгарии, Италии и Германии. При создавшихся в настоящее время повсюду условиях она имеет почти универсальное значение. Но этого далеко нельзя сказать о лозунге рабочего правительства. Этот лозунг ни в коем случае не может носить такой универсальный характер. Он имеет лишь ограниченное значение. Он может быть выдвинут только в таких странах, в которых проблема власти, проблема правительств стоит на первом плане как в парламенте, так и вне его. Несомненно, что в Америке в настоящий момент можно с помощью лозунга рабочего правительства вести успешную пропаганду, говоря американским рабочим: если вы желаете освобождения, то вы должны захватить власть в свои руки. Но из этого не следует, что при существующем в Америке соотношении сил лозунг рабочего правительства способен вызвать своего рода дуэль, как это было в Чехо-Словакии, как это может стать в Германии, как это было и может повториться в Италии.

Лозунг рабочего правительства не является таким же универсальным лозунгом, как тактика единого фронта. Лозунг рабочего правительства представляет собой известное конкретное применение тактики единого фронта при данных условиях. На этой почве можно легко впасть в ошибки. Мне кажется, товарищи, что мы должны бороться против попыток выдавать этот лозунг за безусловную необходимость, как будто мы обязательно должны пройти в каждой стране через рабочее правительство. Наоборот, я считаю, что поскольку в этой области

59 возможны предсказания, рабочее правительство может стать реальным фактом только в исключительных случаях, только при совершенно особых конкретных условиях той или иной страны. Итак, рабочее правительство будет лишь исключением, кроме того, отнюдь не следует думать, что нам предстоит пережить период наполовину мирного развития, благодаря рабочему правительству, которое освободит нас от тяжести борьбы. Рабочее правительство будет базироваться исключительно на парламентских позициях, которые ничего не стоят. Оно будет представлять лишь мелкий эпизод борьбы и не сможет предотвратить гражданскую войну. Это не должно означать, что при существующих условиях лозунг рабочего правительства неприменим. Но рабочий класс должен ясно понять, что рабочее правительство является лишь переходной ступенью. Нужно ясно заявить, что рабочее правительство ни в коем случае не избегнет гражданской войны. На этом нужно настаивать, ибо только когда мы поймем опасность этого лозунга, только тогда мы сможем спокойно пользоваться им, как орудием.

Конечно, и в тактике единого фронта скрываются известные опасности, на которые Исполком указал в своих декабрьских тезисах. Но наибольшую опасность она представляет тогда, когда она принимает форму рабочего правительства. Ибо в странах с парламентскими традициями, как, напр., во Франция, этот вопрос толкуется так, как будто для нас, марксистов, речь идет не о диктатуре пролетариата, а о чем-то другом. Но мы понимаем этот лозунг исключительно, как применение диктатуры пролетариата. Даже в случае образования рабочего правительства нам не избежать гражданской войны. В некоторых случаях она придает ей еще более острый характер.

Считаю необходимым сказать также несколько слов о фабрично-заводских комитетах. В моих тезисах этому вопросу посвящен специальный абзац. Я выдвигаю следующий тезис: та партия, которая на заводах не создала коммунистических организаций, коммунистических ячеек, не может иметь серьезного значения,— она не является серьезной коммунистической массовой партией. Далее я утверждаю: рабочая партия, которая еще не сумела организовать массовое движение фабрично-заводских комитетов, такая партия не является серьезной революционной массовой партией. Эти тезисы применимы почти ко всем крупным проявлениям рабочего движения нашего времени. Для нашего времени характерно, что в Германии, довольно быстро приближающейся к серьезным и решительным боям, фабзавкомы идут во главе движения. Обращаясь к другим странам, мы должны посоветовать нашим товарищам прежде всего приступить к организации коммунистических ячеек в предприятиях, во-вторых, поддержать движение фабрично-заводских комитетов. Многие из наших партий оставили этот совет невыполненным. На III Всемирном Конгрессе мы приняли великоле

60 ную резолюцию, составленную тов. Куусиненом и указывающую, как должна работать каждая коммунистическая партия, в чем заключается весь механизм этой работы, как должна происходить организация ячейки и т. д. Но следует сказать, что совершенно бесполезно принимать такие хорошие резолюции, если на практике мы их не придерживаемся. Необходимо фактическое выполнение этой резолюции, необходимо образование ячеек. Только при этом условии движение может прогрессировать.

Далее скажу еще несколько слов о международной дисциплине. В тезисах о тактике единого фронта, предложенных группой Рену на Парижском Конгрессе Французской партии, имеется целый абзац, посвященный международной дисциплине. Золотые слова! Эта группа блестяще доказала, что без дисциплины мы беспомощны, что Интернационал погибнет, если он не будет придерживаться этой дисциплины. Золотые слова! Но эта группа, которая в тезисах писала о международной дисциплине, доказала, что и у нас слово иногда очень резко расходится с делом. Эта группа могла бы заняться более полезным делом: международная дисциплина проявляется прежде всего в поступках. Наша тактика в вопросе об едином фронте в настоящее время является весьма сложной тактикой. Существует Интернационал, который тесно сраян с буржуазией, который придерживается определенно враждебной нам тактики. Чтобы одолетb его, мы должны быть крепко организованы, мы должны иметь истинный Интернационал с строгой дисциплиной. Это должен подтвердить и провести в жизнь IV Конгресс.

В ближайшем будущем нам предстоят решительные бои. Мне пришлось слышать различные возражения против этого положения со стороны некоторых уважаемых товарищей. Они утверждают, что в ходе мировой революции наступила заминка; что можно будет двинуться вперед лишь тогда, когда материальное положение российских рабочих в среднем будет лучше, чем положение европейских и американских рабочих; ибо тогда пример экономического положения российских рабочих будет иметь революционизирующее влияние и вызовет новый подъем революционной волны. Товарищи, я считаю, что такая точка зрения объективно оппортунистична. В ней сказывается утонченный оппортунизм, хотя она и отстаивается некоторыми нашими друзьями, которые субъективно являются искренними революционерами и преданными солдатами Интернационала. Я об этом долго говорить не буду. Ограничусь двумя словами. Условия жизни русских рабочих улучшаются, это не подлежит сомнению: уровень жизни европейских рабочих ухудшается, положение же российских рабочих явно улучшается. Подъем, правда, очень медленный, но несомненный. Придет время, когда положение русских рабочих даже в экономическом отношении будет лучше, чем положение европейских рабочих; но было бы

61 истинным оппортунизмом утверждать, что пока Россия находится в таком тяжелом состоянии, невозможно организовать революционную борьбу рабочих в капиталистических странах. Повторяю, это было бы оппортунизмом.

Настоящая революция производится рабочим классом в отдельных странах не для того, чтобы дать пример другим странам, не потому, что рабочие в той или иной стране желают, чтобы у других рабочих было больше хлеба и мяса. — Нет!

Революция происходит потому, что рабочий класс в данной стране не находит иного пути для свержения буржуазии. Поэтому мы не должны допускать, чтобы в нашей агитации звучали подобные ноты, которые могут только внести заминку в движение. Русскому рабочему классу приходилось преодолевать такие препятствия, против которых рабочим других стран никогда не придется бороться. Рабочему классу каждой страны будет обеспечена поддержка русского рабочего класса, который первый произвел революцию и должен был бороться со всем буржуазным миром. С этими затруднениями едва ли столкнутся рабочие других стран. И наш долг представлять международному рабочему классу положение российского пролетариата таким, каким оно было в действительности — с его блокадой, его голодом, его эпидемиями, но в то же время со всем его величием. Мы должны понять, что российский рабочий класс после всех своих испытаний теперь уже преодолел самое тяжелое и что теперь с часу на час, со дня на день и с месяца на месяц его положение будет улучшаться. Таково должно быть наше понимание российской революции, которое мы кладем в основу всей нашей тактики (аплодисменты).

62

IV. Русская революция​

1. Пять лет российской революции и перспективы мировой революции. Доклад т. Ленина​

(13 ноября 1922 г.)

Товарищи, я числюсь в списке ораторов главным докладчиком, но вы поймете, что после моей долгой болезни сделать большого доклада я не могу, и мне придется дать лишь введение к важнейшим вопросам. Моя тема будет весьма ограниченной. Тема: «5 лет российской революции и перспективы мировой революции» слишком обширна, чтобы ее вообще мог исчерпать один оратор в одной речи. Поэтому я беру себе только небольшую часть этой темы, именно — вопрос о «новой экономической политике». Я умышленно беру только эту малую часть, чтобы ознакомить вас с этим важнейшим теперь вопросом,— важнейшим, по крайней мере, для меня, ибо я над ним сейчас работаю.

Итак, я буду говорить о том, как мы начали новую экономическую политику, и каких результатов мы с ее помощью достигли. Если я ограничусь этим вопросом, то я, вероятно, сумею сделать общий обзор и дать общее представление о данном вопросе.

Если начать с того, как мы пришли к новой экономической политике, то я должен обратиться к одной статье, написанной мною в 1918 г. В начале 1918 г. я как раз коснулся вопроса, какое положение должны мы занять по отношению к государственному капитализму. Я писал тогда:

«Государственный капитализм был бы шагом вперед против теперешнего (т.-е. против тогдашнего) экономического положения дел в нашей Советской Республике. Если бы, например, через полгода у нас установился государственный капитализм, это было бы громадным успехом и вернейшей гарантией того, что через год у нас окончательно упрочится и непобедимым станет социализм».

63 Это было сказано, конечно, в то время, когда мы были поглупее, чем сейчас, но не настолько уж глупы, чтобы не уметь рассматривать такие вопросы.

Я держался, таким образом, в 1918 г. того мнения, что по отношению к тогдашнему хозяйственному состоянию Советской Республики государственный капитализм представлял собой шаг вперед. Это звучит очень странно и, быть может, даже нелепо, ибо уже и тогда наша республика была социалистической республикой; тогда как раз мы предпринимали каждый день с величайшей поспешностью,— вероятно, с излишней поспешностью,— различные хозяйственные мероприятия, которые нельзя назвать иначе, как социалистическими. И все же я и тогда полагал, что государственный капитализм по сравнению с тогдашним хозяйственным положением Советской Республики представляет собой шаг вперед. Чтобы разъяснить эту мысль, я просто перечислил основные элементы нашего хозяйственного строя. Эти элементы, по-моему, следующие: 1) патриархальная, т.-е. наиболее примитивная форма сельского хозяйства; 2) мелкое товарное производство (сюда относится и большинство крестьянства, продающее хлеб); 3) частный капитализм; 4) государственный капитализм и 5) социализм.

Все эти хозяйственные элементы были представлены в тогдашней России. Я поставил себе тогда задачу разъяснить, в каком отношении друг к другу находятся эти элементы, и не следует ли один из несоциалистических элементов, именно государственный капитализм, расценивать выше, чем социализм. Я повторяю: это всем кажется странным, что несоциалистический элемент оценивается выше, чем социализм, в республике которая назвала себя социалистической. Но это недоумение разъяснится, если вы вспомните, что мы не рассматривали хозяйственный строй России как нечто однородное и высокоразвитое, а в полной мере сознавали, что имеем в России патриархальное земледелие, т.-е. наиболее примитивную форму земледелия наряду с формой социалистической. Итак, какую роль может играть государственный капитализм в такой обстановке?

Я далее спрашивал себя: какой из этих элементов является преобладающим? Ясно, что в мелкобуржуазной среде господствует мелкобуржуазный элемент. И я тогда сознавал, что мелкобуржуазный элемент преобладает; представить себе положение иначе было невозможно. Вопрос, который я тогда поставил себе в связи с полемикой по иному, совершенно частному вопросу, был: как мы относимся к государственному капитализму? И я ответил себе: государственный капитализм, хотя он и не является социалистической формой, был бы для нас и для России формой более благоприятной, чем теперешняя. Что это означает? Это означает, что мы не переоценивали ни зародышей, ни основ социалистического хозяйства, хотя мы уже

64 и совершили социальную революцию. Мы уже тогда в известной степени сознавали, что было бы лучше, если бы мы раньше пришли к государственному капитализму, а уже затем — к социализму.

Я должен особенно подчеркнуть эту часть потому, что, полагаю, только исходя из этого, во-первых, можно объяснить, что представляет собой теперешняя экономическая политика, и, во-вторых, из этого можно сделать важные практические выводы для Коммунистического Интернационала. Я этим не хочу сказать, что у нас уже был готовый план отступления. Этого не было. Эти краткие полемические строки не были в то время ни в коем случае планом отступления. Об одном очень важном пункте,— о свободе торговли,— который имеет основное значение для государственного капитализма, здесь нет еще ни слова.

И все же общая, неопределенная идея отступления этим была уже дана.

Я полагаю, что этот вопрос заслуживает внимания не только с точки зрения России, которая и до сих пор остается отсталой, но и с точки зрения Коммунистического Интернационала и западно-европейских передовых стран. Теперь, например, мы заняты выработкой программы. Я лично полагаю, что правильнее было бы, если бы мы обсуждали все программы лишь предварительно, так сказать, в первом чтении, и дали бы их отпечатать, но окончательное решение вынесли бы не сейчас, не в настоящем году. Почему? Прежде всего, конечно, потому, что мы едва ли могли хорошо их продумать. А затем еще и потому, что мы почти совершенно не продумали вопроса о возможном отступлении и об обеспечении этого отступления. А между тем с этим вопросом необходимо считаться в деле переустройства мира, уничтожения капитализма и связанного с такими трудностями создания социалистического строя. Рассчитать, как мы будем действовать, если прямо перейдем в нападение и при этом одержим победу,— этого мало. В революционное время это уж не так трудно, но и не так важно, по крайней мере это не есть самое главное. Во время революции бывают такие моменты, когда противник теряется, и если мы на него тогда обрушимся, то можем его легко победить. Но это еще ничего не означает, так как наш противник, если он имеет достаточную выдержку, может заранее собрать силы и пр. Он легко может спровоцировать нас на нападение и затем отбросить на многие годы назад. Вот почему я полагаю, что мысль о том, что мы должны подготовить себе возможность отступления, имеет очень важное значение, и не только с теоретической точки зрения, но также и практически важно, чтобы этот вопрос продумали все партии, которые в ближайшем будущем готовятся перейти в прямое наступление против капитализма, чтобы они предвидели, как обеспечить себе отступление. Если мы учтем этот

65 урок на-ряду со всеми другими уроками из опыта нашей революции, то это нам, конечно, не только не принесет никакого вреда, но вероятно, принесет нам большую пользу.

После того, как я подчеркнул, что мы уже в 1918 г. рассматривали государственный капитализм, как возможную линию отступления, я перехожу к результатам нашей новой экономической политики. Я повторяю: тогда это было очень неопределенная идея, но в 1921 г., после того, как мы проделали все важнейшие этапы гражданской войны, и проделали с успехом, мы наткнулись на большой, я полагаю, на самый большой,— внутренний политический кризис Советской России. Этот внутренний кризис обнаружил недовольство не только значительной части крестьянства, но и рабочих. Это было в первый и, надеюсь, в последний раз в истории Советской России, когда большие массы крестьянства, несознательно, а инстинктивно, по настроению были против нас.

Чем было вызвано это своеобразное, и для нас, конечно, очень неприятное, положение? Причина была та, что мы в своем экономическом наступлении слишком далеко продвинулись вперед, не обеспечив себе достаточной базы. Массы почувствовали то, чего мы тогда еще не умели сознательно формулировать, но что и мы вскоре, через несколько недель признали, а именно: что непосредственный переход к чисто социалистическим формам, к чисто социалистическому распределению превышает наши наличные силы, и что если мы окажемся не в состоянии произвести отступление и ограничиться более легкими задачами, то нам угрожает гибель.

Кризис начался, мне кажется, в феврале 1921 года. Уже весной того же года мы единогласно решили — больших разногласий по этому поводу я не заметил — перейти к новой экономической политике. Я полагаю, что теперь, по истечении полутора лет, в конце 1922 г., мы уже в состоянии сделать некоторые сравнения. Что мы пережили за этот период более чем в полтора года? Каков результат? Принесло ли нам пользу это отступление, и действительно ли спасло оно нас, или определенный результат еще не наметился? Это главный вопрос, который я себе ставлю. Я полагаю, что этот главный вопрос имеет первостепенное значение и для всех коммунистических партий, ибо если ответ был бы дан отрицательный, то все было бы обречено на гибель. Я полагаю, что мы со спокойной совестью можем утвердительно ответить на этот вопрос, а именно — в том смысле, что прошедшие полтора года с абсолютной несомненностью показали, что мы этот экзамен выдержали.

Перехожу к доказательствам. Я должен для этого кратко коснуться всех составных частей нашего хозяйства.

Прежде всего остановлюсь на нашей финансовой системе и знаменитом русском рубле. Я думаю, что можно русский рубль считать знаменитым, хотя бы уже потому, что количество

66 этих рублей превышает теперь квадриллион (смех). Это уже кое-что. Это астрономическая цифра (общий смех), я уверен, что здесь не все знают, что эта цифра означает. Но мы не считаем, и при том с точки зрения экономической науки, эти числа уж чересчур важными. Нули можно зачеркнуть, и мы уже это искусство, которое с экономической точки зрения тоже совершенно неважно, немного постиггли. И я уверен, что в дальнейшем ходе вещей достигнем в этом искусстве еще большего. Что действительно важно, это вопрос стабилизации рубля. Над этим вопросом работают лучшие наши силы, и этой задаче мы приписываем решающее экономическое значение. Удается нам на продолжительный срок, а впоследствии навсегда стабилизировать этот рубль, значить мы выиграли. Тогда все эти астрономические цифры, все эти триллионы и квадриллионы ничто. Тогда мы сможем наше хозяйство твердо поставить и твердо вести. Я могу вам привести по этому вопросу довольно важные и решающие факты. В 1921 г. период устойчивости курса бумажного рубля продолжался менее трех месяцев. В текущем 1922 году, хотя он еще и не закончился, этот период продолжался свыше пяти месяцев. Я полагаю, что этого уже достаточно. Конечно, этого недостаточно, если вы хотите от нас научного доказательства, что мы в будущем полностью разрешим эту задачу. Но доказать это целиком и полностью, по моему мнению, вообще невозможно. Те цифры, которые я вам сообщил, показывают, что с прошлого года, когда мы начали новую экономическую политику, до сегодняшнего дня мы уже научились идти вперед. Если мы этому научились, то я уверен, что мы научимся и впредь добиваться на этом пути дальнейших успехов, если только не сделаем какой-нибудь особой глупости.

Самое важное, однако, это торговля, именно товарный оборот, который нам необходим. И если мы справились с ней в течение двух лет, несмотря на то, что находились в состоянии войны (ибо, как вам известно, Владивосток занят всего несколько недель тому назад), несмотря на то, что мы только теперь можем начать вести вполне систематически нашу хозяйственную деятельность — если мы все же добились того, что период устойчивости поднялся с трех месяцев до пяти, то, я полагаю, мы имеем основание сказать, что мы этим можем быть довольны. Ведь,— мы одни, мы не получили и не получаем никаких займов ни от одного из тех мощных капиталистических государств, которые так «блестяще» ведут свое капиталистическое хозяйство: ни одно из них нам не помогло. Версальским миром они создали такую финансовую систему, в которой они сами не разбираются. Если эти великие капиталистические государства так хозяйничают, то я полагаю, что мы, отсталые и необра-зованные, можем все же быть довольны тем, что мы добились важнейшего: подняли основу стабилизации рубля. Это дока-

67 является не каким-нибудь теоретическим анализом, а практикой, а она, я считаю, важнее, чем все теоретические дискуссии. Практика же показывает, что мы здесь добились решающих результатов, именно, начинаем приспособлять хозяйство в направлении стабилизации рубля, что имеет решающее значение для торговли, для свободного товарооборота, для крестьян и громадной массы мелких производителей.

Теперь я перехожу к нашим социальным целям. Самое главное, это, конечно, крестьянство.

В 1921 г. мы безусловно имели налицо недовольство громадной части крестьянства. Затем мы имели голод. И это означало для крестьянства самое тяжелое испытание. И вполне естественно, что вся заграница закричала тогда: вот, смотрите, вот результаты социалистической экономики. Вполне естественно, конечно, что вся заграница промолчала о том, что на самом деле голод является чудовищным результатом гражданской войны. Все помещики и капиталисты, начавшие наступление на нас в 1918 г., представляли дело так, будто голод является результатом социалистической экономики.

Голод был действительно большим и серьезным несчастием, таким несчастием, которое грозило уничтожить всю нашу организационную и революционную работу.

Я спрашиваю: после этого небывалого и неожиданного бедствия, как обстоит дело теперь, после того, как мы ввели новую экономическую политику, после того, как мы предоставили крестьянам свободу торговли? Ответ ясен и у всех на глазах. Крестьянство за один год не только справилось с голодом, но и сдало продналог в таком объеме, что мы уже теперь получили сотни миллионов пудов, и при том почти без применения каких-либо мер принуждения. Крестьянские восстания, которые раньше, до 1921 г., так сказать, определяли общую картину России, почти совершенно исчезли. Мы спокойно можем утверждать, что крестьянство довольно своим настоящим положением. Мы считаем, что эти доказательства более важны, чем какие-нибудь статистические доказательства. Что крестьянство является у нас решающим фактором, в этом никто не сомневается. И это крестьянство находится теперь в таком состоянии, что нам не приходится опасаться с его стороны какого-нибудь движения против нас. Мы говорим это с полным сознанием, без преувеличения. Это уже достигнуто. Крестьянство может быть недовольно той или другой стороной работы нашей власти и оно может жаловаться на это.

Это, конечно, возможно и неизбежно, так как наш аппарат и наше государственное хозяйство еще слишком не налажены. Но возможность какого бы то ни было серьезного недовольства нами со стороны всего крестьянства, во всяком случае, совершенно исключена. Это достигнуто в течение одного года. Я полагаю, что это очень много.

68 Перехожу дальше к легкой индустрии. Мы должны нашу промышленность разделить на 2 части: тяжелую и легкую, так как они находятся в разных положениях. Что касается легкой промышленности, то я могу спокойно сказать: здесь наблюдается общий подъем. Я не буду вдаваться в детали. В мою задачу не входит приводить статистические данные. Но это общее впечатление основано на фактах, и я могу заверить, что в нем нет ничего неверного или неточного. Мы имеем общий подъем легкой промышленности и в связи с этим определенное улучшение положения рабочих как Петрограда, так и Москвы. В остальных районах это наблюдается в меньшей степени, потому что там преобладает тяжелая промышленность — так что этого не надо обобщать. Во всяком случае я повторяю: легкая промышленность находится в безусловном подъеме, и улучшение положения рабочих Петрограда и Москвы несомненно. В обоих этих городах весной 1921 г. господствовало недовольство среди рабочих. Теперь этого нет совершенно. Мы, которые изо дня в день следим за положением и настроением рабочих, не можем ошибиться в этом вопросе.

Третий вопрос — это тяжелая промышленность. Здесь я должен сказать, что положение все еще остается тяжелым. Известный поворот в этом положении наступил в 1921 г. Мы можем, таким образом, надеяться, что положение в ближайшем будущем улучшится. Мы отчасти собрали для этого необходимые средства.

В капиталистической стране для улучшения положения тяжелой промышленности потребовался бы заем в сотни миллионов, без которых улучшение было бы невозможно. И экономическая история капиталистических стран показывает, что в отсталых странах только долгосрочные стомиллионные займы в долларах или в золотых рублях могли бы быть средством для поднятия тяжелой промышленности. У нас этих займов не было, и мы ничего не получили.

То, что теперь пишут о концессиях и прочем, ничего почти не составляет, кроме бумаги. Писали мы об этом в последнее время много, в особенности, между прочим, и об уркартовской концессии. Все-таки наша концессионная политика кажется мне очень хорошей. Но несмотря на это, концессий мы еще не видели. Этого я прошу не забывать.

Таким образом, тяжелая промышленность оказалась действительно тяжелым вопросом для отсталой страны, так как мы не могли рассчитывать на займы в богатых странах. Несмотря на это, мы наблюдаем уже заметное улучшение и мы видим далее, что наша торговая деятельность принесла нам уже некоторый капитал. Правда, пока очень скромный, немногим превышающий двадцать миллионов золотых рублей. Во всяком случае, начало положено: наша торговая деятельность дает

69 нам средства, необходимые для улучшения положения тяжелой промышленности.

Теперь наша тяжелая промышленность находится еще в очень трудном положении. Но я полагаю, что решающим является то обстоятельство, что мы уже в состоянии кое-что сбречь, и это мы будем делать и впредь.

Правда, часто это делается за счет населения, но мы должны теперь экономить и работать над тем, чтобы сократить наш государственный бюджет, сократить наш государственный аппарат. Я скажу еще в дальнейшем несколько слов о нашем государственном аппарате.

Мы должны его, во всяком случае, сократить, мы должны экономить, сколько только возможно. Мы экономим на всем, даже на школах. Почему? Потому что мы знаем, что без спасения тяжелой промышленности, без ее восстановления мы не сможем построить никакой промышленности. Без нее же мы вообще погибнем как самостоятельная страна.

Мы знаем, что спасением для России является не только хороший урожай в крестьянском хозяйстве,— этого еще мало,— не только хорошее состояние легкой промышленности, поставляющей крестьянству предметы потребления,— этого тоже еще мало: нам необходима также тяжелая индустрия. Потребуется несколько лет работы, чтобы привести ее в хорошее состояние.

Тяжелая индустрия нуждается в государственных субсидиях. Если у нас не найдется этих субсидий, то мы, как цивилизованное государство,— я уже не говорю, как социалистическое,— погибли. И в этом отношении мы сделали решительный шаг. А именно, мы начали накапливать средства, необходимые для того, чтобы поставить тяжелую индустрию на ноги. Для начала, в этом году мы накопили еще очень мало, немногим больше двадцати миллионов золотых рублей. Но во всяком случае, эта сумма имеется, и мы используем ее не иначе, как для того, чтобы поднять нашу тяжелую индустрию.

Я думаю, что в общем я вкратце, как это обещал, изложил главные элементы нашего народного хозяйства. И мне кажется, что из всего этого можно сделать вывод, что новая экономическая политика уже теперь дала плюс. Уже теперь мы имеем доказательство того, что мы, как государство, в состоянии вести торговлю, сохранить за собою самую сильную позицию сельского хозяйства и индустрии и итти вперед. Практическая деятельность это доказала. Я думаю, что этого для нас пока достаточно. Нам придется еще многому учиться, и мы поняли, что нам еще необходимо учиться. Пять лет мы держим власть, и при том в течение всех этих пяти лет мы находились в состоянии войны. Мы, стало-быть, имели успех.

Это понятно, потому что крестьянство было за нас. Трудно быть более за нас, чем было крестьянство. Оно понимало, что

70 за белыми стоят помещики, которых оно ненавидит больше всего на свете. И поэтому крестьянство со всем энтузиазмом, со всей преданностью стояло за нас. Чтобы крестьянство нас защищало и чтобы оно, ненавидевшее ранее войну, делало все для войны против белых, для этой гражданской войны против помещиков,— достигнуть этого было нетрудно. Тем не менее, это было еще не все, потому что, в сущности, здесь дело шло только о том, останется ли власть в руках помещиков или в руках крестьян. Для нас это было недостаточно. Крестьяне понимают, что мы захватили власть для рабочих и имеем перед собой цель — создать социалистический порядок, опираясь на эту власть. Поэтому важнее всего была для нас экономическая подготовка социалистического хозяйства. Мы не могли подготовить социалистического хозяйства прямым путем, мы принуждены были сделать это окольными путями. Государственный капитализм, как мы его установили у нас, является своеобразным государственным капитализмом; он не соответствует обычному понятию государственного капитализма.

Мы имеем в своих руках все командные высоты, мы имеем в своих руках землю, она принадлежит государству. Это очень важно, хотя наши противники и представляют дело так, будто это ничего не значит.

Это неверно. То обстоятельство, что земля принадлежит государству, чрезвычайно важно и имеет также большое практическое значение в экономическом отношении. Этого мы добились, и я должен сказать, что и вся наша дальнейшая деятельность должна развиваться только в этих рамках.

Мы уже достигли того, что наше крестьянство довольно, что промышленность и торговля оживают. Я уже сказал, что наш государственный капитализм отличается от буквально понятого государственного капитализма тем, что мы имеем в руках пролетарского государства не только землю, но и все важнейшие части промышленности. Прежде всего мы сдали в аренду лишь известную часть мелкой и средней индустрии, все же остальное остается в наших руках. Что касается торговли, я хочу еще подчеркнуть, что мы стараемся основывать смешанные общества, что мы уже основываем их, т.-е. общества, где часть капитала принадлежит частным капиталистам, при том иностранным, а другая часть — нам. Во-первых, мы таким путем учимся торговать, а это нам необходимо, и, во-вторых, мы всегда имеем возможность, в случае, если мы сочтем это необходимым, ликвидировать такое общество, так что мы, так сказать, ничем не рискуем. У частного капиталиста мы учимся и приглядываемся к тому, как развивать промышленность, и какие ошибки мы совершаем. Мне кажется, что этим я могу ограничиться.

Отмечу еще некоторые небольшие пункты.

Несомненно, что мы сделали и еще сделаем колоссальное количество глупостей. Никто не может судить об этом лучше

71 и видеть это нагляднее, чем я (смех). Почему мы делаем глупости? Это понятно: во-первых, мы — отсталая страна, во-вторых, образование в нашей стране минимальное, в-третьих, мы не получаем помощи извне. Ни одно цивилизованное государство нам не помогает. Напротив, они все работают против нас. В-четвертых, по вине нашего государственного аппарата. Мы переняли старый государственный аппарат, и это было нашей бедой.

Государственный аппарат очень часто работает против нас. Дело было так, что в 1917 году, после того, как мы захватили власть, государственный аппарат нас саботировал, а мы тогда очень испугались и попросили: «пожалуйста, вернитесь к нам назад». И вот они все вернулись, и это было нашим несчастьем. У нас имеются теперь огромные массы служащих, но у нас нет достаточно образованных сил, чтобы действительно распоряжаться ими. На деле очень часто случается, что здесь, наверху, где мы имеем государственную власть, аппарат кое-как функционирует, но что там, внизу, где они распоряжаются сами, они часто работают против наших мероприятий. Наверху мы имеем, я не знаю сколько, но я думаю, во всяком случае, только несколько тысяч, максимум несколько десятков тысяч своих. Но внизу — сотни тысяч старых чиновников, полученных от царя и от буржуазного общества, работающих отчасти сознательно, отчасти бессознательно против нас. Здесь в короткий срок ничего не поделаешь, это несомненно. Придется работать в течение нескольких лет, чтобы усовершенствовать аппарат, изменить его и привлечь новые силы. Мы это делаем довольно быстрым темпом, может быть, слишком быстрым. Основаны советские школы, рабочие факультеты, несколько сотен тысяч молодых людей учатся. — учатся, может быть, слишком быстро, но, во всяком случае, работа началась, и я думаю, что эта работа принесет свои плоды. Если мы будем работать не слишком торопливо, то через несколько лет у нас будет масса молодых людей, способных в корне изменить наш аппарат.

Я сказал, что мы совершили невероятное количество глупостей, но я должен также сказать кое-что в этом отношении и о наших противниках. Если наши противники указывают вам, как на пример, на то, что, дескать, Ленин сам признает, что большевики совершили невероятное количество глупостей, я хочу ответить на это: да, знайте, наши глупости все-таки совсем другого рода, чем ваши.

Мы только начали учиться, но учимся с такой систематичностью, что мы уверены, что добьемся хороших результатов. Но если наши противники, т.-е. капиталисты и герои Второго Интернационала, подчеркивают совершенные нами глупости, то я позволю себе привести здесь для сравнения слова одного знаменитого русского писателя. Этот пример я несколько изменю, тогда он получится в таком виде: если большевики де-

72 лают глупости, то большевик говорит: «дважды два — пять». А если его противники, т.-е. и капиталисты, и герои второго Интернационала, делают глупости, то у них выходит: «дважды два — стеариновая свечка». Это нетрудно доказать. Возьмите, например, договор с Колчаком, заключенный Америкой, Англией, Францией, Японией.

Я спрашиваю вас: имеются ли более просвещенные и могущественные державы в мире? И что же получилось? Они обещали Колчаку помощь, не сделав подсчета, не размышляя, не наблюдая. Это было фиаско, которое, по моему, трудно даже понять с точки зрения человеческого рассудка.

Теперь второй пример, еще более близкий и более важный: Версальский мир. Что сделали здесь «великие», «покрытые славой» державы?

Как могут они теперь найти выход из этого хаоса и бессмыслицы? Я думаю, что это не будет преувеличением, если я повторю, что наши глупости еще ничто по сравнению с теми глупостями, которые совершают вкупе капиталистические государства, капиталистический мир и II Интернационал. Поэтому я полагаю, что перспективы мировой революции — тема, которой я должен вкратце коснуться,— благоприятны. И при одном определенном условии, я полагаю, они станут еще лучшими. Об этих условиях я хотел бы сказать несколько слов.

В 1921 году, на III Конгрессе мы приняли одну резолюцию — об организационном построении коммунистических партий и о методах и содержании их работы. Резолюция прекрасна, но она почти насквозь русская, т.-е. все взято из русских условий. В этом ее положительная сторона, но также и отрицательная. Отрицательная потому, что я убежден, что почти ни один иностранец прочесть ее не может,— я эту резолюцию вновь перечитал перед тем, как это сказать. Во-первых, она слишком длинна: в ней 50 или больше параграфов. Таких вещей обыкновенно иностранцы не читают. Во-вторых, если они ее даже прочтут, то никто из них ее не поймет,— именно потому, что она слишком русская. Не потому, что она написана по-русски, она прекрасно переведена на все языки,— но она насквозь проникнута русским духом. И, в-третьих, если в виде исключения какой-нибудь иностранец ее поймет, то он не сможет ее выполнить. Я беседовал с некоторыми прибывшими сюда делегатами и надеюсь в дальнейшем ходе Конгресса подробнее поговорить со многими из них. У меня создалось впечатление, что мы совершили с этой резолюцией большую ошибку, что мы сами отрезали себе путь к дальнейшему успеху. Как я уже говорил, резолюция составлена прекрасно, я подписываюсь под всеми ее 55 или больше параграфами. Но мы не поняли, как следует подходить к иностранцам с нашим русским опытом. Все сказанное в резолюции осталось мертвой буквой. Но если мы этого не поймем, мы не сможем продвинуться дальше.

73 Я полагаю, что самое важное для нас всех как для русских, так и для иностранных товарищей, то, что мы после 5 лет Российской революции должны учиться. Мы теперь только получили возможность учиться. Я не знаю, как долго эта возможность будет продолжаться, и не знаю, как долго капиталистические державы предоставят нам возможность учиться. Но каждый момент, свободный от боевой деятельности, от войны, мы должны использовать для учебы.

Вся партия и все слои России доказывают это своим порывом к учению. Этот порыв к учению показывает, что важнейшей задачей для нас является сейчас: учиться и учиться.

Учиться также должны и иностранные товарищи. Правда, не в том смысле, как учимся мы — читать, писать и понимать прочитанное, в чем мы еще нуждаемся. Спорят о том, относится ли это к пролетарской или буржуазной культуре? Этого я не знаю, во всяком случае, я скажу: нам необходимо, прежде всего, учиться читать, писать и понимать прочитанное. Иностранцам этого не нужно. Им нужно уже нечто более высокое: сюда относится, прежде всего, и то, чтобы также поняли, что мы писали об организационном построении коммунистических партий, и что иностранные товарищи подписали, не читая и не понимая. Это должно стать их первой задачей. Необходимо привести эту резолюцию в исполнение. Этого нельзя сделать за одну ночь, это абсолютно невозможно. Резолюция слишком русская: она отражает российский опыт, поэтому она иностранцам совершенно непонятна, и они не могут удовлетвориться тем, что повесят ее, как икону, в угол и будут на нее молиться. Этим ничего достигнуть нельзя. Они должны воспринять часть русского опыта. Как это произойдет, этого я не знаю. Может быть, нам окажут большие услуги, например, фашисты в Италии, тем, что разъяснят итальянцам, что они еще недостаточно просвещены, и что их страна еще не гарантирована от черной сотни. Может быть это будет очень полезно. Мы, русские, должны тоже немного попытаться разъяснить иностранцам основы этой резолюции. Иначе они не в состоянии эту резолюцию выполнить. Я убежден в том, что мы должны в этом отношении сказать не только русским, но и иностранным товарищам, что важнейшее в наступающий теперь период, это — учеба. Мы учимся в общем смысле. Вы же должны учиться в специальном смысле, чтобы постичь организацию, построение, метод и содержание революционной работы. Если это совершится, тогда, я убежден, перспективы мировой революции будут не только хорошими, но превосходными (бурные, долго не прекращающиеся аплодисменты. Возгласы: «Да здравствует наш тов. Ленин!» вызывающие новые бурные овации).

74

2. Новая экономическая политика Советской России и перспективы мировой революции. Доклад тов. Троцкого.​

Ход гражданской войны.

Основная задача всякой революционной партии — завоевание власти. У II Интернационала эта цель была лишь, говоря на языке идеалистической философии, «регулятивной идеей», т.-е. идей, имеющей мало общего с практикой.

Лишь за последние годы мы стали учиться в международном масштабе ставить завоевание политической власть как практическую революционную цель. Этому помогла русская революция. Тот факт, что для России мы можем назвать определенный день — 25 октября (7 ноября) 1917 г. — когда коммунистическая партия, ставшая во главе рабочего класса, вырвала из рук буржуазии политическую власть, ярче всяких рассуждений доказывает, что для революционеров завоевание власти — не «регулятивная идея», а практическая задача.

7 ноября 1917 г. наша партия встала во главе государства. Это не означало,— и вскоре это обнаружилось с полной отчетливостью,— что гражданская война закончилась. Наоборот, только после октябрьского переворота она и начала у нас развертываться в широком масштабе. Этот факт имеет не только исторический интерес, по служит источником серьезнейших поучений для западно-европейского пролетариата.

Почему это так произошло? Объяснение заключается в культурно-политической отсталости страны, которая только-что освободилась от царистского варварства. Крупная буржуазия и дворянство имели некоторый политический опыт, благодаря городским думам, земствам, Государственной Думе и пр. Мелкая буржуазия имела мало политического опыта, а главная масса населения, крестьянство,— и того меньше. Таким образом, главные резервы контр-революции — кулацкое, а до некоторой степени и среднее крестьянство — открывались именно в этой наиболее аморфной среде. И только после того, как буржуазия стала вполне понимать, что она теряет с потерей власти, и выдвинула боевое контр-революционное ядро, ей удалось найти доступ к крестьянским и мещанским элементам и слоям, при чем руководящие посты буржуазия, по необходимости, уступила наиболее реакционным элементам из среды высшего дворянского офицерства. В результате, гражданская война развернулась по-настоящему только после октябрьского переворота. И мы расплачивались неисчислимыми жертвами гражданской войны за ту легкость, с которой завоевали власть 7 ноября 1917 г. В более старых, в капиталистическом

75 смысле, и более культурных странах положение будет несомненно глубоко отличным. Там народные массы войдут в революцию гораздо более оформленными в политическом отношении. Правда, ориентация отдельных слоев и групп пролетариата, а тем более мелкой буржуазии, будет еще сильно колебаться и изменяться, но эти изменения будут происходить все же более систематически; сегодняшний день будет более непосредственно вытекать из вчерашнего. Буржуазия на Западе готовится к отпору заранее; она более или менее знает те элементы, на которые ей придется опреться, и она строит свои контр-революционные кадры заранее. Мы это видим в Германии; мы это наблюдаем, хотя и не так отчетливо, во Франции; и, наконец, в наиболее законченной форме — в Италии, где после незавершенной революции мы имеем завершенную контр-революцию, не без успеха использовавшую некоторые приемы и методы революции.

Что это значит? Это значит, что застичнуть европейскую буржуазию врасплох, как мы застегли русскую, вряд ли удастся. Европейская буржуазия умнее, дальновиднее, времени она не теряет. Все, что можно поставить на ноги против нас, она мобилизует уже сейчас. Таким образом, революционный пролетариат встретит на своем пути к власти не только боевые авангарды контр-революции, но и ее важнейшие резервы. Только разбив, дезорганизовав и деморализовав эти силы врага, пролетариат захватит государственную власть. Но зато после пролетарского переворота у побежденной буржуазии уже не окажется тех мощных резервов, из которых она могла бы черпать материал для продления гражданской войны. Другими словами, после завоевания власти европейский пролетариат будет, по всей вероятности, иметь значительно большую свободу действий для своего хозяйственного и культурного строительства, чем имели мы на другой день после переворота. Чем труднее и суровее будет борьба за государственную власть, тем меньше эта власть будет оспариваться у пролетариата после его победы.

Это общее положение надо расчленить и конкретизировать по отношению к разным странам, в зависимости от их социальной структуры и от их очереди в процессе революции. Совершенно очевидно, что, чем в большем числе стран пролетариат опрокинул буржуазию, тем более сокращаются родовые муки революции для остальных стран, и тем меньше будет у побежденной буржуазии искушения начинать борьбу за власть,— особенно, если пролетариат покажет, что в этих вопросах он шутить не любит. А он, разумеется, покажет это. И здесь он сможет вполне использовать пример и опыт русского пролетариата. Мы делали ошибки в разных областях, в том числе, разумеется, и в политике. Но в общем и целом мы дали европейскому рабочему классу недурной пример ре-

76 шительности, твердости и, когда нужно было, беспощадности в революционной борьбе. А такая беспощадность и есть высшая революционная гуманность — уже потому, что, обеспечивая успех, она сокращает тяжелый путь кризиса. Гражданская война была не только военным процессом, — разумеется, она была, с позволения почтенных пацифистов, в том числе и тех, которые по недоразумению блуждают еще в наших коммунистических рядах,— она была и военным процессом, но не только военным, а и политическим, и даже политическим прежде всего. Методами войны развертывалась борьба за политические резервы, — т.-е. прежде всего, за крестьянство. Долго колебавшееся между буржуазно-помещичьим блоком, услуживавшей этому блоку «демократией», и революционным пролетариатом, крестьянство в решающую минуту, когда приходилось делать последний выбор, неизменно становилось на сторону пролетариата и поддерживало его — не демократическими избирательными бюллетенями, а продовольствием, лошадьми и оружием. Это и решило нашу победу.

Таким образом, роль крестьянства в русской революции огромна. Роль эта будет велика и в других странах, например, во Франции, где крестьянство составляет еще большую половину населения. Но ошибаются те товарищи, которые полагают, что крестьянство способно играть в революции самостоятельную руководящую роль, так сказать, на равных правах с пролетариатом. Если мы победили в гражданской войне, то не только и не столько благодаря правильности нашей военной стратегии, сколько благодаря правильности стратегии политической, которая неизменно лежала в основе наших военных операций в гражданской войне. Мы ни на минуту не забывали, что основная задача для пролетариата заключалась в том, чтобы привлечь на свою сторону крестьянство. Однако делали это мы не по-эс-эровски. Те, как известно, предыщали крестьян самостоятельной демократической ролью, а затем выдавали их с головой помещику. Мы же твердо знали, что крестьянство — колеблющаяся масса, неспособная в целом на самостоятельную и, тем более, руководящую революционную роль. Решительностью своих действий мы ставили крестьянские массы в необходимость выбирать между революционным пролетариатом, с одной стороны, и помещичьим офицерством, стоявшим во главе контр-революции, с другой. Еслиб не было этой решительности с нашей стороны в уничтожении демократического средостения, крестьянство путалось бы и колебалось между разными лагерями и оттенками «демократии»,— и революция неизбежно погибла бы.

Демократические партии и, в первую голову, социал-демократия,— нет сомнения, что и в Западной Европе дело будет обстоять так же,— были всегда загонщиками контр-революции. Наш опыт на этот счет имеет исчерпывающий характер.

77 Вы знаете, товарищи, что несколько дней тому назад Красная армия заняла Владивосток. Этим замыкается длинная цепь фронтов гражданской войны за истекшее пятилетие. По поводу взятия красными Владивостока известный вождь либеральной партии, Милюков, пишет в своей парижской газете несколько историко-философских строк, которые я готов назвать классическими. Он дает — в статье от 7 ноября — краткое изображение глупой, постыдной, но фатальной роли демократических партий. Читаю: «Эта печальная история — она всегда была печальной! (смех) — начинается с торжественного заявления о полном единодушии антибольшевистского фронта. Меркулов (глава дальне-восточной контр-революции) признал, что «несоциалисты» (т.-е. черносотенные элементы) своей победой были в значительной степени обязаны демократическим элементам. Но поддержка демократии — продолжает Милюков — была использована Меркуловым только для низвержения большевиков. После этого власть перешла к тем элементам, которые, в сущности, смотрели на демократию, как на скрытых большевиков».

Эти строки, которые я заранее назвал классическими, могут показаться банальными. В самом деле, они только повторяют то, что марксисты говорили не раз. Но вспомните, что это говорит либерал Милюков — после шести лет революции. Вспомните, что он подводит итог политической роли русской демократии на широкой арене: от Финского залива и до Тихого океана. Так было с Колчаком, с Деникиным, с Юденичем, так было во время английских, французских и американских оккупаций, так было во время петлюровщины на Украине. На всех наших окраинах повторялось одно и то же утомительно-монотонное явление: демократия (меньшевики и эс-эры) загоняет крестьянство в объятия реакции, последняя захватывает власть, обнаруживает себя во всю, отталкивает от себя крестьян, после чего следует победа большевиков. У меньшевиков открывается глава покаяния. Но не надолго — до первой оказии. Затем та же самая история повторяется в каком-нибудь другом углу театра гражданской войны: сначала измена, потом полупокаяние. И хотя эта механика крайне проста и достаточно, казало бы, скомпрометирована, все-таки можно предсказать, что социал-демократы повторят ее во всех странах, в период наивысшего обострения борьбы пролетариата за власть. Первая задача революционной партии рабочего класса во всех странах это — беспощадная решительность, когда вопрос переходит на поле гражданской войны.

Условия социалистического строительства.

После завоевания власти, задача строительства, прежде всего — хозяйственного, встает, как центральная и вместе с тем

78 труднейшая. Разрешение этой задачи зависит от причин разного порядка и разной глубины: во-первых, от уровня производительных сил, и в частности от соотношения между индустрией и крестьянским хозяйством; во-вторых, от культурного и организаторского уровня рабочего класса, завоевавшего государственную власть; в-третьих, от политической ситуации международной и внутренней: побеждена ли буржуазия окончательно или еще сопротивляется,— имеют ли место иностранные военные интервенции,— саботирует ли техническая интеллигенция и пр., и пр.

По относительной важности эти условия социалистического строительства должны быть расположены в таком порядке, в каком мы их привели. Самое основное из условий — это уровень производительных сил; потом следует культурный уровень пролетариата; и наконец — политическая или военно-политическая ситуация, в какую попадает пролетариат, овладев властью. Но это последовательность логическая. А практически — рабочий класс, взявши власть, прежде всего сталкивается с политическими затруднениями. У нас это были белогвардейские фронты, интервенции и пр. Во вторую очередь пролетарский авангард сталкивается с затруднениями, вытекающими из недостаточности культурного уровня широких рабочих масс. И только в третью очередь его хозяйственное строительство упирается в пределы, поставляемые наличным уровнем производительных сил.

Свою работу у власти наша партия вела почти все время под давлением потребностей гражданской войны, и историю хозяйственного строительства Советской России за пять лет ее существования нельзя понять, если к ней подходить только с точки зрения экономической целесообразности. К ней нужно подходить прежде всего с мерилом военно-политической необходимости и во вторую уже очередь — с мерилом хозяйственной целесообразности.

Экономическая разумность вовсе не всегда совпадает с политической необходимостью. Если на войне мне угрожает опасность нашествия белой гвардии, я взрываю мост. С точки зрения отвлеченной экономической целесообразности это варварство, а с точки зрения политической — это необходимость. И я буду глупец и преступник, если во-время не взорву моста. Хозяйство наше в целом мы перестраивали, в первую очередь, под давлением необходимости военного ограждения власти рабочего класса. Из элементарной школы марксизма мы знаем, что из капиталистического общества нельзя попасть в социалистическое одним прыжком, и никто из нас не истолковывал в таком механическом смысле известные слова Энгельса о прыжке из царства необходимости в царство свободы; никто не думал, что, овладев властью, можно в одну ночь переделать общество. Энгельс на самом деле имел в виду целую эпоху рево-

79 люционных преобразований, которая во всемирно-историческом масштабе означает действительный «прыжок». Но с точки зрения практической работы, это не прыжок, а целая система взаимно связанных реформ, преобразований, иногда очень детальных мероприятий. Совершенно очевидно, что с хозяйственной точки зрения экспроприация буржуазии оправдывается постольку, поскольку рабочее государство способно организовать эксплуатацию предприятий на новых началах. Та массовая поголовная национализация, которую мы проводили в 1917 — 8 г.г., совершенно не отвечала только что указанному условию. Организационные возможности рабочего государства чрезвычайно отставали от суммарной национализации. Но суть-то в том, что эту национализацию мы производили под давлением гражданской войны. И нетрудно показать и понять, что, если бы мы захотели действовать более осторожно в экономическом смысле, т.-е. производить экспроприацию буржуазии с «разумной» постепенностью, то это было бы с нашей стороны крайней политической неразумностью и величайшей неосторожностью. При такой политике мы не имели бы возможности праздновать пятилетнюю годовщину в Москве, в обществе коммунистов всего мира. Нужно воспроизвести в своем сознании все особенности нашего положения, как оно сложилось после 7 ноября 1917 г. Да, если бы мы вступили на арену социалистического развития после победы революции в Европе, у нашей буржуазии душа была бы в пятках, и справиться с ней было бы очень просто. После захвата власти русским пролетариатом она не смела бы и шевельнуться. Мы могли бы в этом случае спокойно прибирать к рукам одни лишь крупные предприятия, предоставляя средним и мелким существовать до поры до времени на частно-капиталистических началах; потом перешли бы к средним предприятиям, строго сообразуясь с организационными и производственными возможностями и потребностями. Такой порядок бесспорно отвечал бы экономической «разумности», но, к несчастью, политическая последовательность событий не считалась с нею и на этот раз. Нужно вообще напомнить, что революции сами по себе являются внешним выражением того, что миром отнюдь не управляет «экономическая разумность»; социалистическая революция еще только имеет своей задачей установить господство разума в области хозяйства, а тем самым — и во всех других областях общественной жизни.

Когда мы пришли к власти, капитализм еще стоял на ногах во всем мире (да и по сей день стоит), но наша буржуазия не хотела ни за что верить, что Октябрьский переворот — всерьез и надолго: во всей Европе, во всем мире у власти буржуазия, а у нас, в отсталой России — пролетариат!?. Ненавидя нас, русская буржуазия не хотела нас брать всерьез. Первые декреты революционной власти встречались насмешливо: с ними не считались, их не выполняли. Даже газетчики — уж на что

80 трусливые души! — и те не хотели брать всерьез основные революционные мероприятия рабочего правительства. Буржуазии казалось, что все это трагическая шутка, недоразумение. Как же иначе можно было научить нашу буржуазию и ее лаксэв уважению к новой власти, как не отнятием у ней собственности? Другого пути не было. Каждая фабрика, каждый банк, каждая контора, лавка, приемная адвоката — были крепостью против нас. Они давали воинствующей контр-революции материальную базу и органическую связь. Банки в тот период почти открыто поддерживали саботажников, выплачивая жалованье бастовавшим чиновникам. Поэтому-то мы и подошли к вопросу не с точки зрения отвлеченной хозяйственной «разумности» (Каутского, Отто Бауэра, Мартова и других политических импотентов), а с точки зрения потребностей революционной войны. Нужно было разгромить врага, отнять у него источники питания, независимо от того, в какой мере поспевала за этим организационная хозяйственная работа. В сфере хозяйственного строительства мы вынуждены были в тот период сосредоточивать свои усилия на самых элементарных задачах: материально поддерживать, хотя бы впроголодь, существование рабочего государства, накормить и одеть Красную армию, отстаивавшую это государство на фронтах, накормить и одеть (это уже во вторую очередь) ту часть рабочего класса, которая оставалась в городах. То примитивное государственное хозяйство, которое — худо ли, хорошо ли — разрешало эти задачи, и получило впоследствии название военного коммунизма.

Военный коммунизм

Для определения военного коммунизма особенно характерны три вопроса: как добывалось продовольствие,— как распределялось оно,— как регулировалась работа государственной промышленности.

Советская власть застала не вольную торговлю хлебом, а монополию, опиравшуюся на старый торговый аппарат. Гражданская война разрушила этот аппарат. И рабочему государству ничего не оставалось, как создать наспех государственный аппарат для изъятия хлеба у крестьян и сосредоточения его в своих руках.

Распределялось продовольствие почти вне зависимости от производительности труда. Да иначе и быть не могло. Для того, чтобы установить соответствие между работой и платой, нужно иметь несравненно более совершенный аппарат управления хозяйством и большие продовольственные рессурсы. В первые же годы советского режима дело шло, прежде всего, о том, чтобы обеспечить городскому населению возможность не вымереть окончательно с голоду. Это и достигалось путем уравнительного пайка. И изъятие крестьянских излишков и распределе-

81 ние пайков были, в сущности, мерами осажденной крепости, а не социалистического хозяйства. При известных условиях, именно при скором наступлении революции на Западе, переход от режима осажденной крепости к социалистическому режиму был бы для нас, разумеется, чрезвычайно облегчен и ускорен. Но об этом мы еще скажем далее...

В чем же состояла сущность военного коммунизма по отношению к промышленности? Всякое хозяйство может существовать и развиваться только при условии известной пропорциональности между различными его частями. Отдельные отрасли промышленности находятся по отношению друг к другу в определенном количественном и качественном соотношении. Необходима известная пропорция между отраслями, производящими предметы потребления, и отраслями, создающими средства производства. Необходима также пропорциональность внутри каждой из этих отраслей. Другими словами, материальные средства и живая рабочая сила нации и всего человечества должны быть распределены в известном взаимоотношении между сельским хозяйством и промышленностью и отдельными отраслями промышленности для того, чтобы возможно было поддержание существования человечества и дальнейшее его развитие.

Как это достигается? При капитализме это достигается через рынок, путем свободной конкуренции, механикой спроса и предложения, игрой цен, сменой периодов подъема и периодов кризиса. Мы называем этот метод анархическим — и называем верно. Он связан с расхищением большого количества сил и ценностей, посредством периодических кризисов, и приводит неизбежно к войнам, грозящим полной гибелью человеческой культуре. Но этот анархический капиталистический метод в пределах своего исторического действия все же устанавливает относительную пропорциональность между различными отраслями хозяйства, необходимое соотношение, благодаря которому буржуазное общество только и может жить, не задыхаясь и не погибая.

Наше довоенное хозяйство имело свою внутреннюю пропорциональность, устанавливавшуюся игрой капиталистических сил на рынке. Пришла война, которая произвела колоссальные перетасовки во взаимоотношении различных отраслей хозяйства. Как ядовитые грибы, выросли предприятия военной промышленности за счет промышленности общего типа. Затем пришла революция, гражданская война с ее разрушениями, саботаж с его тихой сапой. Какое же мы получили наследство? Хозяйство, в котором сохранились слабые воспоминания о той пропорциональности частей, которая существовала при капитализме, была затем искажена империалистской войной и окончательно добита гражданской войной,— вот что мы получили в наследство. Какими способами могли мы выходить на дорогу хозяйственного развития?

82 При социализме хозяйство будет управляться централистически, и, следовательно, необходимая пропорциональность отдельных отраслей будет достигаться путем строго соразмеренного плана,— конечно, с большой автономией частей, но опять-таки под общенациональным, а затем и мировым контролем. Такой целокупный охват всего хозяйства, такой совершенный социалистический учет, как мы говорим, не может быть создан a priori, умозрительно, канцелярски; он может вырасти только из постепенного приспособления текущего, практического хозяйственного расчета как к наличным материальным рессурсам и возможностям, так и к новым потребностям социалистического общества. Путь этот длинен. С чего же мы мотли и должны были начать в 1917 — 1918 году? Капиталистический аппарат — рынок, банки, биржа — был разрушен. Гражданская война была в полном разгаре. Об экономическом соглашении с буржуазией, или хотя бы с частью буржуазии, в смысле предоставления ей известных хозяйственных прав, не могло быть и речи. Буржуазный аппарат управления хозяйством был разрушен не только в обще-государственном масштабе, но и на каждом отдельном предприятии. Отсюда вырастала элементарная жизненная задача: создать хотя бы грубый временный аппарат для того, чтобы из полученного хаотического промышленного наследства извлечь самые необходимые продукты для воюющей армии и для рабочего класса. По существу, это была не хозяйственная задача в широком смысле слова, а военно-промышленная. При содействии профессиональных союзов государство материально овладело промышленными предприятиями и создало крайне громоздкий и неповоротливый централизованный аппарат, который все же позволил обеспечить действующую армию обмундированием и боевыми припасами — в крайне недостаточном количестве, но все же в таком, что мы вышли не побежденными, а победителями из борьбы.

Политика изъятия излишков у крестьян вела неизбежно к сокращению и понижению сельско-хозяйственного производства. Политика уравнительной заработной платы вела неизбежно к понижению производительности труда. Политика централизованного бюрократического руководства промышленностью исключала возможность действительно централизованного и полного использования технического оборудования и наличной рабочей силы. Но вся эта политика военного коммунизма была нам навязана режимом блокированной крепости с дезорганизованным хозяйством и истощенными рессурсами.

Ви спросите, не надеялись ли мы перейти от военного коммунизма к социализму без больших хозяйственных поворотов, потрясений и отступлений, т.-е. по более или менее прямой восходящей линии? Да, действительно, в тот период ми твердо рассчитывали, что революционное развитие в Западной Европе пойдет более быстрым темпом. Это бесспорно. И если бы про-

83 летариат овладел в Германии, во Франции, вообще в Европе, властью в 1919 году, то все наше экономическое развитие получило бы совсем другую форму. Маркс писал в 1883 г. Николаю Даниэльсону, одному из теоретиков русского народничества, что, если европейский пролетариат овладеет властью до того, как русская община будет окончательно ликвидирована историей, то в России и община сможет стать исходным пунктом коммунистического развития. И Маркс был совершенно прав. С тем большим правом мы могли принять, что, если европейский пролетариат завоюет власть в 1919 году, то он возьмет на буксир нашу отсталую в хозяйственном и культурном смысле страну, поможет нам технически и организационно и, таким образом, даст нам возможность, путем исправления и изменения методов нашего военного коммунизма, прийти к действительному социалистическому хозяйству. Да, мы на это надеялись. Наша политика никогда не опиралась на преувеличение революционных возможностей и перспектив. Наоборот, как живая революционная сила, мы всегда стремились раздвинуть эти возможности, исчерпать их до конца. Это т.г. Шейдеманы и Эберты накануне революции отрицает революцию, не верят в нее и готовятся стать императорскими министрами; революция застает их врасплох, они беспомощно барахтаются, а затем, при первойоказии, превращаются в орудие контрреволюции. Что касается господ из 2½ Интернационала, то они в тот период особенно старались отличаться от II Интернационала: они провозгласили наступление революционной эпохи и признали диктатуру пролетариата. Разумеется, у них это было только на словах. При первом отливе вся эта междуумочная дрянь вернулась под кров Шейдемана. Но самый факт образования 2½ Интернационала свидетельствовал о том, что революционная перспектива Коммунистического Интернационала, и в частности нашей партии, вовсе не была «утопична» — не только с точки зрения общей тенденции развития, но и с точки зрения темпа.

Чего не хватало революционному пролетариату после войны — так это революционной партии. Социал-демократия спасла капитализм, т.-е. отсрочила на годы час его гибели или, еще точнее, продлила его агонию, ибо нынешнее существование капиталистического мира есть не что иное, как затянувшаяся агония.

Но, во всяком случае, этим фактом были созданы для Советской Республики и ее хозяйственного развития наименее благоприятные условия. Рабоче-крестьянская Россия очутилась в кольце экономической блокады. С Запада к нам шла не техническая и организационная помощь, а одна военная интервенция за другой. И после того, как обнаружилось, что в военном смысле мы выйдем победителями, стало ясно, что в хозяйственном смысле нам придется еще в течение продолжительного времени рассчитывать на свои собственные средства и силы.

84 «Новая экономическая политика».

Отсюда выросла необходимость — от военного коммунизма, т.-е. от чрезвычайных мер, имевших задачей поддержать хозяйственную жизнь осажденной крепости, перейти к такой системе мероприятий, которая обеспечивала бы постепенный подъем производительных сил страны, даже и без содействия социалистической Европы. Военная победа, которая была бы невозможна без военного коммунизма, в свою очередь позволяла от мер военной необходимости перейти к мерам хозяйственной целесообразности. Таково происхождение так называемой новой экономической политики Ее часто называют отступлением, и мы сами так ее называем — и с известным основанием. Но, чтобы правильно оценить, в чем, собственно, это отступление состоит, чтобы понять, как мало это отступление похоже на «капитуляцию», нужно отдать себе отчет в нынешнем нашем хозяйственном положении и в тенденциях его развития.

В марте 1917 года был низвергнут паризм. В октябре рабочий класс взял в руки власть. Почти вся земля, национализированная государством, была передана крестьянам. Обрабатывающие эту землю крестьяне обязаны ныне платить государству определенный натуральный налог, который является существенным вкладом в дело социалистического строительства. Рабочее государство владеет всей железнодорожной сетью, всеми промышленными предприятиями и, за второстепенными исключениями, ведет на этих предприятиях хозяйство за собственный счет. Вся система кредита сосредоточена в руках государства. Внешняя торговля составляет государственную монополию. Каждый, кто способен трезво и без предвзятости оценить эти результаты пятилетнего существования рабочего государства, должен будет сказать: да, для отсталой страны это весьма большой социалистический успех.

Особенность, однако, в том, что этот успех был достигнут не путем непрерывного прямолинейного развития, а зигзагообразным движением: сперва у нас был режим «коммунизма», затем мы открыли ворота рыночным отношениям. Этот поворот в политике стал трактоваться в буржуазной печати, как отказ от коммунизма и капитуляция перед капитализмом. Незачем говорить, что социал-демократы разъясняют, углубляют и комментируют эту версию. Нельзя, однако, не признать, что кое-кто даже из числа наших друзей впадал в сомнение: нет ли тут действительно скрытой капитуляции перед капитализмом? Нет ли, действительно, опасности, что на основе восстановленного нами свободного рынка капитализм будет развиваться все больше и больше и возьмет верх над начинками социализма? Чтобы дать правильный ответ на этот вопрос, нужно предва-

85 рительным устранить основное недоразумение. В корне неверно, будто экономическое развитие Советской России идет от коммунизма к капитализму. Коммунизма у нас не было. Не было у нас социализма и не могло быть. Мы национализировали дезорганизованное хозяйство буржуазии и установили в самый острый период борьбы не на жизнь, а на смерть,— режим потребительского «коммунизма». Победив буржуазию на поле политики и войны, мы получили возможность приступить к хозяйству и оказались вынуждены восстановить рыночные формы взаимоотношений между городом и деревней, между отдельными отраслями промышленности и между отдельными предприятиями.

Без свободного рынка крестьянин не находит своего места в хозяйстве, теряет стимул к улучшению и расширению производства. Только мощное развитие государственной промышленности, ее способность обеспечить крестьянина и его хозяйство всем необходимым, подготовит почву для включения крестьянина в общую систему социалистического хозяйства. Технически эта задача будет разрешена при помощи электрификации, которая нанесет смертельный удар сельско-хозяйственной отсталости, варварской изолированности мужика и идиотизму деревенской жизни. Но путь к этому лежит через улучшение хозяйства нынешнего крестьянина-собственника. Этого рабочее государство может достигнуть только через рынок, пробуждающий личную заинтересованность мелкого хозяина. Первые результаты уже сейчас налицо. Деревня в этом году дает рабочему государству, в виде натурального налога, гораздо больше хлеба, чем государство получало во время военного коммунизма путем изъятия излишков. В то же время сельское хозяйство, несомненно, идет вверх. Крестьянин доволен,— а без нормальных отношений между пролетариатом и крестьянством социалистическое развитие в нашей стране невозможно.

Но новая экономическая политика вытекает не только из взаимоотношений между городом и деревней. Она является необходимым этапом в развитии государственной промышленности. Между капитализмом, когда средства производства составляют собственность частных лиц, и все экономические отношения регулируются рынком,— и между законченным социализмом, который ведет плановое общественное хозяйство, имеется ряд переходных ступеней; и НЭП, по существу, является одной из них.

Рассмотрим этот вопрос на примере железных дорог. Именно железнодорожный транспорт является той областью, которая в наибольшей степени подготовлена для социалистического хозяйства, так как железнодорожная сеть была и у нас в большей своей части национализирована еще при капитализ-

86 ме и условиями самой техники централизована и до известной степени нормализована. Большую половину дорог мы получили от государства, меньшую — экспроприировали у частных обществ. Подлинно социалистическое управление должно, конечно, рассматривать всю сеть, как целое, то-есть не с точки зрения собственника той или другой железнодорожной линии, а с точки зрения интересов всего транспорта и всего хозяйства страны. Оно должно распределять паровозы или вагоны между отдельными линиями так, как это требуется интересами хозяйственной жизни в целом. Но перейти к такому хозяйству даже и в централизованной области железнодорожного транспорта не так просто. Тут открывается ряд посредствующих экономических и технических этапов. Паровозы бывают различных типов, потому что они строились в разные времена, разными обществами и на разных фабриках, при чем разные паровозы ремонтируются одновременно в одних и тех же мастерских и наоборот: однородные паровозы — в разных мастерских. Капиталистическое общество, как известно, расточает громадное количество рабочей силы, по причине излишнего разнообразия, анархической пестроты составных частей своего производственного аппарата. Необходимо, стало быть, разбить паровозы по типам и распределить их между железными дорогами и мастерскими. Это будет первым серьезным шагом на пути к нормализации, т.-е. к достижению технической однородности паровозов и их составных частей. Нормализация, как у нас не раз говорилось, и говорилось справедливо, есть социализм техники. Без нормализации техника не достигнет своего высшего расцвета. А где же и начинать нормализацию, как не на железных дорогах? И мы, действительно, приступили к этой задаче, но тотчас же натолкнулись на большие препятствия. Железнодорожные линии, при том не только частные, но и государственные, производили свой расчет со всеми остальными хозяйственными предприятиями при помощи рынка. Экономически это было, при данной системе хозяйства, неизбежно и необходимо, потому что содержание и развитие той или другой линии зависит от того, насколько она оправдывается хозяйственно. Приносит ли данная линия пользу хозяйству, это можно установить только через посредство рынка,— до тех пор, пока мы не выработали методов всеобщего социалистического учета хозяйства; а эти методы, как сказано, могут явиться только в результате продолжительного опыта работы, на основе национализированных средств производства.

Итак, старые способы хозяйственной проверки ходом гражданской войны были устранены прежде, чем успели создаться новые. При этих условиях, вся железнодорожная сеть оказывалась формально объединенной, но каждая часть этой сети отрывалась от всей остальной хозяйственной среды и повисала в воздухе. Рассматривая сеть, как самодовлеющее техническое

87 целое, объединяя железнодорожный и вагонный парки всей сети, централистически сортируя паровозы и централизуя ремонт, т.-е. преследуя абстрактный, технически-социалистический план, мы рисковали окончательно утратить всякий контроль над нужностью или ненужностью, выгодностью или невыгодностью каждой отдельной дороги и всей сети в целом. Какие линии развернуть, а какие сократить, какой подвижной состав и какой рабочий персонал нужен на данной линии, сколько грузов может провести государство для своих нужд, какую часть провозной способности оно должно предоставить для нужд других организаций и частных лиц, все эти вопросы — на данном историческом основании — не могут разрешиться иначе, как путем установления платы за провоз, правильной бухгалтерии и правильной коммерческой калькуляции. Только на основе бухгалтерского балансирования различных частей железнодорожной сети, в сочетании с таким же балансированием других отраслей хозяйства, мы придем к выработке методов социалистического учета и нового хозяйственного плана. Отсюда вытекает необходимость и после перехода всех дорог в руки государства — предоставить отдельным железнодорожным линиям или группам их хозяйственную самостоятельность, в смысле их приспособления ко всем остальным хозяйственным предприятиям, от которых они зависят, или которые ими обслуживаются. Одних абстрактно-технических планов и формально-социалистических целей недостаточно для того, чтобы перевести железнодорожное хозяйство с капиталистических рельс на социалистические. В течение определенного — и притом продолжительного — времени рабочему государству, даже для управления железнодорожной сетью, приходится пользоваться капиталистическими методами, т.-е. методами рынка.

Сказанное относится с еще большей очевидностью к промышленным предприятиям, которые и в отдаленной степени не были при капитализме так централизованы и нормализованы, как железные дороги. После ликвидации рынка и системы кредита каждый завод походил на телефонный аппарат с отрезанными проводами. Военный коммунизм создал бюрократический суррогат хозяйственного объединения. Машиностроительные заводы на Урале, в Донецком бассейне, в Москве, в Петрограде и проч. оказались объединенными в ведении единого Главка, который централистически распределял между ними топливо, сырье, техническое оборудование, рабочую силу, поддерживая последнюю при помощи системы уравнительного пайка. Совершенно очевидно, что такое бюрократическое управление совершенно нивелировало особенности каждого предприятия и уничтожало самую возможность проверки производительности его и выгодности, даже если бы учетные данные Главка отличались большей или меньшей точностью, чего, на самом деле, не было и в помине.

88 Для того, чтобы каждое предприятие стало составной клеточкой единого социалистического организма, планомерно функционирующего, нужна большая переходная работа рыночного хозяйствования, которая займет долгий ряд лет. И в течение этой переходной эпохи каждое предприятие и каждая группа предприятий должны в большей или меньшей степени самостоятельно ориентироваться на рынке и проверять себя через рынок. В этом и состоит смысл новой экономической политики: если политически на первый план выпятилось ее значение в качестве уступки крестьянству, то н и к а к не меньше ее значение, как неизбежного этапа в развитии государственной промышленности при переходе от капиталистического хозяйства к социалистическому.

Итак, для регулирования промышленности рабочее государство прибегает к методам рынка. Рынок нуждается во всеобщем эквиваленте. Этот эквивалент имеет у нас, как вы знаете, довольно жалкий вид. Тов. Ленин уже говорил о наших усилиях добиться некоторой стабилизации рубля и о том, что эти усилия не остались совсем безуспешными. Очень поучительно, что, вместе с восстановлением рынка, восстанавливаются и фетишистские явления в области хозяйственного мышления,— в том числе и у многих коммунистов, поскольку они выступают не как коммунисты, а как торговцы на рынке. Наши предприятия, как вы, разумеется, знаете, страдают от недостатка средств. Откуда их взять? Ясно откуда: из под пресса. Достаточно увеличить эмиссию, чтобы двинуть в ход ряд фабрик и заводов, ныне затихших. «Взамен ваших несчастных бумажек, которые вы так скуредно отпускаете,— так говорят иные товарищи — мы вам дали бы через несколько месяцев полотно, обувь, гайки и другие прекрасные предметы». Совершенно очевидна фальшь этого рассуждения. Недостаток оборотных средств свидетельствует только о том, что мы бедны, и что для расширения производства нам нужно пройти стадию первоначального социалистического накопления. Наша бедность — в хлебе, в угле, в паровозах, в квартирах и проч. — получает теперь форму недостатка оборотных средств потому, что мы перевели хозяйство на основу рынка. Тяжелая промышленность при этом с завистью указывает на успехи легкой. Что это значит? Это значит, что при начинающемся оживлении хозяйства наличные ресурсы направляются, в первую голову, туда, где они всего нужнее и неотложнее,— т.-е., в те отрасли, где производятся продукты личного или хозяйственного потребления рабочих и крестьян. Предприятия этого типа делают сейчас хорошие дела. При этом на рынке государственные предприятия конкурируют друг с другом и отчасти с частными, которые, как увидим, очень малочисленны. Только таким образом национализированная промышленность научается работать как следует быть; другим путем этой цели достигнуть нельзя: ни априорным хозяй-

89 ственным планом, высиженным в канцелярии, ни отвлеченной коммунистической проповедью. Нужно, чтобы каждая государственная фабрика, ее технический директор, ее коммерческий директор подвергался контролю не только сверху — со стороны государственных органов, но и снизу — со стороны рынка, который в течение еще длительного периода остается регулятором государственного хозяйства. По мере того, как государственная легкая промышленность, упрочиваясь на рынке, начинает приносить государству доход, создаются оборотные средства для тяжелой промышленности. Разумеется, это не единственный источник государства. У него есть и другие: натуральный налог, взимаемый с крестьянина, налоги на частную промышленность и торговлю, таможенные доходы и проч.

Финансовые затруднения нашей промышленности имеют, следовательно, не самодовлеющий характер, а вытекают из всего процесса возрождения хозяйства. Если бы наш финансовый комиссариат попытался, путем расширения эмиссии, пойти навстречу каждому промышленному предприятию, рынок неизбежно изверг бы избыточную эмиссию, прежде чем нетерпеливые заводы успели бы выбросить на рынок новые продукты; другими словами, рубль потерпел бы такое падение, что покупательная сила этой удвоенной или утроенной эмиссии была бы ниже покупательной силы наличных сейчас денег. Государство, конечно, не зарекается от новых эмиссий, но они должны производиться в соответствии с реальным хозяйственным процессом и с таким расчетом, чтоб они в каждом данном случае увеличивали покупательную силу государства и тем содействовали первоначальному социалистическому накоплению. Государство не отказывается, с своей стороны, целиком от планового хозяйства, т.-е. от сознательных и властных поправок к работе рынка. Но оно исходит при этом не из априорного учета, не из отвлеченной и крайне неточной плановой гипотезы, как при военном коммунизме, а из фактической работы того же рынка, одним из орудий проверки которого является состояние валюты и централизованной системы государственного кредита.

Силы и средства двух лагерей

Куда же ведет нас НЭП: к капитализму или к социализму? Это, разумеется, центральный вопрос. Рынок, свободная торговля хлебом, конкуренция, аренда, концессии,— что все это влечет за собою? Если дать черту палец, то не придется ли дать ему и руку, и плечо, а в конце концов, и все тело? Уже сейчас мы наблюдаем частный капитал в области торговли, особенно на путях между городом и деревней. Частный торговый капитал у нас во второй раз проходит стадию первоначального капиталистического накопления в то время, как рабочее госу-

90 дарство проделывает период первоначального социалистического накопления. Раз частный торговый капитал возрастает, он стремится неизбежно проникнуть и в промышленность. Государство сдает частным предпринимателям заводы и фабрики. Накопление частного капитала происходит уже, следовательно, не только в торговле, но и в индустрии. Не окажется ли, что господа эксплуататоры — спекулянты, торговцы, арендаторы, концессионеры — будут становиться все сильнее и сильнее под крышей рабочего государства, будут овладевать все большею частью национального хозяйства, рассасывая через посредство рынка элементы социализма, а затем, в известный момент, завладеют и государственной властью? Ибо, мы знаем это не хуже самого Отто Бауэра, что экономика есть базис, а политика — надстройка. Не означает ли все это в действительности, что НЭП является переходом к капиталистической реставрации?

Отвечая абстрактно на столь абстрактно поставленный вопрос, нельзя, конечно, отрицать, что опасность капиталистической реставрации не исключена, как вообще не исключена опасность временного поражения в процессе борьбы. Когда мы воевали с Колчаком и Деникиным, за спиною которых стояла Антанта, опасность нашего поражения была весьма возможна, и Каутский благочестиво ждал этого со дня на день. Но мы, считаясь с теоретической возможностью поражения, практически ориентировали нашу политику на победу. Соотношение сил, во всяком случае, не исключало нашей победы. К этому соотношению сил мы прибавили твердую волю и правильную стратегию. И мы победили. И сейчас тоже идет борьба между теми же врагами: рабочим государством и капитализмом, но не на военном поле, а на хозяйственной арене. Если во время гражданской войны Красная армия, с одной стороны, а белая — с другой боролись за влияние на крестьян, то сейчас борьба идет между государственным капиталом и частным за крестьянский рынок. В борьбе надо, по возможности, полно и точно учитывать силы и средства — противника и свои. Как же обстоит дело на этот счет?

Важнейшее наше средство в хозяйственной борьбе на основе рынка — государственная власть. Только реформистские дурачки могут не понимать значения этого орудия. Буржуазия понимает прекрасно. Это доказывает вся ее история.

Другим орудием в руках пролетариата являются важнейшие производительные силы страны: весь железнодорожный транспорт, вся добывающая промышленность, подавляющее большинство предприятий обрабатывающей промышленности находится в непосредственном хозяйственном заведывании рабочего класса.

Ему же, рабочему государству, принадлежит земля, и крестьянин вносит за нее сотни миллионов пудов в год натурального налога.

91 В руках рабочей власти — государственная граница: иностранные товары, вообще, иностранные капиталы могут получить доступ в страну в тех пределах, в каких это признает желательным и допустимым рабочее государство.

Таковы орудия и средства социалистического строительства.

У противника есть, разумеется, возможность накаплять, хотя бы и при рабочей власти,— пользуясь прежде всего свободной торговлей хлебом. Торговый капитал может проникать и уже проникает в промышленность, берет в аренду предприятия, получает с них доход, нарастает. Все это совершенно бесспорно. Но каковы количественные соотношения борющихся сил? Какова динамика этих сил? В этой области, как и в других, количество переходит в качество. Если бы в руки частного капитала попали важнейшие производительные силы страны, тогда о социалистическом строительстве не могло бы быть, разумеется, и речи, и дни рабочей власти были бы сочтены. Как велика эта опасность? Насколько она близка? Ответить на этот вопрос могут только факты и цифры. Мы приведем наиболее важные и необходимые.

Наша железнодорожная сеть, протяжением в 63.000 верст, с числом рабочих и служащих, превышающим 800.000, составляет целиком и полностью собственность государства. Никто не станет отрицать, что железнодорожная сеть представляет собою очень важный, во многих отношениях решающий, фактор хозяйства, и этого фактора мы из рук не собираемся выпускать.

Возьмем теперь область промышленности. И ныне, при новой экономической политике, все промышленные предприятия без исключения составляют собственность государства. Правда, некоторые из этих предприятий сдаются в аренду. Но каково соотношение между теми предприятиями, где государство хозяйничает за собственный счет, и теми, которые оно сдает в аренду? Это соотношение видно из следующих цифр: за государственный счет работает свыше 4.000 предприятий, занимающих в общем до 1.000.000 рабочих; в аренду сдано несколько менее 4.000 предприятий, занимающих всего-на-все около 80.000 рабочих. Это значит, что на государственном предприятии в среднем работает 207 рабочих, а на сданном в аренду — 17 рабочих. Объясняется это тем, что в аренду сданы второстепенные и, главным образом, третьестепенные предприятия легкой промышленности. Но и сданные в аренду только немного более, чем наполовину (на 51%), находятся в эксплуатации частных капиталистов: остальные же арендаторы — отдельные государственные органы и кооперативы, берущие у государства промышленные предприятия на договорных началах. Другими словами, около 2.000 наиболее мелких предприятий, занимающих тысяч 40 — 50 рабочих, эксплуатируются част-

92 ным капиталом, противостоящим 4.000 наиболее мощных и наиболее оборудованных предприятий, занимающих около 1.000.000 рабочих и эксплуатируемых Советским государством. Смешно и нелепо говорить о победе капитализма «вообще», игнорируя эти факты и цифры. Разумеется, арендные предприятия конкурируют с государственными и, рассуждая отвлеченно, можно сказать: если бы на арендных предприятиях хозяйство велось очень хорошо, а на государственных — очень плохо, то, по истечении значительного числа лет, частный капитал всосал бы в себя государственный капитал. Но пока что до этого еще далеко. Контроль над хозяйственным процессом — в руках государственной власти, а эта власть — в руках рабочего класса. Восстановив рынок, рабочее государство, разумеется, ввело ряд правовых изменений, необходимых для того, чтобы обеспечить возможность рыночного оборота. Постольку, поскольку эти законодательные и административные реформы открывают возможность капиталистического накопления, они являются косвенными, но очень важными уступками буржуазии. Но использовать эти уступки наша новая буржуазия может лишь в меру своих экономических и политических рессурсов. Экономические ее рессурсы мы видели: они более чем скромны. Политические ее рессурсы равны нулю. И мы постараемся, чтобы в политической области у нее не было никакого «накопления». Не забудьте, что кредитный и налоговый аппарат находится в руках рабочего государства и представляет собой очень важное орудие в борьбе между государственной промышленностью и частной.

Правда, в области торговли роль частного капитала значительнее. Каких-нибудь точных исчислений на этот счет дать пока еще нельзя. По крайне приблизительным подсчетам наших кооператоров, частный торговый капитал составляет 30%, а государственно-кооперативный — до 70% торгового оборота. Главная роль частного капитала — в посредничестве между крестьянским хозяйством и промышленностью, а отчасти между разными отраслями промышленности. Но важнейшие промышленные предприятия находятся в руках государства; ключ от внешней торговли — у него же; государство — главный покупатель и продавец на рынке. При этих условиях кооперация может с достаточным успехом конкурировать с частным капиталом — и чем дальше, тем больше. К тому же напоминаем опять, что ножницы фиска очень важный инструмент: они должны своевременно подстригать частно-капиталистическую крону, чтобы она не дорастала до небес.

Теоретически мы всегда утверждали, что пролетариат, после завоевания власти, вынужден будет еще в течение длительного времени терпеть, на-ряду с государственными предприятиями,— частные, технически менее совершенные, менее поддающиеся централизации; при этом мы никогда не сомне-

93 вались, что отношения между государственными и частными предприятиями, а в значительной мере и взаимоотношения между отдельными государственными предприятиями или их группами будут регулироваться рыночным путем в форме денежного расчета. Но этим самым мы, стало-быть, допускали, что, параллельно с процессом социалистической реорганизации хозяйства, будет продолжаться процесс частного капиталистического накопления. Нам, однако, не приходило в голову опасение, что частное накопление обгонит и пожрет рост государственного хозяйства. Откуда же и почему разговоры о неизбежной победе капитализма или об уже происшедшей нашей «капитуляции» перед ним? Только потому, что мы не просто оставили мелкие предприятия в частных руках, а сперва национализировали их и даже попробовали на части из них вести хозяйство за государственный счет, а затем сдали их в аренду. Но как бы ни оценивать этот хозяйственный зигзаг,— как неизбежность, выросшую из всей обстановки, или как тактическую ошибку,— совершенно очевидно, что этот поворот или это «отступление» ничего не меняет в соотношении сил между государственной промышленностью и частно-арендной: на одной стороне — государственная власть, железнодорожная сеть и миллион промышленных рабочих, на другой стороне — около 50.000 рабочих, эксплуатируемых частным капиталом. Где же все-таки основание считать, что в этих условиях победа обеспечена капиталистическому накоплению над социалистическим?

Главные козыри явно на нашей стороне — за исключением одного, очень существенного: за спиною частного капитала, действующего в России, стоит мировой капитал. Мы все еще живем в капиталистическом окружении. Поэтому можно и должно поставить вопрос, не будет ли наш зарождающийся социализм, хозяйничающий еще капиталистическими средствами, закуплен мировым капиталом?

Для такой операции нужны две стороны: та, которая покупает, и другая, которая продает. Власть же у нас — в руках рабочего класса. От него зависят концессии, их предмет и их размеры. Внешняя торговля монополизирована. Европейский капитал пытается пробить в монополии бреши. Но этому не бывать. Монополия внешней торговли имеет для нас принципиальное значение. Она служит одним из средств защиты против капитализма, который, конечно, не прочь бы на известных условиях скупить зарождающийся социализм, после того, как он оказался не в силах раздавить его военным путем... Как обстоит дело с концессиями теперь, об этом упоминал здесь тов. Ленин: много дискуссий, мало концессий (смех). Чем же это объясняется? Да именно тем, что никакой капитуляции перед капитализмом с нашей стороны нет и не будет. Правда, не раз говорилось и писалось сторонниками

94 восстановления связей с Советской Россией, что мировой капитализм, который переживает величайший кризис, нуждается в Советской России: Англия нуждается в русском рынке, Германия — в русском хлебе и т. д., и т. д. Казалось бы, это совершенно верно, если глядеть на мир пацифистски, т.-е. с точки зрения «здравого смысла», который ведь всегда очень пацифичен (с м е х),— почему и остается в дураках. Казалось бы, что английскому капиталу надо бы изо всех сил устремиться в Россию; казалось бы, что французская буржуазия должна бы сюда направить немецкую технику, чтобы создать, таким образом, новые источники для уплаты германской контрибуции. Но этого не происходит. Почему? Потому, что мы живем в эпоху полного нарушения капиталистического равновесия, в эпоху пересекающихся кризисов — экономических, политических, военных,— в эпоху неустойчивости, неизвестности и постоянной тревоги. Это не дает возможности буржуазии вести политику, рассчитанную на большой период, ибо такая политика немедленно превращается в уравнение со слишком большим числом неизвестных. Торговый договор с Англией был в конце концов подписан. Но это произошло уже года полтора тому назад; на деле же мы покупаем у Англии только на золото, а концессии до сих пор в процессе обсуждения.

Если бы европейская буржуазия и в первую голову английская, считала, что установление широкого сотрудничества с Россией может немедленно же внести серьезные улучшения в хозяйственное положение Европы, Ллойд-Джордж и компания, несомненно, довели бы дело в Генуе до другого результата. Но они понимают, что сотрудничество с Россией не может внести немедленно больших и резких изменений. В несколько недель и даже месяцев русский рынок не уничтожит английской безработицы. Россия может лишь постепенно войти в хозяйственную жизнь Европы и мира все возрастающим фактором; по своим размерам, по своим естественным богатствам, по численности населения и особенно по ее пробужденной революцией активности, Россия может стать важнейшей хозяйственной силой Европы и мира, но не сразу, не завтра, а лишь в течение ряда лет. Она могла бы стать могущественным покупателем и поставщиком, если бы получила сейчас кредиты, а, следовательно, и возможность ускорить свое экономическое развитие. Через пять, через десять лет она стала бы для Англии первостепенным рынком. Но надо для этого, чтобы английское правительство верило, что через 10 лет оно будет существовать, и что английский капитал будет через десять лет достаточно силен, чтобы удержать за собой русский рынок. Другими словами, политика действительного экономического сотрудничества с Россией может быть лишь политикой на широкой основе. Но вся суть в том, что послевоенная буржуазия уже неспособна вести политику боль-

95 шого масштаба. Она не знает, что несет ей завтрашний и тем более послезавтрашний день. И это есть один из признаков ее исторического конца.

Этому, правда, как бы противоречит тот факт, что Лесли Уркарт пытался заключить договор на целых 99 лет. На самом деле, тут противоречие лишь мнимое. Расчет Уркарта простой и в своем роде безошибочный: если капитализм сохранится в Англии и во всем мире в течение 99 лет, то Уркарт сохранит свои концессии и в России. А если пролетарская революция разразится не через 99 лет и даже не через 9 лет, а гораздо ранее? Разумеется, Россия не станет таким местом, где экспроприированные собственники всего мира сохранят свою собственность. Но кому приходится терять голову, тот по волосам не плачет...

Еще в то время, когда мы впервые предлагали долгосрочные концессии, Каутский сделал вывод, что мы не верим в скорое наступление пролетарской революции. Теперь он прямо должен заключить, что мы отсрочиваем революцию по меньшей мере на 99 лет. Такой вывод, вполне достойный этого почтенного, но несколько помятого теоретика, был бы, однако, неосновательным. На самом деле, подписывая ту или другую концессию, мы берем на себя ответственность только за наше законодательство и за нашу администрацию по отношению к этой концессии, но никак не за работу мировой революции. Эта последняя переступит через кое-какие бòльшие препятствия — не только через наши концессионные договоры.

Мнимую «капитуляцию» Советской власти перед капитализмом социал-демократы выводят не из анализа фактов и цифр, а из общих мест,— нередко из употребляемого у нас по отношению к нашему государственному хозяйству термина «государственный капитализм». Я не считаю этот термин ни точным, ни вообще счастливым. Тов. Ленин уже подчеркнул в своем докладе необходимость употреблять этот термин в кавычках, т.-е. пользоваться им с величайшею осторожностью. Это крайне необходимое указание, ибо не у всех эта осторожность налицо. А в Европе этот термин был совсем ложно понят, даже отчасти и в коммунистической среде. Многим кажется, что наша государственная промышленность есть подлинный государственный капитализм, в общепринятом у марксистов значении этого слова. Это, конечно, не так. Если это и «государственный капитализм», то в таких больших кавычках, что они должны быть больше самого термина. Почему? Совершенно ясно: при употреблении этого термина нельзя игнорировать классовую природу государства.

Не мешает напомнить, что самый этот термин социалистического происхождения. Жорес и за ним все вообще французские реформисты говорили о «последовательной социализации демократической республики». На это мы, марксисты, от-

96 вечали, что, пока власть в руках буржуазии, социализация — не есть социализация, и приведет она не к социализму, а только к государственному капитализму. Другими словами, индивидуальная собственность отдельных капиталистов на отдельные фабрики, железные дороги и пр. будет заменена коллективной собственностью той буржуазной фирмы, которая зовется государством, на целую группу предприятий, железных дорог и т. д. Поскольку у власти буржуазия, поскольку она в целом через посредство государственного капитализма эксплуатирует пролетариат,— как отдельный буржуа, при помощи индивидуальной собственности, эксплуатирует «своих» рабочих. Таким образом, термин «государственный капитализм» был выдвинут, или, во всяком случае, полемически употреблялся революционными марксистами против реформистов, с той целью, чтобы выяснить и показать, что действительная социализация начинается только после завоевания власти рабочим классом. Реформисты, как известно, всю свою программу строили на реформах. Мы, марксисты, никогда не отрицали социалистических реформ. Но мы говорили, что эпоха социалистических реформ начнется только после завоевания власти пролетариатом. В этом было разногласие. Теперь власть в России в руках рабочего класса. Важнейшая промышленность в руках рабочего государства. Здесь нет классовой эксплуатации, значит, нет и капитализма, хотя налицо его формы. Промышленность рабочего государства есть по тенденциям своего развития социалистическая промышленность, но для своего развития она пользуется методами, созданными капиталистическим хозяйством и еще далеко нами не изжитыми.

При подлинном государственном капитализме, т.-е. при власти буржуазии, рост государственного капитализма означает обогащение буржуазного государства, усиление его могущества над рабочим классом. У нас рост государственной советской промышленности означает рост самого социализма, непосредственное усиление могущества пролетариата.

Что принципиально новые хозяйственные явления развиваются в старой оболочке, это мы в истории наблюдали не раз, при том в самых разнообразных комбинациях. Когда в России начинала развиваться промышленность, еще при крепостном праве, начиная с петровских времен и позже, заводы и фабрики, созданные по тогдашнему европейскому образцу, строились на крепостных началах, т.-е. к ним, в качестве рабочей силы, приписывались крепостные крестьяне (заводы эти назывались посессионными заводами). Капиталисты Строгоновы, Демидовы и пр., владельцы этих предприятий, развивали капитализм в крепостной оболочке. Так и социализм делает неизбежно первые свои шаги в капиталистической оболочке. Перейти к законченным социалистическим методам нельзя путем прыжка через собственную голову, особенно, если она не очень

97 вымыта и причесана, как наша российская, не в обиду нам будь сказано. Надо еще учиться и учиться.

Критерий производительности труда

Есть, однако, важный, в сущности основной вопрос для определения жизненности общественного режима,— мы его еще до сих пор совершенно не касались,— это вопрос о производительности хозяйства, и не о производительности индивидуального труда только, но о производительности всего хозяйственного режима в целом. Историческое восхождение человечества в том и состоит, что режим, обеспечивающий более высокую производительность труда, сменяет режим с низшей производительностью. Если капитализм сменил собою старое феодальное общество, то только благодаря тому, что при господстве капитала человеческий труд более производителен. И социализм победит капитализм вполне и окончательно только потому и только тем, что обеспечит гораздо большее количество продуктов на единицу человеческой рабочей силы. Можем ли мы уже сейчас сказать, что наши государственные предприятия работают более производительно, чем они работали при капиталистическом режиме? Нет, этого еще нет. Не только американцы, англичане, французы или немцы работают на своих капиталистических фабриках лучше, производительнее, чем мы — это имело место и до революции,— но мы сами работали до революции лучше, чем работаем сейчас. Это обстоятельство на первый взгляд может показаться очень грозным, с точки зрения оценки Советского режима. Наши буржуазные враги, а за ними, разумеется, и социал-демократические критики всемерно используют против нас факт низкой производительности нашего хозяйства. Французский представитель Кольра в Генуе в ответ Чичерину с буржуазной наглостью заявил, что советская делегация вообще-де не имеет права высказываться по экономическим вопросам, виду того хозяйственного состояния, в котором находится ныне Россия. Этот довод представляется на первый взгляд очень победоносным; но на самом деле он свидетельствует только о чрезвычайном историческом и экономическом невежестве. Конечно, было бы очень хорошо, если бы мы могли уже сегодня не теоретическими аргументами, выводимыми нами из опыта, а материальными аргументами обнаружить преимущества социализма, т.-е. показать, что наши заводы и фабрики, благодаря более централизованной и упорядоченной организации, дают более высокую производительность труда, чем такие же предприятия капиталистических стран или, по крайней мере, чем те же предприятия до революции,— но этого нет, этого пока не может быть, этого нельзя достигнуть так скоро. То, что мы имеем сейчас — это не социализм, противостоящий капитализму, а тяжелый

98 процесс перехода от одного к другому и при том лишь первые наиболее мучительные шаги этого перехода. Перефразируя известные слова Маркса, можно сказать, что мы страдаем от того, что у нас еще есть могущественные остатки капитализма и только начатки социализма.

Да, производительность труда у нас уменьшилась, благосостояние пало. В сельском хозяйстве урожай последнего года составляет примерно 3/4 среднего урожая до войны. В промышленности дело обстоит еще более печально: мы имеем в этом году приблизительно 1/4 довоенной продукции. Транспорт производит около 1/3 довоенной работы. Факты эти очень печальны. Но разве иначе обстояло дело при переходе от феодального общества к буржуазному? Капиталистическое общество, богатое, хволящееся своим богатством и своей культурой, возникло тоже из революции, при том чрезвычайно разрушительной. Объективная историческая задача: создать условия для более высокой производительности труда — была, в конце концов, разрешена буржуазной революцией, точнее, рядом революций. Но каким путем? Путем чрезвычайных опустошений и временного упадка материальной культуры. Возьмем пример той же самой Франции. Разумеется, г. Кольра, в качестве буржуазного министра, не обязан знать истории своего горячо любимого отечества. Но мы-то историю Франции и ее революции знаем. Возьмем ли реакционера Тэна или социалиста Жореса, мы найдем у них достаточно ярких фактов, характеризующих ужасающее состояние Франции после революции. И так велик был размах опустошений, что после 9-го термидора, т.-е. на пятом году революции, нищета не ослабевала, а, наоборот, продолжала усугубляться. На десятом году французской революции, когда Наполеон Бонапарт был уже первым консулом, Париж, насчитывавший в то время полмиллиона душ населения, получал в день от 300 до 500 мешков муки, тогда как ему для голодного существования нужно было 1.500 мешков, и первый консул изо дня в день следил за количеством поступающих мешков. Это было — не забывайте! — на десятом году после начала Великой Французской Революции. К этому времени население Франции уменьшилось — от голода, эпидемий и войн — в 37 департаментах из 58. Незачем говорить, что английские Кольра и Пуанкаре той эпохи с величайшим презрением относились к разоренной Франции.

Что это все значит? Да только то, что революция очень жестокий и неэкономный способ разрешения вопроса. Но другого способа история не выдумала. Революция открывает дверь новому политическому строю, по она достигает этого путем разрушительной катастрофы. А у нас, к тому же, революции предшествовала война. Мы не в 10-м году революции — не забывайте и этого! — а в начале 6-го года, и наша революция поглубже французской, которая заменила только одну форму

99 эксплоатации другой формой, тогда как мы заменяем общество, построенное на эксплоатации, обществом, основанным на солидарности. Сотрясение очень большое, разрушения очень велики, разбитой посуды очень много,— и то, что сейчас прежде всего бросается в глаза, это издержки революции. Что же касается величайших завоеваний революции, то они реализуются только постепенно, в течение лет и десятилетий.

Как раз в последние дни мне подвернулась под руку одна речь, имеющая отношение к интересующему нас вопросу: это речь французского химика Бертело, сына знаменитого Бертело. В качестве делегата академии наук, он высказал недавно следующую мысль (цитирую по газете «Тан»): «Во все периоды истории как в области наук, так и в области политики и социальных явлений, вооруженным конфликтам всегда принадлежала грандиозная и страшная привилегия ускорять зарождение новых времен кровью и железом». Разумеется, г. Бертело имеет в виду прежде всего войны, но в основе он все же прав, потому что и войны, поскольку они служили делу революционного класса, давали громадный толчок историческому развитию; поскольку же они (а это происходило гораздо чаще) служили делу угнетателей, они нередко давали толчок движению угнетенных. В еще большей мере слова Бертело относятся к революции. «Вооруженные конфликты» между классами, приносящие великие разрушения, знаменуют в то же время «зарождение новых эпох». Стало быть издержки революции не ложные расходы (не faux frais, как говорят французы). Нужно только не требовать процентов до истечения срока. И мы просим наших друзей подождать еще 5 лет, чтобы в 10-м году революции, т.-е. в том году, когда Наполеон подсчитывал куль для голодного Парижа, мы могли доказать превосходство социализма над капитализмом в экономической области не умозрениями, а материальными фактами. И мы надеемся, что первые убедительные факты к тому времени будут уже налицо.

Но нет ли все же на пути к этим будущим успехам опасности капиталистического перерождения нашего режима — именно вследствие крайне печального состояния промышленности в настоящий момент? Крестьянство собрало в этом году, как мы уже сказали, около ³/₄ довоенного урожая. Промышленность же дала всего ¹/₄ довоенной производительности. Тем самым соотношение между городом и деревней чрезвычайно нарушено, при том в ущерб городу. Государственная промышленность при этих условиях не сможет дать крестьянину эквивалентного продукта за его хлеб, и крестьянские излишки, выброшенные на рынок, станут основой частно-капиталистического накопления. Разумеется, в основе своей это рассуждение правильно: рыночные отношения, с какими бы целями мы их ни восстановили, имеют свою логику. Но здесь опять-таки важно установить правильные количественные соотношения. Если бы

100 крестьянство выбрасывало весь свой урожай на рынок, это грозило бы, при ослаблении промышленности в четыре раза, тягчайшими последствиями для социалистического развития. Но на самом деле крестьянство производит, главным образом, для собственного потребления. Сверх этого оно уплачивает в настоящем году государству свыше 350.000.000 пудов продовольственного налога. Только излишки сверх собственного потребления и сверх налога выбрасываются им на рынок. А это вряд ли многим больше 100.000.000 пудов в нынешнем году, при чем значительная, если не значительнейшая часть этих ста миллионов закупается кооперацией или государственными учреждениями. Таким образом, государственная индустрия противостоит не всему крестьянскому хозяйству в целом, а лишь той его, незначительной пока, части, которая выбрасывается на рынок. Только эта часть (или, вернее, часть этой части) становится источником частно-капиталистического накопления. В дальнейшем эта часть будет, несомненно, расти. Но параллельно будет расти и производительность объединенной государственной промышленности. И нет решительно никаких оснований думать, что рост государственной промышленности будет отставать от сельско-хозяйственного подъема. Мы сейчас увидим, что мудренейшая и глубокомысленнейшая критика господ теоретиков усопшего 2½ Интернационала основана, главным образом, на неведении или непонимании элементарнейших экономических отношений России, как они складываются в конкретной обстановке пространства и времени.

О социал-демократической критике

К нашему 4-му юбилею, т.-е. год тому назад, Отто Бауэр посвятил нашему хозяйству брошюру, в которой он говорит о нашей новой экономической политике в корректно-приличезанной форме все то, что с пеной у рта излагают обычно наши более темпераментные враги из социал-демократического лагеря. Во-первых, новая экономическая политика есть «капитуляция перед капитализмом», но тем-то именно она и хороша, по Бауэру, тем-то она и реалистична (эти господа реалистичность всегда видели и видят в том, чтобы при первом подходящем случае стать на колени перед буржуазией). В конечном своем результате,— поучает нас Бауэр,— русская революция не может привести ни к чему иному, как к буржуазно-демократической республике, и он, Бауэр, предсказал это уже, видите ли, в 1917 г. Однако, мы помним, что в 1919 г. «предсказания» этих плачевных героев 2½ Интернационала, звучали несколько иначе. Тогда они говорили о крушении капитализма и наступлении социально-революционной эпохи. Но никакой дурак не поверит, что, если во всем мире капитализм приближается к гибели, то в революционной России, где властвует рабочий

101 класс, должен еще только начаться период капиталистического расцвета! Итак, в 1917 г., когда Отто Бауэр еще сохранял девственную австро-марксистскую веру в незыблемость капитализма и габсбургской монархии, он писал, что русская революция может привести только к созданию буржуазного государства. Но социалистический оппортунизм всегда импрессионистичен в политике. Застигнутый врасплох революцией и захлебываясь в ее волнах, он в 1919 году признал: это крушение капитализма, это начало социально-революционной эпохи! Но так как теперь, слава богу, волны революции снова отхлынули, то наш мудрец спешно возвращается к своему пророчеству от 1917 г.; ибо, как мы уже знаем, у него, к счастью, два пророчества наготове, и он может использовать их по желанию. (Смех.) Далее Бауэр рассуждает так: «Мы видим, таким образом, что возрождается капиталистическое хозяйство, (в России); капиталистическое хозяйство, над которым властствует новая буржуазия, опирающаяся на миллионы крестьянских хозяйств; к ней, к этой буржуазии, поневоле должны приспособляться законодательство и управление государством». Ви видите теперь, что представляет собою наша Советская Россия? Уже год тому назад этот господин заявлял, что хозяйство и государство находятся у нас под властью новой буржуазии. Эта сдача в аренду предприятий, плохо оборудованных и занимающих, как я вам рассказывал, около 50 тысяч рабочих — против миллиона рабочих в лучших государственных предприятиях,— есть «капитуляция Советской власти перед промышленным капиталом»!

Чтобы дать этим столь же нелепым, сколько и наглым утверждениям надлежащую историческую оправу, Бауэр утверждает: «после долгих колебаний Советское правительство решилось теперь, наконец (!!), признать иностранные долги царского правительства». Словом: одна капитуляция за другой!...

Так как не все товарищи, разумеется, помнят в точности нашу историю, то я напомню, что еще 4 февраля 1919 г. мы сделали всем капиталистическим правительствам следующие предложения по радио: 1) признание долговых обязательств России; 2) отдача в залог нашего сырья, в качестве гарантии уплаты займов и процентов; 3) предоставление концессий — по их вкусу; 4) территориальные уступки в форме военной оккупации некоторых областей вооруженными силами Антанты или ее русских агентов.

Все это мы предложили капиталистическому миру радиотелеграммой от 4 февраля 1919 г. в обмен за то, чтоб нас оставили в покое. А в апреле того же года мы повторили наши предложения еще подробнее и точнее неофициальному американскому уполномоченному — как его звали, этого парня? (Смех)... да, Буллит... Так вот, товарищи, если сравнить эти предложения с теми, которые были отвергнуты наши представи-

102 телями в Генуе и Гааге, то станет очевидным, что на этом пути мы двигались не в направлении расширения уступок, а, наоборот, в направлении более твердого отстаивания наших революционных завоеваний. Сейчас мы никаких долгов не признали; никакого сырья не даем и не собираемся давать в залог; очень сдержанны в вопросе о концессиях; и уж во всяком случае не согласны терпеть никаких оккупационных войск на нашей территории! Кое-что изменилось с 1919 года...

Мы уже слышали от Отто Бауэра, что все это развитие ведет к «демократии». «Снова подтверждается,— поучает нас ученик Каутского и учитель Мартова,— что за переворотом в области экономического базиса должен последовать и переворот во всей политической надстройке». Совершенно верно — между базисом и надстройкой, в общем и целом, существует именно то взаимоотношение, какое указывает Бауэр. Но, во-первых, экономический базис Советской России изменяется не совсем так, как изображает Отто Бауэр, и не совсем так, как хочет Лесли Уркарт, слово которого в этом вопросе, нужно признаться, имеет больший вес, чем слово Бауэра. А во-вторых, поскольку экономический базис действительно изменяется в сторону капиталистических отношений, эти изменения происходят таким темпом и в таком масштабе, что мы отнюдь не рискуем потерять политический контроль над этим экономическим процессом.

Под чисто политическим углом зрения вопрос пока-что сводится к тому, что правящий рабочий класс делает те или другие, очень значительные, уступки буржуазии. Но отсюда до «демократии», т.-е. до передачи власти в руки капиталистов, еще очень далеко. Для достижения этой цели буржуазии нужен был бы победоносный контр-революционный переворот. А для переворота ей нужны были бы соответствующие силы. В этом отношении мы кое-чему научились на примере самой же буржуазии. В течение всего XIX столетия она только и делала, что чередовала репрессии с уступками в пользу мелкой буржуазии, крестьянства, верхов рабочего класса, беспощадно эксплуатируя в то же время трудящиеся массы. Уступки эти имели то политический, то экономический, то комбинированный характер. Но это были всегда уступки со стороны правящего класса, сохранявшего в своих руках государственную власть. Некоторые из ее экспериментов в этой области казались в начале очень рискованными, например, введение всеобщего избирательного права. Маркс назвал законодательное сокращение рабочего времени в Англии победой нового принципа. Какого? Принципа рабочего класса. Но от частичной победы этого принципа до завоевания политической власти английским рабочим классом оказался, как мы это хорошо знаем, весьма продолжительный путь. Правящая буржуазия отмеряла уступки. Государственная бухгалтерия оставалась в ее руках. Ее правящие политики решали, сколько можно дать не только без опас-

103 ности для сохранения власти, но, наоборот — с выгодой для укрепления буржуазного господства. Мы, марксисты, не раз говорили, что буржуазия исчерпала свою историческую миссию. Между тем, она сохраняет в своих руках власть до сего-дняшнего дня. Это значит, что взаимоотношение между экономическим базисом и политической надстройкой вовсе не так прямолинейно. Мы видим, что классовый режим держится в течение десятилетий после того, как он пришел уже в явное противоречие с потребностями экономического развития.

Какие же теоретические основания утверждать, что уступки рабочего государства буржуазным отношениям должны автоматически вести за собой смену рабочего государства государством капитала? Если верно, что капитализм исчерпал себя в международном масштабе,— а это безусловно верно,— то тем самым утверждается прогрессивная историческая роль рабочего государства. Уступки, которые делаются рабочим государством буржуазии, представляют собой только компромиссы, вызываемые трудностями развития, но само развитие исторически предопределено и обеспечено. Разумеется, если бы наши уступки развивались без ограничения, умножались, накаплялись; если бы мы стали сдавать в аренду все новые и новые группы надционализированных промышленных предприятий; если бы мы стали сдавать в концессию важнейшие источники добывающей промышленности или железные дороги; если бы наша политика катилась по наклонной плоскости уступок в течение ряда лет,— перерождение экономического базиса неизбежно привело бы к крушению политической надстройки. Мы говорим о крушении, а не о перерождении, потому что власть из рук коммунистического пролетариата капитал мог бы вырвать не иначе, как в результате ожесточенной и беспощадной гражданской войны. Но кто ставит вопрос так, тот тем самым предполагает жизненность и долговечность господства мировой и европейской буржуазии. К этому все сводится. Социал-демократические теоретики, которые, с одной стороны, признают в воскресных статьях, что капитализм, особенно в Европе, пережил себя и стал тормозом исторического развития, а, с другой стороны, выражают уверенность в том, что эволюция Советской России неизбежно ведет ее к торжеству буржуазной демократии, впадают в самое жалкое и плоское противоречие, вполне достойное этих тупых и чванных конфузионистов. Новая экономическая политика рассчитана на определенные условия пространства и времени: это — маневрирование рабочего государства, живущего еще в капиталистическом окружении и твердо рассчитывающего на революционное развитие Европы. Оперировать в решении вопроса о судьбе Советской Республики с абсолютными категориями капитализма и социализма, которым «адэкватны» соответствующие политические надстройки,— значит ничего не понимать в условиях переходной эпохи:

104 значит, быть схоластом, а не марксистом. Нельзя исключать из политических расчетов такой фактор, как время. Если допустить, в самом деле, что капитализм будет существовать в Европе еще столетие или полстолетия и что Советская Россия должна будет к нему приспособляться в своей хозяйственной политике,— тогда вопрос разрешается сам собою, ибо этим допущением мы заранее предполагаем крушение пролетарской революции в Европе и наступление новой эпохи капиталистического возрождения. На каком таком основании? Если Отто Бауэр в жизни нынешней Австрии открыл чудесные признаки капиталистического воскресения, тогда, что и говорить, участь Советской России предречена. Но мы пока чудес не видим и в чудеса не верим. С нашей точки зрения, обеспечение власти европейской буржуазии на ряд десятилетий обозначало бы в нынешних мировых условиях не новый расцвет капитализма, а хозяйственное гниение и культурный распад Европы. Что такой процесс мог бы увлечь в пропасть и Советскую Россию, этого, вообще говоря, отрицать нельзя. Пришлось ли бы ей при этом проходить через стадию демократии, или она загнила бы в других формах — это уже вопрос второстепенный. Но мы не видим никакого основания становиться под знамя философии Шпенглера. Мы твердо рассчитываем на революционное развитие в Европе. Новая экономическая политика есть только приспособление к темпу этого развития.

Отто Бауэр и сам как бы чувствует, что из тех изменений, которые происходят в нашей экономике, вовсе не так непосредственно вытекает режим демократии. Он поэтому очень трогательно уговаривает нас помочь капиталистическим тенденциям развития против социалистических тенденций. Бауэр говорит: «Воссоздание капиталистического хозяйства не может происходить под диктатурой коммунистической партии. Новый курс в народном хозяйстве требует нового курса в политике». Разве же это не трогательно до слез? Тот самый человек, который столь содействовал экономическому и политическому расцвету Австрии (Смех), убеждает нас: «поймите, ради бога, что капитализм никак не может расцвести под диктатурой вашей партии». Но ведь именно потому-то — не в обиду будь сказано всем Бауэрам — мы и сохраняем диктатуру нашей партии (Громкий смех. Одобрение.)

Уступки капитализму отмеряет у нас коммунистическая партия, как руководительница рабочего государства. Сейчас в нашей печати ведется широкое обсуждение вопроса о концессии Лесли Уркарта. Сдавать или не сдавать? Дискуссия имеет своей целью выяснить как копкретные материальные условия договора, так и оценить концессию с точки зрения ее места в общей системе советского хозяйства. Не слишком ли велика концессия? Не слишком ли глубоко внедрится капитал через эту концессию в самую сердцевину нашего промыш-

105 ленного хозяйства? Таковы вопросы. Кто их решает? Рабочее государство. Разумеется, НЭП заключает в себе огромную уступку буржуазным отношениям и самой буржуазии. Но размеры этой уступки как раз определяем мы. Мы — хозяева. У нас ключ от двери. Государство есть само по себе огромной важности фактор хозяйственной жизни. И мы ни мало не собираемся выпускать этот фактор из рук.

Мировое положение и революционные перспективы

Повторяем: пророчества социал-демократов относительно последствий нашей новой экономической политики целиком вытекают из признания безнадежности пролетарской революции в Европе в ближайшую историческую эпоху. Мы не можем помешать этим господам оставаться пессимистами за счет пролетариата и оптимистами за счет буржуазии: в этом и состоит историческое призвание эпигонов II Интернационала. Что касается нас, то мы не имеем оснований подвергать сомнениям или изменениям тот взгляд на мировое положение, который был сформулирован нами в тезисах, одобренных III конгрессом Коминтерна. За истекшие после того полтора года капитализм ни на шаг не приблизился к восстановлению своего равновесия, окончательно подорванного войной и ее последствиями. Английский министр иностранных дел, лорд Керзон, очень недурно охарактеризовал мировое положение в речи, которую он произнес 9 ноября, как раз в день рождения Германской республики. Не знаю, успели ли вы прочитать эту речь. Я приведу из нее несколько фраз,— они этого заслуживают:

«Все державы,— говорит Керзон,— вышли из войны со слабыми, надломленными силами. Мы (англичане) несем тяжелое иго налогов, которое давит на промышленность страны. У нас множество безработных во всех отраслях труда... Что касается до положения Франции, то эта страна обременена колоссальной задолженностью, и не в состоянии добиться репараций... Германия находится в состоянии политической неустойчивости, а ее хозяйственная жизнь надломлена страшным валютным кризисом... Россия все еще находится вне семьи европейских народов, она все еще стоит под знаменем коммунизма — Керзон, значит, не совсем согласен на этот счет с Отто Бауэром (Смех) — и продолжает свою коммунистическую пропаганду во всех частях мира — что вовсе неверно (Смех). — Италия,— продолжает Керзон,— пережила много внутренних потрясений и правительственных кризисов — далеко не пережила, а еще только переживает (Смех)... — Ближний Восток находится в состоянии полного хаоса. Такое положение дел ужасно».

Лучше Керзона вести пропаганду в мировом масштабе не могли бы и мы, русские коммунисты. «Такое положение дел

106 ужасно» — констатирует к 5-му юбилею Советской Республики авторитетный представитель наиболее сильного европейского государства. И он прав: положение ужасно. Из этого ужасного положения — добавляем мы — необходимо выйти. Выход же один — революция.

Мне случилось как-то на вопрос одного итальянского корреспондента о том, как мы оцениваем теперь мировое положение, дать следующий, довольно, впрочем, банальный ответ: буржуазия уже неспособна к власти — что, как мы только что слышали, подтверждает по существу господин Керзон,— рабочий класс еще не способен захватить власть. Этим определяется злосчастный характер нашей эпохи. Таковы были примерно мои слова. И вот три или четыре дня тому назад я получаю из Берлина от одного из друзей вырезку из одного из последних, предсмертных номеров «Фрейхейт», где, под заголовком: «Победа Каутского над Троцким» (Смех), говорится о том, что «Роте Фане» не имеет достаточно смелости, чтобы выступить против моей капитуляции перед Каутским, хотя, как вы знаете, товарищи, «Роте Фане» всегда имела достаточно смелости, чтобы выступать против меня,— даже и тогда, когда я бывал прав. Но, впрочем, это относится к III конгрессу, а не к IV. (Одобрение и смех.) Итак, я сказал итальянскому журналисту: «Капиталисты уже неспособны, а рабочие еще не способны к власти, таков характер нашей эпохи». И вот, по поводу этих слов блаженной памяти «Фрейхейт» говорит: «То, что Троцкий высказывает здесь, как свой взгляд, было до сих пор мнением Каутского». Итак, я почти что повинен в плагиате. Это — тяжкое наказание за банальное интервью. Должен вам сказать, что давать интервью не очень привлекательное занятие, и дается у нас интервью не по доброй воле, а по строгому предписанию нашего друга Чичерина. Как видите, и в эпоху новой экономической политики, когда мы отказались от излишнего централизма, кое-что остается у нас централизованным: во всяком случае, ордера на интервью централизованы в Комиссариате Иностранных Дел. (Смех.) А раз уже приходится давать интервью, то говоришь, конечно, самые плоские вещи, какие только имеешь про запас. (Смех.) И признаюсь, в том случае, о котором у нас идет речь, я меньше всего подозревал, что мое замечание на счет межеумочного характера нашей эпохи представляет патентованное изобретение. Теперь оказывается, если верить «Фрейхейт», что духовным отцом этого афоризма является Каутский. Если бы это было верно, то я оказался бы слишком уж строго наказанным за свое интервью. Ибо все, что Каутский теперь говорит или пишет, имеет единственной видимой целью доказать, что марксизм — это одно, а маразм — совсем другое. Да, я констатировал и сейчас констатирую неоспоримый факт, что европейский пролетариат, в нынешнем его состоянии, не способен сейчас, в дан-

107 ный момент, овладеть властью. Но почему? Да потому именно, что широкие круги рабочего класса не вышли еще из под ра-стлевающего влияния идей, предрассудков и традиций, выраже-нием которых является каутскианство. (Смех.) Именно этим, и даже только этим, вызывается сейчас политическая расколо-тость пролетариата и его неспособность овладеть властью. Эту простую мысль я и высказал итальянскому корреспонденту. Правда, я не называл при этом Каутского, но только потому, что умные люди и без того должны понять, против кого и про-тив чего направлена моя мысль. Такова моя «капитуляция» перед Каутским.

У Коммунистического Интернационала нет и не может быть причин капитулировать перед кем бы то ни было — теоретически или практически. Тезисы третьего конгресса о мировом поло-жении безусловно правильно охарактеризовали основные чер-ты нашей эпохи, как эпохи великого исторического кризиса капитализма. На третьем конгрессе мы настаивали на необхо-димости различать большой, или исторический кризис капита-лизма — и малые, или конъюнктурные кризисы, составляющие необходимый этап каждого торгово-промышленного цикла. Вы помните, что по этому поводу были большие прения как в ко-миссии конгресса, так и отчасти в пленуме. Мы защищали про-тив ряда товарищей тот взгляд, что в историческом развитии капитализма нужно строго различать два ряда кривых: основную — которая знаменует развитие капиталистических производственных сил, рост производительности труда, нако-пление богатств и пр., и п и к л и ч е с к у ю кривую, хара-ктеризующую периодические волны подъема и кризиса, повто-ряющиеся в среднем каждые девять лет. Соотношение между этими двумя кривыми в марксистской литературе,— да и вооб-ще, насколько знаю, в экономической литературе,— до сих пор совершенно не освещено. Между тем, вопрос имеет колоссаль-ную важность — и теоретическую и политическую.

С середины 90-х годов основная кривая капиталистиче-ского развития резко поднимается вверх. Европейский капи-тализм проходит через свою кульминацию. В 1919 году разра-зился кризис, который был не только очередным циклическим колебанием, но и началом эпохи длительного экономического застоя. Империалистская война явилась попыткой вырваться из тупика. Попытка не удалась, и глубокий исторический кри-зис капитализма только обострился. Однако, в пределах этого исторического кризиса неизбежны циклические волны, т.-е. кризисы и подъемы, с той, однако, глубокой разницей по срав-нению с довоенным периодом, что нынешние циклические кри-зисы отличаются резко выраженным характером, тогда как ны-нешние подъемы имеют гораздо более поверхностный и слабо выраженный характер. В 1920 году начался — на основе общего капиталистического распада — острый циклический кризис. Не-

108 которые товарищи, из так называемых «левых», считали, что этот кризис будет непрерывно углубляться и обостряться до пролетарской революции. Мы же предсказывали неизбежность, в более или менее близком будущем, перелома экономической конъюнктуры в сторону некоторого улучшения. Более того, мы выражали уверенность, что такого рода перелом конъюнктуры не только не ослабит революционного движения, а придаст ему, наоборот, новые силы. Жестокий кризис 1920 года, наступивший после ряда революционных движений, тяжко придавил рабочие массы, временно порождая в их среде настроение выжидательной пассивности и даже безнадежности. В этих условиях улучшение конъюнктуры неизбежно должно было вызвать повышение самочувствия рабочих масс и оживление классовой борьбы. Некоторые товарищи серьезно думали тогда, что в таком прогнозе выражается наклон к оппортунизму и стремление отсрочить революцию на неопределенное время. Отголоски таких наивных взглядов ярко запечатлены в протоколах Иенского съезда нашей немецкой партии.

Представим теперь себе, товарищи, в каком положении мы все оказались бы сегодня, если бы полтора года тому назад приняли и усвоили эту чисто механическую теорию «левых» о непрерывно обостряющемся торгово-промышленном кризисе! Сейчас ни один здравомыслящий человек не станет отрицать, что перелом конъюнктуры наступил. В Соединенных Штатах, т.-е. в самой могущественной капиталистической стране, мы наблюдаем явный промышленный подъем. В Японии, в Англии, во Франции улучшение экономической конъюнктуры несравненно слабее, но самый факт перелома и здесь налицо. Насколько длителен будет подъем и какой он достигнет высоты — это вопрос другой. Мы ни на минуту не можем забывать, что улучшение конъюнктуры развертывается на основе мирового и особенно европейского капиталистического распада. Причины этого распада не задеваются конъюнктурными изменениями рынка. Но с другой стороны, и распад не устраняет конъюнктурных изменений. Мы были бы вынуждены сегодня подвергнуть новой теоретической проверке наш основной взгляд на революционный характер текущей эпохи, если бы полтора года тому назад мы уступили левым, которые валили в одну кучу исторический кризис капиталистической системы хозяйства и циклические конъюнктурные колебания рынка и требовали от нас признания того чисто метафизического взгляда, будто кризис при всех и всяких обстоятельствах является революционным фактором. Теперь же у нас нет никакого основания подвергать ревизии наши решения. Не потому считали мы нашу эпоху революционной, что в 1920 году острый конъюнктурный кризис сменил фиктивный подъем 1919 года, а на основании нашей общей оценки мирового капитализма и борьбы его основных сил. Для того, чтобы этот урок ни для кого не пропал

109 даром, нам нужно подтвердить полную правильность тезисов III конгресса, целиком сохраняющих силу и для нынешнего момента.

Основная идея решений III конгресса такова. После войны массы были охвачены революционным настроением и готовностью к открытой борьбе. Но не было революционной партии, способной вести их к победе. Отсюда поражение революционных масс в различных странах, упадок настроения, пассивность. Сейчас революционные партии существуют во всех странах, но они опираются непосредственно только на часть рабочего класса — точнее сказать, на меньшинство его. Коммунистическим партиям нужно завоевать доверие подавляющего большинства рабочего класса. Убедившись на опыте в правильности, твердости и надежности коммунистического руководства, рабочий класс стряхнет с себя разочарование, пассивность, выжидательность — и тогда откроется эпоха последнего штурма. Как близок этот час? Мы этого не предсказываем. Но задачу сегодняшнего дня III конгресс определил, как борьбу за влияние на большинство рабочего класса. С того времени прошло полтора года. Мы сделали, несомненно, крупные успехи. Но задача пока остается той же: нужно завоевать доверие подавляющего большинства трудящихся. Это может и должно быть достигнуто в процессе борьбы за переходные требования под общим лозунгом единого пролетарского фронта.

Сейчас мировое рабочее движение стоит под знаком наступления капитала. Вместе с тем, даже в странах, как Франция, где рабочее движение год — полтора тому назад переживало период удручающего затишья, мы видим ныне несомненный рост готовности рабочего класса к отпору. Стачки во Франции, несмотря на крайне недостаточное руководство, учащаются и принимают крайне напряженный характер, свидетельствующий о возрастающей боеспособности рабочих масс. Отсюда постепенное углубление и обострение классовой борьбы. Наступлению капитала соответствует сосредоточение государственной власти в руках наиболее реакционных элементов буржуазии. Но в то же самое время мы видим, как, идя навстречу обострению классовой борьбы, буржуазное общественное мнение, с молчаливого полусогласия правящих клик, подготовляет для себя новую ориентацию — влево, в сторону реформистского и пацифистского обмана. Во Франции у власти стоит архи-реакционный националистический блок, руководимый Пуанкаре, и в то же время систематически подготовляется победа левого блока, который, разумеется, охватит собой и господ социалистов. В Англии сейчас происходят общие выборы. Из-за распада коалиции Ллойд-Джорджа они наступили раньше, чем ожидались. Сейчас еще неизвестно, кто победит. Может быть, к власти вернется прежняя крайне империалистская группировка. {Победили, как известно, консерваторы. Ред.}

110 Но если она даже и победит, то, вероятно, не надолго. В Англии, как и во Франции, явно подготовляется новая парламентарная ориентировка буржуазии. Методы открыто империалистские, агрессивные — методы версальского мира, Фоша, Пуанкаре, Керзона — явно упираются в тупик. Франция не может получить с Германии того, чего у Германии нет. В свою очередь Франция не может платить своих долгов. Антагонизм Англии и Франции возрастает непрерывно. Америка не хочет отказаться от получения уплаты по долгам. И среди средних и особенно мелко-буржуазных слоев населения накопляются реформистски-пацифистские настроения: нужно бы договориться с Германией, с Россией, расширить Лигу Наций, смягчить бремя милитаризма, получить заем у Америки и т. д. и т. д. Военно-оборонческие иллюзии, идеи и лозунги национализма, шовинизма, затем надежды на великие плоды побед, словом, иллюзии, которые захватили в странах Антанты и значительную часть самого рабочего класса, сменяются отрезвлением и разочарованием; такова почва для роста левого блока во Франции, так называемой Рабочей партии и независимых либералов — в Англии. Разумеется, никакой серьезной перемены политики от реформистски-пацифистской ориентации буржуазии ждать нельзя. Объективные условия капиталистического мира ныне меньше всего приспособлены для реформизма и пацифизма. Но весьма вероятно, что понадобится еще практическое крушение этих иллюзий, прежде чем станет возможна революционная победа.

Мы говорили до сих пор только об Антанте, но совершенно очевидно, что если бы во Франции у власти стояли радикалы и социалисты, а в Англии рабочие оппортунисты и независимые либералы, это неизбежно вызвало бы в Германии новый прилив соглашательских и пацифистских надежд: с демократическими правительствами Англии и Франции можно-де договориться, можно получить отсрочку по платежам и даже скидку, можно при их содействии получить заем в Америке и пр. А кто же более приспособлен для соглашения с французскими радикалами, социалистами и английскими трудовиками, как не германские социал-демократы?..

Конечно, события могут развернуться и острее. Не исключена возможность того, что репарационная проблема, французский империализм, итальянский фашизм доведут дело до революционной развязки, не дав буржуазии времени выдвинуть вперед свое левое крыло. Но слишком многое говорит за то, что буржуазия вынуждена будет прибегнуть к реформистской и пацифистской ориентировке прежде, чем пролетариат почувствует себя подготовленным для решающего наступления. Это будет означать эпоху европейской керенщины. Конечно, лучше было бы ее миновать: это не очень вкусное блюдо — керенщина, да еще в мировом масштабе. Но выбор исторических путей за-

111 висит от нас только до некоторой степени. При известных условиях, мы примем и европейскую керенщину, как приняли в свое время русскую. Наша задача будет состоять в том, чтобы превратить эпоху реформистского и пацифистского обмана в прямое вступление к завоеванию власти революционным пролетариатом. У нас керенщина длилась всего на всего около девяти месяцев. Сколько времени продлится она у вас, если ей суждено вообще наступить? На этот вопрос сейчас, разумеется, нельзя дать ответа. Это зависит от того, как быстро произойдет ликвидация реформистских и пацифистских иллюзий, т.-е. в значительной мере от того, с какой ловкостью будут маневрировать ваши Керенские, которые, в отличие от наших, знают, по крайней мере, таблицу умножения. Но это зависит также и от того, с какой энергией, решительностью, гибкостью будет маневрировать наша собственная партия.

Совершенно очевидно, что эпоха реформистски-пацифистских правительств стала бы временем возрастающего натиска рабочих масс. Наша задача состояла бы в том, чтобы овладеть этим натиском, стать во главе его. Но для этого нужно, чтобы наша партия вступила в эпоху пацифистского обмана совершенно очищенной от пацифистских и реформистских иллюзий. Горе той коммунистической партии, которая сама в большей или меньшей степени оказалась бы захлестнутой пацифистской волной! Неизбежное крушение пацифистских иллюзий означало бы вместе с тем крушение такой партии. Рабочему классу пришлось бы снова, как это было с ним в 1919 г., искать вокруг себя той партии, которая его еще не обманула... Вот почему проверка наших рядов и их очищение от чужеродных элементов является первостепенной нашей задачей в эту эпоху революционной подготовки. Один французский товарищ, именно Фроссар, сказал однажды: «Le parti c'est la grande amitié» (партия, это — великая дружба). Формула эта затем часто повторялась и другими. И действительно, нельзя отрицать, что формула сама по себе очень привлекательная, и в известном смысле каждый из нас готов под ней подписаться. Нужно только твердо помнить, что партия не рождается, как великая дружба, а превращается в великое содружество путем глубокой борьбы, внешней и, если нужно, внутренней, путем очищения рядов, путем тщательного и, если нужно, беспощадного отбора лучших элементов рабочего класса, беззаветно преданных делу революции. Другими словами, прежде чем стать великим содружеством, партия должна пройти через великий отбор! (Горячие, долгие не смолкающие аплодисменты).

112

V. Наступление капитала​

1. Доклад т. Радека​

(15 ноября 1922 г.).

Товарищи, в основе всех наших прошлых и отчасти будущих тактических дебатов лежит в сущности один вопрос: вопрос о наступлении мирового капитала против пролетариата и о пролетарских методах самообороны. Говорим ли мы о боеспособности Французской Коммунистической партии, или о едином фронте, или о рабочем правительстве, в основе всех этих тактических вопросов неизменно лежит один и тот же объективный вопрос о наступлении капитала.

Вопрос о наступлении капитала многими товарищами трактуется слишком узко. Слишком узко, во-первых, потому, что под наступлением капитала обычно в первую очередь понимают вопрос о понижении заработной платы и удлинения рабочего дня. Во-вторых, потому, что всю историю мировой революции пытаются втиснуть в два механически друг от друга отделенных фазиса: в фазис наступления пролетариата и в фазис контр-наступления капитала. Поэтому я полагаю, что мы лучше всего поймем позицию, которую надлежит занять Коммунистическому Интернационалу, если в кратких чертах вспомним ход развития мировой революции в ее конкретных проявлениях. Рискуя даже, быть может, показаться несколько поверхностным, я все же хочу попытаться это сделать.

Русская революция, вопрос о которой был нами подробно обсужден при рассмотрении предыдущего пункта порядка дня, была воспринята пролетариатом, как событие международного масштаба. Мировая буржуазия, однако, несомненно в большей степени, чем мировой пролетариат, поняла, что русская революция обозначает начало международного наступления пролетариата. Достаточно прочесть секретные докладные записки, представленные в 1917 году и в начале 1918 года руководителями центральных держав своим правительствам, чтобы убедиться в этом. Вспомните хотя бы докладную записку графа

113 Чернина. Она вам покажет, насколько хорошо руководители центральных держав тотчас после мартовской революции, т.-е. еще до октябрьской победы поняли, что русская мартовская революция пробила брешь в капиталистическом фронте, пробила его после того периода войны, в продолжение которого, благодаря банкротству социал-демократии, различные буржуазные клики отпласывали свою военную свистопляску на спине пассивно-настроенных народных масс. Записка Чернина покажет вам, насколько хорошо руководители центральных держав понимали, что на мировой арене появляется новый исторический фактор. В своих воспоминаниях Людендорф повествует о том, как военное положение Германии заставило его пропустить большевиков в Россию, хотя он отлично понимал угрожающую опасность, и как он впоследствии считал себя вдвойне обязанным подавить русскую революцию. Роковым для всемирного капитала было то обстоятельство, что его внутренние раздоры дали русской революции передышку, позволившую ей организовать свои силы.

Товарищи, после поражения Германии началась вторая волна пролетарской революции. Катастрофа, разразившаяся над Германией и Австрией и сбросившая короны Габсбургов и Гогенцоллернов в уличную грязь, породила такое положение, когда внутренне опустошенный и ослабленный войною и социал-демократической политикой пролетариат был вынужден взять власть в свои руки, так как не было никого другого, кто мог бы попытаться взять эту власть. Часто слышатся иронические замечания относительно тех иллюзий, которые Коммунистический Интернационал питал при своем возникновении относительно мирового положения. Бывшие центристы, ныне входящие во II-й Интернационал, любят повествовать о том, сколь оптимистически настроены и близоруки мы были, когда, основывая Коммунистический Интернационал, мы дали ему курс на близкую победу мировой революции. Я позволю себе прочесть вам документ, написанный почти в то же самое время, когда собирался I Конгресс Коммунистического Интернационала. Документ этот принадлежит перу Ллойд-Джорджа. Ллойд-Джордж со своей свитой держали этот документ втайне, лишь в этом году он был опубликован бывшим итальянским премьером Нитти в его книге «Незамиренная Европа». В этой тайной докладной записке, предназначенный для руководителей Версальской Конференции, Ллойд-Джордж говорит следующее:

«Ныне положение совершенно изменилось. Революция находится еще в зачаточном состоянии: в России все еще господствует страшнейший террор. Европа охвачена революционным настроением. В груди рабочих живет глубокое чувство, но не чувство недовольства, а чувство злобы и возмущения против довоенных условий жизни. Насе-

114 ление всей Европы с недоверием смотрит на все начинания в политической, социальной и экономической области. В некоторых странах, как, например, в Германии, России, это беспокойное настроение приводит к открытому возмущению; в других странах, например, во Франции, Англии и Италии, оно сказывается в целом ряде забастовок, в известном нежелании работать. Все это признак того, что население столь же сильно жаждет социальных и политических перемен, как и повышения заработной платы».

Под давлением пролетарского наступления Ллойд-Джордж считает довоенные условия существования недостойными человека. Мы увидим, как он впоследствии изменил свое мнение:

«Это беспокойство следует в значительной мере приветствовать; мы никогда не добьемся длительного успокоения, если мы поставим себе целью создать те же условия существования, какие были в 1914 году. Этим мы только подвергли бы себя опасности толкнуть широкие массы европейского населения в объятия крайних левых, основной мыслью которых является возродить человечество путем полного разрушения существующего социального уклада. В России эти элементы победили. Но победа их была куплена страшной ценой. Сотни тысяч людей погибли. Железные дороги, города, все здания русской государственности почти целиком разрушены. В известной степени, однако, им удалось удержать широкие массы русского народа в повиновении и, что еще характернее, им удалось создать крупную армию, которая, по-видимому, находится под умелым руководством и в которой царит суровая дисциплина. Эта армия в большей своей части готова пожертвовать жизнью ради своих идеалов.

Если мы пропустим еще год, то Россия, охваченная новым воодушевлением, забудет свое миролюбие, ибо в ее распоряжении находится единственная в мире армия, верящая в те идеалы, за которые ей суждено сражаться».

После этой характеристики, достойной того, чтобы познакомить с ней самые широкие массы, Ллойд-Джордж рисует ту опасность, в которой тогда находился капитализм. Слова Ллойд-Джорджа могут послужить хорошим обвинительным актом против социал-демократических партий и, в первую очередь, против германской.

Вот они:

«Величайшая опасность, которую я усматриваю в нынешнем положении вещей, заключается в том, что Германия может ре-

115 шиться доверить свою судьбу большевикам, предоставить свои богатства, свои знания, свой блестящий организационный талант в распоряжение этих фанатиков-революционеров, мечтающих о вооруженном завоевании всего мира. Эта опасность — не пустые бредни. Нынешнее германское правительство слабо; оно не пользуется уважением; авторитет его незначителен, несмотря на это, оно держится у власти. Уход этого правительства был бы равносилен приходу спартакизма, для которого Германия еще не созрела. У спартаковцев есть, однако, аргумент, которым они постоянно пользуются и который неизменно производит должное впечатление. Этот аргумент заключается в том, что только они одни в состоянии освободить Германию от того нестерпимого положения, в котором она оказалась, благодаря войне». Далее Ллойд-Джордж говорит: «Если Германия отдаст себя в руки спартаковцев, то она неизбежно тесно свяжет свою судьбу с русскими большевиками. Если это случится, то вся Восточная Европа будет втянута в водоворот большевистской революции, и через год мы столкнемся лицом к лицу почти с 300 миллионами людей, превращенных при содействии германских генералов и инструкторов в гигантскую Красную армию, вооруженных германскими пушками и германскими пулеметами и ежеминутно готовых возобновить свое нападение на Западную Европу». Товарищи, эта картина, нарисованная тогда наиболее умным вождем европейской буржуазии, отнюдь не имела целью напугать Клемансо и других государственных деятелей. Это скорее фотография того положения, в котором находился мир во время этого второго фазиса пролетарской революции, в момент начала германской революции. Мировой капитал предотвратил эти события, заняв оборонительную позицию на Западе и начав свое первое наступление на Востоке. Если вы теперь обратитесь к статистике забастовок в 1919 г.,— я не хочу вас утомлять приведением всех соответствующих цифр,— то вы заметите усиление пролетарского наступления не только в Германии, но и в Англии и Америке. Английские рабочие в 1919 году добились повышения заработной платы, которое было значительнее, чем то повышение платы, которого они добились в течение всей войны, когда

116 их труд был столь необходим для спасения антантовского капитализма. Тогда как они в течение всей войны добились повышения еженедельной заработной платы всего лишь на 7 шиллингов, им в одном только 1919 году удалось добиться повышения платы на один фунт стерлингов. Для приблизительно 7 миллионов рабочих они сократили рабочий день на 3 — 4 часа. В 1919 г. 60 — 80% английских рабочих стали пользоваться 8-мичасовым рабочим днем, а порою еще более коротким. В ответ на требование национализации копей английское правительство учредило комиссию, в принципе признавшую требования горнорабочих. По всей Америке не только проходила одна волна забастовок за другой, но весьма характерно для понимания создавшегося положения, что в этой стране, с ее столь сильно развитым индивидуализмом, железнодорожники серьезно обсуждали план национализации железных дорог.

В Германии буржуазия тратила миллиарды, чтобы понизить цены на предметы питания и таким образом уменьшить недовольство рабочих масс. «Социализм приближается»,— кричали социал-демократы и правительство в течение всего времени, пока работала «комиссия по социализации». Они кричали об этом, чтобы вызвать впечатление, будто рабочий класс может мирным путем добиться осуществления своих целей.

Всюду на Западе, в странах промышленного капитала, буржуазия заняла по отношению к рабочему классу чисто оборонительную позицию, дабы путем сильного сопротивления требованиям западно-европейских и американских рабочих не толкнуть их в объятия коммунизма.

Вместе с тем буржуазия перешла к своему первому наступлению,— к наступлению против Советской России. Наступление известно у нас под именем интервенции союзных держав в Советской России. Товарищи, таким образом это первое крупное столкновение мирового пролетариата с мировым капитализмом не ограничилось только тем, что русский пролетариат пробил первую брешь в системе мирового капитализма. Больше того, русский пролетариат один боролся за удержание в своих руках этой бреши, тогда как западно-европейский пролетариат довольствовался некоторым улучшением своего положения. Из всех пролетариев Западной Европы только венгерские рабочие перешли в ответное наступление, имевшее целью облегчить положение Советской России и вместе с тем освободить венгерский пролетариат. Эта вылазка венгерских рабочих закончилась полным их поражением: Венгерская Советская Республика была уничтожена.

Товарищи, Советская Россия не только отразила наступление мирового капитала, но в 1920 году, на перевале 2-х главнейших эпох в развитии всемирной революции, на перевале, приведшем к резкому изменению экономической конъ-

117 юнктуры, Советская Россия перешла от защиты к нападению. Борьба с Польшей была не что иное, как попытка начать этот переход. Мне не приходится витать в области фантазии, чтобы показать вам, какое значение для политического положения всего мира имела бы победа русского пролетариата под Варшавой, если бы эта победа была окончательной. Мне приходится только напомнить вам тот факт, что одновременно с вооруженным наступлением русского пролетариата началось первое наступление сравнительно крупной части западноевропейского рабочего класса. Я говорю о движении итальянских рабочих, приведшему к захвату ими фабрик и заводов. Достаточно, хотя бы на одно мгновение, напомнить вам, какие последствия имело бы продвижение границ первого пролетарского государства за Вислу и захват власти в Италии. Это привело бы к тому, что земледельческие страны Восточной и Западной Европы оказались бы захваченными в клещи двух пролетарских государств; более того, они оказались бы в распоряжении промышленного пролетариата Европы. И если мы сегодня желаем составить себе представление о значении поражения, понесенного Советской Россией и итальянскими рабочими в 1920 году, то нам стоит только конкретно представить себе все возможности, вытекавшие из такого положения вещей.

Неудачный исход военного наступления Советской России на Варшаву и пролетарского наступления в Италии имел разные причины. Советская Россия оказалась слишком слабой в военном отношении, итальянский рабочий класс — в политическом. Не подлежит, однако никакому сомнению, что это поражение было поворотным пунктом в истории первого фазиса пролетарской революции. Рудольф Гильфердинг впоследствии как то заявил, что Марнская победа над большевиками есть дело независимых. Ученый представитель австро-марксизма, ныне выклянчивающий себе пост представителя капиталистической Германии за границей, право, не имеет никаких оснований приписывать себе победу над Советской Россией: Красная армия была отброшена не силою необычайного красноречия вождя германского центра, а штыками польской шляхетской армии и пушками французского империализма, не успевшего еще присоединиться ко II и 2½ Интернационалам. Неудачный исход наступления Красной армии на Варшаву, равно как и неудача итальянских рабочих, знаменуют собою начало второго фазиса мировой революции. Неудачи эти совпали с окончанием той мнимо-благоприятной конъюнктуры которая обусловила уступки сделанные мировым капиталом западноевропейским рабочим в 1919 и 1920 годах. Неудача эта совпадает с началом мирового экономического кризиса.

Я перехожу теперь к рассмотрению этого фазиса. Причиной этого изменения послужило то обстоятельство, которое

118 в конце концов приведет к поражению капитализма. Временно, однако, это обстоятельство необычайно усилило позицию мирового капитала. Я говорю о пресловутом изменении конъюнктуры, о том обстоятельстве, что мировой капитал, с одной стороны, вследствие лишь теперь ясно сказывающихся результатов войны, с другой,— вследствие результатов Версальского мира, достиг предела своего расширения. Во всех странах начинается экономический кризис, и значение этого экономического кризиса для политики мирового капитала по отношению к пролетариату лучше всего характеризуется простыми словами, напечатанными в одном из руководящих органов английского капитализма — в «Вестминстер Газет», которая, как известно, ныне является органом Асквита. Вот эти слова:

«Рабочий класс может быть уверен в том, что нет на земле такой силы, которая могла бы предохранить рабочих от ухудшения жизненных условий, пока существуют голодные люди, борющиеся друг с другом за право существования. Наличие такого рода голодных людей создает условия, при которых установление какого-либо прожиточного минимума является делом невозможным».

Эти слова были напечатаны в «Вестминстер Газет» в самом начале мирового экономического кризиса, и они совершенно верно отмечают основную причину усиления капитала во всем мире. Боеспособность рабочих сломлена именно потому, что в промышленных странах Запада — о Германии я скажу потом — миллионы рабочих оказались без работы. Простая возможность привлечения безработных рабочих, в случае столкновения с рабочими, занятыми в производстве, подтачивает наступательную силу профсоюзов и ослабляет боевую готовность рабочих.

Я не хочу заполнять мой доклад утомительными статистическими выкладками. Исполком поручил высоко-квалифицированному в этой области товарищу З. Ледеру составление подробного отчета о том, в каком положении находится ныне наступление капитала во всех странах. Но, к сожалению, еще не удалось опубликовать этот отчет, так как он прибыл с большим опозданием. Мы напечатаем его на всех языках. А пока я хочу позаимствовать только несколько основных данных, чтобы показать вам важнейшие изменения, происшедшие в этой области.

Если мы возьмем цифры, относящиеся к Англии, то мы увидим, что в 1918 году произошло 1.250 забастовок, в которых участвовал 1.100.000 рабочих. Общая продолжительность этих забастовок равнялась 6.730.000 дней. В 1919 году число это повышается до 1.411 забастовок. 2.500.000 рабочих бастовало в течение 34.000.000 дней. В 1920 году произошло 1.715 забастовок. Число бастовавших уменьшилось, но все же насчитывалось около 2.000.000 бастующих. Они бастовали в течение 27.000.000 дней. Результатом этих забастовок для 6 — 7 мил-

119 лионов рабочих явилось повышение недельной заработной платы на 7 миллионов фунтов. Что касается сокращения рабочего дня, то в 1919 году оно выражается для 6.600.000 рабочих в 6-ти недельных часах, а в 1920 году для ½ миллиона рабочих — в 3½ часах. В результате 60 — 80 процентов рабочих работают ежедневно 8 часов или менее того.

В 1921 году бастовало всего лишь 118.000 рабочих. Экономическое положение 8 миллионов рабочих ухудшилось на 11 миллионов фунтов стерлингов в неделю. В 1922 году заработная плата уменьшалась до августа месяца, для 7½ миллионов рабочих недельная заработная плата была снова понижена на 3½ миллиона. В то же время только 18.000 рабочих добились повышения заработной платы, и то в незначительной степени — немного больше 3.000 фунтов в неделю.

Английский капитал не довольствуется этим. Не какой-нибудь отдельный писатель, но ответственный орган английских капиталистов — Английский Промышленный Союз, опубликовал меморандум, из которого лондонский «Экономист» приводит следующую цитату:

«Возможно, что придется пойти еще дальше. Рабочие должны быть готовы к тому, что заработная плата сведется к таким размерам, которые обусловят понижение их жизненного уровня по сравнению с периодом, предшествовавшим промышленной депрессии, и даже по сравнению с довоенным периодом, и это понижение будет длиться до тех пор, пока не наступит новый расцвет промышленности. Далее, для того чтобы это понижение заработной платы могло пройти без излишних обострений, желательно, чтобы оно было проведено как только возможно широко и единообразно». (11 февраля и 11 марта 1922 г.).

Тот же процесс наблюдается повсеместно и в Америке. Предприниматели не довольствуются понижением заработной платы и сокращением рабочего времени. Повсюду на Западе разгорается борьба против прав, завоеванных профессиональными союзами. В Америке развивается движение за «открытые мастерские». Профсоюзы должны отказаться от права требовать приема на работу исключительно своих членов — от права, которое они завоевали после десятков лет борьбы.

Во время происходившей в этом году забастовки рабочих железнодорожных мастерских высшие судебные органы в Америке усвоили ту же тактику, какая была применена в Англии во время конфликта в Тафвэл, по поводу которого было вынесено судебное решение, вызвавшее в свое время возбуждение среди всего рабочего класса Англии. Профсоюзы объявляются ответственными за тот ущерб, который приносит капиталистам борьба рабочих за их экономические интересы.

120 В Англии ведется борьба за полное истребление фабрично-заводских комитетов. Один из руководящих представителей английского капитала ставит этот вопрос следующим образом: нужно раз навсегда решить, кто является хозяином на фабриках: предприниматели или советы? В то же время английская консервативная партия собирается нанести удар рабочей партии, выступая в парламенте с предложением запретить профсоюзам употребление находящихся в их распоряжении средств на цели политической борьбы.

Я не стану более приводить примеров, касающихся целого ряда стран, как, например, Швеция, Голландия, Норвегия и Швейцария, так как здесь мы не находим ничего принципиально нового; относительно Германии я намерен еще поговорить в другой связи. Ясно, что здесь мы имеем дело с проведением в мировом масштабе широко задуманного экономически-политического плана, исходящего из результатов мировой войны. Во время войны мировой капитал выработал план борьбы с ее последствиями в хозяйственной области, заключавшийся в интеграции, в объединении промышленных областей. Проект создания «Центральной Европы», столпа германского империализма, с одной стороны, и самый вильсонизм, с другой стороны, представляли собой не что иное, как план образования крупных империалистических областей, в которых последствия войны ложились бы в равной мере на всех ее участников и, таким образом, легче были бы преодолены. «Центрально-Европейский план» германского империализма рухнул вместе с последним. Вильсоновский план создания великого англо-американского государства лег в основу проекта создания Лиги Наций. Но и этот план оказался невыполнимым вследствие противоречий между национальными группами капитализма.

Версаль знаменовал собою создание нового плана. Его экономическое значение заключается в возложении на побежденные страны расходов по восстановлению капитализма. Но этот план оказался несостоятельным вследствие сопротивления Советской России и финансового бессилия Германии. Таким образом, мировой буржуазии не остается никакого другого выхода для восстановления капитализма, кроме возложения всех тягостей этого восстановления на широкие слои пролетариата отдельных стран. Если во время войны мы говорили, что единственным побежденным в мировой войне будет рабочий класс, то теперь мировой капитал говорит: «само собою, только на средства рабочего класса возможно восстановление капитализма». Этому плану следуют капиталисты всего мира. Чем более ухудшается общее экономическое положение, тем яснее становится, что мировой капитал, в противоположность положению в период посланаполеоновских войн, не в состоянии преодолеть мировой кризис.

121 Перечитайте меморандум, с которым Оуэн обратился к Меттерниху. Он задает там вопрос, что дало Англии возможность справиться с испытанным ею великим экономическим потрясением, и отвечает, что Англия достигла этого благодаря введению машинного производства. Введение машин увеличило ее производительные силы, так что Англия оказалась в состоянии, преодолев кризис, стать одной из первых стран в экономическом отношении. В настоящее время мировой капитал находится в таком положении, что для своего восстановления ему нужны исключительные средства. Если бы Италия употребила на электрификацию одну десятую часть того, что она затратила на войну, она теперь была бы избавлена от зависимости от английского и американского угля. Но и этой десятой части у нее нет. Другой путь для преодоления кризиса заключался бы в расширении области сбыта, но по этому пути идти нельзя. Таким образом, наступление капитала оказывается не временным использованием слабости рабочего класса, но широко задуманным планом, проведение которого рассчитано не менее чем на десятилетний период. Если атака окажется неудачной, то это будет означать победу рабочего класса над мировым капиталом, по крайней мере, в главных странах Европы. В виду решающего значения этой борьбы на жизнь и смерть, ясно, что она не может быть закончена исключительно путем забастовок, с одной стороны, и локаутов, понижения заработной платы и удлинения рабочего дня, с другой стороны. Это приводит нас к рассмотрению политических форм капиталистического наступления. Товарищи, многим казалось, что мы неправильно толкуем события, когда на Берлинской Конференции 3-х Интернационалов и во всей нашей агитации мы указывали на то, что борьба мирового капитала за отмену национализации промышленности в России и т. д. составляет часть этого наступления капитала. Большинство очень плохо понимало также связь между борьбой Стиннеса за власть и наступлением мирового капитала против пролетариата. Позвольте мне в нескольких словах остановиться на этой стороне вопроса, которая у нас была очень мало освещена, но которая имеет первостепенное значение для уяснения характера борьбы за необходимые предпосылки экономической победы капитализма. Отбросить рабочий класс назад, к довоенному положению, и поставить рабочий класс на колени,— этой цели вожди мирового капитала могут достигнуть только, комбинируя внутреннюю борьбу с рабочим классом с борьбой в масштабе мировой политики. Первая попытка проведения плана, лежащего в основе наступления капитала, выяснилась в Генуе и в Гааге. В Англии удалось воспрепятствовать стремлению рабочих добиться национализации главных отра-

122 слей промышленности. В прошлом году английские рабочие отказались от борьбы за национализацию угольных копей, вынуждены были ограничиться борьбой за повышение заработной платы. И даже здесь они потерпели поражение. В Америке исчезли последние следы движения в пользу национализации. В Германии социалисты воевали на словах в 1919 году, когда нужно было удержать рабочих от их порыва вперед; теперь мы стоим перед продажей железных дорог частным предпринимателям. Единственное государство, в котором промышленность находится в руках рабочего класса — это Россия.

Поэтому борьба против Советской России, имеющая целью посредством финансового бойкота заставить нас отдать обратно фабрики, объясняется не только желаниями капиталистов извлечь как можно большие доходы из России; она имеет принципиальное значение, являясь составною частью всего мирового наступления капитала. Далее, мировое наступление капитала требует разрешения гермавского вопроса в таком виде, чтобы, во-первых, спасти германский капитализм и, во-вторых, заставить его дать средства на восстановление антантовского капитализма. Политика германского капитала, наиболее ярким выразителем которой является Стиннес, ищет выхода, и в теории она его нашла. Этот выход заключается в продаже всего, что принадлежит государству — угольных копей и железных дорог, для финансирования которых затем делается большой заем в Америке и в Англии; для выплаты процентов по этим займам служит финансовый план Стиннеса, который заключается в следующем: уменьшение бремени, лежащего на промышленности путем перенесения его на широкие рабочие массы, что должно дать средства для нового накопления германского капитала. Может показаться, что это исключительно вопрос внутренней германской политики, стоящей вне связи со всей борьбой мирового капитала. Но достаточно только установить связь этой политики с французской политикой, чтобы понять, что мы имеем дело с чем-то более значительным. Если милитаристская часть французской буржуазии и часть промышленников мыслит дальнейшее наступление против революции в таком виде: занятие Рурской области, создание Прирейнского буферного государства, использование Рурского угля и кокса для французской промышленности, отделение Южной Германии от Северной, создание поставленного в вассальную зависимость от Франции государства, которое через Рейнское буферное государство связало бы с Францией Австрию и Баварию,— то другая часть французских промышленных кругов исходит из совершенно другой мысли. Ее план заключается в создании германско-французского стального и угольного синдиката, который, с одной стороны, дал бы Франции необходимые средства для восстаново-

123 вления, с другой стороны дал бы Стиннесу возможность проводить свою политику, не обращая внимания на нынешнее соотношение сил в Германии, и таким образом оградил бы Францию от опасности военных авантюр. Французская пресса и сателлиты французской мировой политики уже много раз давали понять, к чему это клонится: без осуществления плана Стиннеса, т.-е. без сокращения административного аппарата, увольнения лишних рабочих, повышения интенсивности труда Германии, увеличения рабочего времени — без всего этого капитализм не может быть спасен ни в Германии, ни во Франции. Но Стиннес один собственными силами не может провести этого плана. Когда он выдвинул проект передачи железных дорог в частную собственность, он столкнулся с сильным сопротивлением. Поэтому проведение плана Стиннеса должно быть поддержано ультиматумом Франции, предъявлением со стороны Франции соответствующего требования к германскому правительству; с чем никогда не могли бы примириться германские социал-демократы, если бы это исходило только от Стиннеса; с чем германские социал-демократы и германский рабочий класс примирятся, если это будет составлять условие мира, предъявленное Францией. Если этому плану, товарищи, не суждено будет осуществиться, то причиной будет, конечно, не сопротивление германских социал-демократов. Такой причиной может быть при нынешних условиях только сопротивление со стороны английского капитала, находящегося под угрозой создания центрально-европейского железного и угольного синдиката, с которым ему придется соперничать так же, как и с американским капиталом. Таким образом, если план рухнет, то это произойдет в силу внутренних противоречий, существующих в среде контр-революции, а не в силу сопротивления германского рабочего класса, которое в настоящее время ничтожно. Этот план Стиннеса, как и весь связанный с ним комплекс надционально-экономических тенденций, присущ не только Германии.

Ознакомьтесь с речами и с программой Муссолини до победы фашизма. Я здесь приведу только несколько выдержек, которые ясно освещают эту социально-политическую сторону вопроса. Если вы ознакомитесь с налоговой программой Муссолини и с его хозяйственно-политическим планом, то вы увидите, что в Италии работают те же силы, которые в Германии действуют в лице представителей крупной, тяжелой индустрии. Итак, привожу цитату из программы фашистов:

«П е р е с м о т р с о ц и а л ь н ы х з а к о н о в, т о р м о з я щ и х п р о м ы ш л е н н о с т ь. Реорганизация налоговой системы на более простой, рациональной и успешной основе».

В чем эта основа заключается, вы узнаете тут же из следующих слов Муссолини.

124 «Нужно, наконец, иметь мужество открыто высказать также и следующую анти-демагогическую истину: в настоящее время рабочий класс менее других обременен налогами, хотя его заработки превышают заработки переобремененных налогами средних классов. Кроме того, не следует упускать из виду, что обложение промышленности колоссальными прямыми налогами на капитал, в свою очередь, приводит к косвенному обложению низших классов, и при том в гораздо более тяжелой форме, ибо стеснение капиталистического хозяйства влечет за собой безработицу и сокращение заработной платы. Нет ничего более ложного, чем стремление обременять налогами «богатых» с целью подать бедных».

Если мы перейдем теперь к Франции, то достаточно будет взять книгу Кайо «Куда идет Франция?» или статьи того же Кайо и других компетентных французов в специальном номере «Манчестер Гардиан», посвященном «восстановлению», чтобы убедиться, насколько вся французская политика направлена к максимальному обременению трудовых масс и к елико возможному облегчению состоятельных классов, при чем эта политика достигла размеров, далеко превышающих традиционную налоговую боязнь французской буржуазии.

Товарищи, для осуществления этих планов буржуазии необходимо было принять соответствующие политические мероприятия, и мы видим, что вся Европа стремится вправо. История с Брианом после Каннской конференции и захват власти Пуанкаре представляет собою перемену в рамках прежних внешних соотношений сил, в рамках прежней палаты национального блока, и тем не менее, не подлежит сомнению, что эта перемена вызвана желанием путем энергичной контрреволюционной политики удержать в руках наиболее активной части капитала инициативу, готовую выскользнуть из его рук.

Если вы вдумчиво отнесетесь к политическому значению нынешних выборов Англии, если вы ознакомитесь с речами консерваторов во время предвыборной кампании и с ответами на них Ллойд-Джорджа, то на первый взгляд вам покажется, что перед вами сумасшедший дом. В самом деле, Ллойд-Джордж ведет консервативную политику. Но ведь и консерваторы выдвигают ту же самую программу! Формально ничего не изменилось, но основной смысл всего происшедшего выясняется из следующих двух фактов: 1) из лозунга Бонар-Лоу об «успокоении страны» и 2) из того, что консервативная партия освободилась от либеральных влияний и всецело находится в руках непримиримых консерваторов. Хотя бы непримиримые консерваторы и составляли лишь незначительную часть правительства, все-таки не подлежит сомнению, что при обострении положения у кормила станет

125 именно эта реакционнейшая часть консерваторов. Речь идет об объединении буржуазных сил, дабы при общем развале, в котором находится буржуазия, спасти все, что можно. Первым дебютом Бонап-Лоу была попытка упразднения министерства труда, заявление, что государство должно, по возможности, не вмешиваться в хозяйственную жизнь (в рендант к заявлению Муссолини, что он в экономических вопросах является традиционным либералом в истинном смысле этого слова). Итак, никакого вмешательства в хозяйственную жизнь! Это означает предоставление капиталу возможности беспощадно использовать свое всемогущество против рабочего класса.

Товарищи, контр-революционные, конспиративные организации облекают эту политику в гораздо более сознательные формы. Мы должны с прискорбием согласиться, что при чтении подпольней литературы контр-революционных кругов, их циркуляров, брошюр и т. д. выясняется, что эти круги в тысячу раз лучше нас осведомлены обо всем, что мы делаем — о последних планах революционной стратегии, даже о ее мелких шахматных ходах, чем мы сами. (Возглас: «Совершенно верно)».

В Европе, несмотря на легальное господство контр-революции, существуют также нелегальные контр-революционные организации, охватывающие наиболее сознательные контр-революционные силы. Но план, преследуемый этой сознательной частью контр-революции, мы узнаем только по ее поступкам. Не подлежит сомнению. что германские контр-революционные круги, с Баузром во главе, находятся в теснейшей связи с русскими монархистами, с венгерским правительством и с Муссолини, несомненно, что они состоят в контакте с французской военной партией и что когда-нибудь этот контакт обнаружится в политической жизни с полной ясностью. Наблюдая за шахматными ходами этого правого крыла контр-революции, мы приходим к следующим выводам: оно великолепно понимает, что в средней Европе имеются три возможных очага пролетарской революции: промышленная Германия, Чехо-Словакия и Италия. Ввиду этого, их план построен на образовании барьера между Германией, Чехо-Словакией и Италией. Попытки создать сильную контр-революционную крепость в Баварии идут рука об руку с попытками отдать Австрию во власть контр-революции. Началось это с Женевского соглашения, с упразднения австрийского парламента, с упразднения той ничтожной военной силы, которая еще оставалась в Вене в лице пролетарской обороны. В тот момент, когда контр-революции удастся посадить Виттельсбахов на трон, связь с Австрией через Тироль будет восстановлена. Венгрия Хорти будет тогда перенесена в среднюю Европу.

Победа фашистов в Италии является лишь одной из ступеней этой политики, которая отчасти ведется сознательно,

126 а отчасти непосредственно вытекает из существующего положения. Оттого-то я и считаю, что для Коммунистического Интернационала очень важно правильное понимание победы фашистов и самого их существа. Поэтому вы мне разрешите остановиться на этом вопросе дольше, чем это допускает политический удельный вес Италии. Я надеюсь, что тов. Бордига, более меня знакомый с этими событиями, поможет выяснению вопроса, внеся в мое толкование необходимые поправки.

В победе фашизма я усматриваю не только механическую победу фашистского оружия, но величайшее поражение, которое социализм и коммунизм потерпели с самого возникновения мирового революционного движения.

Я придаю этому поражению гораздо большее значение, чем поражению Советской Венгрии, так как победа фашизма является результатом временного духовного и политического банкротства итальянского социализма и всего итальянского рабочего движения. Фашисты представляют собою буржуазную контр-революцию — эта истина не нуждается в дальнейших доказательствах: те, кто разрушают рабочие организации и укрепляют власть буржуазии, являются контр-революционерами.

Если мы пожелаем отделаться констатированием банальной истины о победе итальянской буржуазии, то мы тем самым откажемся от возможности понять то, что, может быть, уже в ближайшие месяцы будет иметь величайшее значение для германского и чехо-словацкого рабочего движения. (Возглас: «Совершенно верно»). Вопрос заключается в следующем: чем объясняется победа фашизма, в чем он находит точку опоры и, главное, в чем заключается его роль в европейской контр-революции? Может быть, достаточно было бы поставить вопрос следующим образом: должны ли мы приравнивать социальное и политическое значение Муссолини значению Стияннеса и Бонап-Лоу или же нет? Я думаю, что нет, хотя программа Муссолини ничем не отличается от программы Бонап-Лоу и Стияннеса. Между ними существует разница, огромная, на мой взгляд. Вспомним только, кем были фашисты и как они появились, После войны с фронта вернулись низшие слои: интеллигенты, фармацевты, школьные учителя, добровольцы и т. д.,— все они во время войны играли известную роль. (В Италии интеллигенция всегда играла гораздо большую роль, чем в других странах. Напомню, что до войны наша братская итальянская партия насчитывала около семидесяти приват-доцентов. Из этого одного уже явствует многочисленность итальянской интеллигенции). Итак, они вернулись с фронта, обманутые в своих националистических упованиях, ибо, несмотря на победу, Италия все же не получила того, что предусматривалось в националисткой программе: Адриатическое море не стало «нашим морем».

127 Они вернулись в экономически совершенно разрушенную страну, и государство не в состоянии было их обеспечить. Они видят рост революционного рабочего движения.

К этому движению они относятся враждебно не только потому, что это движение рабочих, но также потому, что они, как интервенционисты, как сторонники войны, в свое время вели борьбу против социалистической партии. А социалистическая партия делает все, от нее зависящее, чтобы оттолкнуть от себя не только эти слои, но и военных инвалидов. Вспомните, что в 1919 г. многие социалистические муниципалитеты отвернулись от военных инвалидов только потому, что эти последние участвовали в войне,— вспомните неспособность социалистической партии превратить в дело столь распространенное в массах сознание, что подготовляется нечто новое, что уже невозможно оставаться в прежней колее, тогда вы поймете происхождение фашизма. Вспомните, что во время выборов в декабре 1919 г. Муссолини получил в Милане только 4.000 голосов, несмотря на то, что он высказался за контроль рабочих советов над парламентом, за отчуждение земли в пользу крестьян и за постепенную национализацию промышленности. В то время вы нашли бы фашистов отчасти в Фиуме на стороне д'Аннунцио, отчасти же они были рассеяны маленькими группами по всей Италии.

Между тем, по всей стране поднимается революционная волна. Дело идет уже не о забастовках, а о полнейшем разложении буржуазной Италии. Подготовляясь к докладу, я наткнулся, между прочим, на статью польского контр-революционного литератора Новацинского, в которой можно найти интересный материал для картины этого разложения. Эта статья, посвященная развитию итальянской литературы в 1918 — 22 г.г., дает весьма интересные иллюстрации, и я старался проверить их путем бесед с итальянскими товарищами, частью путем просмотра литературных журналов. Оказывается, что с 1918 г. итальянская изящная литература приняла пацифистский, социал-реформистский и порнографический характер — лучшее доказательство разложения буржуазии. После же победы над рабочим классом литература становится националистической. Один из наших дипломатических представителей за границей рассказывал мне, как в начале 1920 г. итальянские дипломаты произнесли в разговоре с ним следующую фразу: «Ладно, мы признаем, что революция побеждает, но пусть она, по крайней мере, дает нам возможность продолжать работать». Таково было положение буржуазной Италии. Сила социализма возрастает, но он разменивает ее на мелочи. В одной корреспонденции некоей германской буржуазной газеты о решении Муссолини захватить власть говорится следующее. Корреспондент спросил Муссолини: «Рискинете ли вы захватить власть нелегальным путем»? И Муссолини ответил:

128 «Легальным путем или нелегальным, но я ее захвачу». Социалисты потерпели поражение, потому что они не ответили действиями на эти слова. Муссолини почувствовал, что его военная организация и широкие массы, которые он привлек на свою сторону, обратятся против него, если он не захватит власть. Социалистическая партия была не в состоянии вовлечь массы в борьбу, и это-то и дало фашизму возможность усилиться. Итальянская буржуазия, бывшая в начале захвата фабрик рабочими до того бессильной, что Джиолитти, эта лисица из Кунео, заявил, что он не может послать на заводы войска, так как боится, что его побьют на улице, совсем расхрабрилась, когда увидела, что рабочие позволили итальянским реформистам убедить себя покинуть заводы. Итальянская буржуазия переходит тогда в наступление. Возникает вопрос, почему итальянская буржуазия не воспользовалась для этой цели государственным аппаратом, карабинерами, буржуазными судами и буржуазными партиями, которые всецело находились в ее распоряжении? Но буржуазные партии находились в состоянии разложения, на них лежала ответственность за войну, разорившую государство и народное хозяйство, они утратили доверие солдат, служащих и мелкой буржуазии. А Муссолини и националистические мелкобуржуазные элементы выказали молодую волю к власти. Фашисты принесли новую веру, они заявили: «социализм не в состоянии был создать что-либо новое, мы же станем между рабочими и капиталистами, мы вынудим капиталистов удовлетворить потребности рабочих; но вы, рабочие, должны работать, вы должны помочь возрождению нации». Еще Роза Люксембург некогда сказала, что наилучшими защитниками буржуазии являются носители иллюзий. Но иллюзии способна питать только мелкая буржуазия, а так как итальянский социализм оказался иллюзией, то фашисты имели полную возможность противопоставить ему мелкобуржуазную иллюзию. Они обрушились на рабочие организации, которые не умели защищаться. В городах и в крупных промышленных центрах массы еще держались друг за друга, но в маленьких городах и деревнях, где рабочие были рассеяны, они стали жертвой фашизма. Фашизм прежде всего сокрушил их силою оружия, потом он начал ими руководить. Не подлежит сомнению, что если в промышленных центрах рабочие массы в душе не примыкали к нему, то в деревнях и в маленьких городах ему удалось захватить рабочих не только оружием, но отчасти также своей демагогической политикой. В начале его деятельность привела к усилению реформизма. Реформисты, бывшие в Ливорно в ничтожном меньшинстве, получили на последнем съезде Генеральной Конфедерации Труда 500.000 голосов. Этот рост реформизма можно объяснить таким образом: указывая на неспособность Социали-

129 стической партии революционным путем победить фашистов, реформисты увлекли за собою часть пролетариата обещанием осилить фашизм путем коалиции с буржуазией и участия в буржуазном правительстве. Но расчеты были произведены без хозяина. Переговоры реформистов с теми частями буржуазии, которые боялись победы фашизма (они не верили, что фашисты в состоянии будут управлять государством), послужили одной из причин, по которым фашисты поспешили свергнуть правительство Факта.

Товарищи, если фашизм одержал победу, не встретив ни малейшего сопротивления со стороны рабочего класса, то можно сказать, что дела в Италии из рук вон плохи.

Я избегал нападать за это на отдельных товарищей. Но не можем же мы уподобиться римскому сенату, устраивавшему торжественную встречу разбитому полководцу; мы обязаны сказать, что если наши итальянские товарищи, если Социалистическая партия Италии не уяснят себе причин фашистской победы и нашего поражения, то фашизм будет господствовать долго: борьба с фашизмом требует не только создания подпольной организации, но и нанесения фашистам политических ударов. Коммунисты будут в состоянии вести борьбу с фашистами лишь в том случае, если им, вопреки всему, что пережито рабочими массами, удастся воскресить в пролетариате веру в победоносную силу социализма.

Фашисты — это мелкое мещанство, которое захватывает власть, опираясь на буржуазию; оно будет вынуждено проводить не свою программу, но программу капитализма. Вот почему эта, носящая столь дикие формы, контр-революция на самом деле — слабейшая из контр-революционных сил Европы. Вслед за Муссолини идет громадная свита мелкобуржуазной интеллигенции, и первое, на что он наталкивается, это государственный дефицит в 7 миллиардов. В его программе фигурирует экономия средств, сокращение бюрократического аппарата, а за его спиной стоят уже сотни тысяч людей, домогающихся правительственных должностей. Муссолини орудует черносотенными отрядами, и в момент, когда король утверждает его в качестве министра президента, Муссолини говорит: «демобилизуйтесь, теперь у нас остается только одно войско». Но люди эти колесят по всей Италии не из-за прекрасных глаз Муссолини. Это белые кондотьеры по профессии. Они предъявят свой счет, когда Муссолини захочет опереться на регулярное войско, послав домой эти сотни тысяч наемников. Помогая буржуазии подавить рабочее движение, Муссолини и фашисты впитали в себя все контр-революционные и буржуазные элементы. Внутри фашизма имеется аграрный и промышленный фланги; в процессе борьбы северо-итальянской индустриальной буржуазии с южно-итальянскими аграриями дело дойдет до конфликтов, которые поведут к

130 распаду фашизма. Муссолини представляет собой военного диктатора, он — прямая противоположность демократии. Но, вовлекая в свою политику широкие демократические массы, он этим самым способствовал созданию демократического крыла. И как раз то, что составляет силу фашистов, есть и залог их гибели: своим широким наступательным фронтом, своим энтузиазмом в борьбе они обязаны тому, что сумели стать мелко-буржуазной партией. Но именно в силу этого фашизм окажется не в состоянии проводить политику итальянского капитала, не вызвав возмущения в собственном лагере. Если несколько лет тому назад тов. Серрати протестовал против нашей аграрной программы, то теперь уже несомненно, что восстановление Итальянской партии зависит от того, сумеем ли мы сорганизовать крестьянство для борьбы с фашизмом. Если наши итальянские друзья коммунисты хотят оставаться непогрешимой партией, то я им напомню, что такая партия легко найдет себе место в тюрьме. Но если Итальянская Коммунистическая партия хочет стать мощной силой, она должна мобилизовать для борьбы с фашизмом широкие массы пролетариата и мелкой буржуазии. Мало теоретических резолюций по вопросу о едином фронте; мало теоретических анализов фашизма; мало даже героизма маленькой коммунистической горстки,— мы должны быть криком стремящейся к освобождению массы.

Товарищи! Наступление капитала, разворачивающееся с растущей силой, как в экономической, так и в политической области, еще не достигло своего кульминационного пункта. Первый вопрос, который оно ставит перед нами, это — каковы перспективы его дальнейшего развития? Имеем ли мы дело с волной контр-революции, пришедшей на смену революционному валу, как это было в 1849 году? Завершается ли здесь цикл революции и контр-революции — вот основной вопрос. Для ответа на него,— а ответ этот является предпосылкой нашей дальнейшей тактики,— достаточно установить следующее: в основе победы контр-революции в 1849 году лежал экономический подъем, наступившей с открытием золотых россыпей в Калифорнии. Я не буду об этом подробно распространяться, это можно найти в 3-м томе Маркса. Европейская контр-революция тогда победила потому, что расцвет капитализма сулил прибыль буржуазии, толкал ее на компромисс с аграриями и давал хлеб еще юному рабочему классу, отвлекая таким образом пролетариев от идеи социального переворота. Волна контр-революции, которая катится по всему миру сейчас, характеризуется главным образом тем, что эта контр-революция не опирается на период общего экономического подъема, но представляет из себя попытку насильственным путем остановить экономический распад. Достаточно продумать современное положение английского правительства, чтобы понять, что

131 контр-революция не только не разрешает, но лишь обостряет проблему. Иллюстрирую это простейшими фактами: английский капитализм должен найти выход из безработицы при наличии восточного кризиса, который он может затянуть, но не разрешить, при наличии все растущей американской конкуренции, сокращении внутреннего рынка, катастрофического падения марки, обострения положения в Индии. Консерваторы попытаются насильственными путями задержать развитие кризиса, но они его лишь ускорят. Они только усилят хаос; в этом отношении прав Ллойд-Джордж, говоря: «вы разобьете все вдребезги» и радуясь с своей буржуазной точки зрения победе рабочей партии, как и победе консерваторов.

Если мы обратимся теперь к политике французской реакции, то окажется, что она, несомненно, временно укрепила положение Франции, но это было куплено ценою нового конфликта между Францией и Англией на Востоке. Антанта и мир Европы были спасены лишь благодаря тому, что на самом краю пропасти противники опомнились и отступили. Но компромисс между французским и английским империализмом стал еще более невероятен с тех пор, как в Англии победило радикальное империалистическое крыло, как бы франкофильно оно ни было настроено. Что касается Германии, то не подлежит сомнению, что отставка кабинета Вирта и появление на сцене правительства Стиннеса лишь колоссально обострит противоречия. Контр-революция не может дать народу ни мира, ни хлеба; вот почему эта контр-революционная волна, это наступление капитала, несмотря на его стремительность, не имеет никаких шансов на победу. Продолжительность его будет зависеть от того, насколько мы окажемся в состоянии перейти в контр-наступление. Во всяком случае социальный базис его весьма незначителен. У него нет ни живой силы, ни связей, ни баз, делающих возможной длительную победоносную войну.

Этим самым, товарищи, мы подошли к третьей части вопроса. Мы стоим вплотную перед вопросом об о б о р о н е рабочего класса. Товарищи, мы, коммунисты, тоже не можем сказать, что сразу уловили знамения времени. В прошлом году, мы все еще спорили по поводу наступления пролетариата. Во всяком случае, не подлежит сомнению, что мы первые подняли знамения времени и первые появились на арене, чтобы руководить обороной пролетариата и там, где это возможно, переходить в контр-наступление. Первым опытом этой тактики было открытое письмо германской партии в 1921 году. Эмпирический характер этого шага явствует из мартовских событий, которые не имели бы места, если бы до конца было продумано фактическое положение, приведшее нас к этому шагу. Со времени III конгресса мы все более систематично анализировали фактическое положение вещей; вы-

132 двинув тактику единого фронта, Коминтерн доказал, что он в состоянии руководить не только наступлением, но и обороной пролетариата.

Товарищи, в чем же состоит наш план обороны? Выяснение его основ служит одновременно ответом на наши тактические вопросы. Период бурного наступления пролетариата характеризовался тем, что в атаку переходили все более и более широкие массы. Если вы припомните настроения германского пролетариата в 1919 году, когда не только коммунисты и независимцы, но и широкие круги фабричных рабочих, примыкавших к шейдемановской партии, были убеждены в том, что мы идем к социализму, полагая, что отличие их от коммунистов заключается только в методах; если вы припомните тот факт, что в Англии в 1919 году социализм впервые стал объектом обсуждения в широких массах, что из-за такого вопроса внешней политики, как поддержка Советской России, в Англии летом 1920 года могла разыграться массовая стачка, то вы, несомненно, признаете самой характерной чертой эпохи наступления пролетариата, борьбу его за власть. Наоборот, для ныне переживаемого периода, не смотря на то, что кризис мирового капитала продолжается, характерна потеря массами пролетариата веры в возможность завоевания в ближайшее время власти. Они перешли к обороне.

Товарищи, мы боремся с идеей буржуазной коалиции и это, конечно, вполне правильно. Но мы не замечаем, что на очереди стоит уже не коалиция социал-демократов и рабочей партии с буржуазией, но выбрасывание рабочих, а местами и либеральных партий из всех буржуазных правительств. И вот даже перед лицом такого факта рабочая масса в большинстве остается пассивной. Чем объяснить иначе то обстоятельство, что после Герлицкого съезда, на котором они изъявили готовность вступить в связь со Стиннесом, что в глазах любого рабочего было равносильно капитуляции, лишь в некоторых уголках зашевелились отдельные рабочие группы, но не было бурного протеста со стороны германских рабочих. Смутное сознание, что силы пролетариата слабеют, вот, быть может, истинная причина той легкости, с которой произошло объединение независимых с социал-демократами (возгласы из среды немцев: «весьма правильно»). Вот почему бывшие против коалиции с буржуазией даже «независимые» рабочие согласились объединиться с социал демократами, лишь бы удержать в своих руках последний атом силы.

Если положение таково, если в широких рабочих массах идея борьбы за захват власти не только не жива, но отодвинута на задний план создавшимся положением, если огромное большинство рабочего класса сознает свое бессилие, то завоевание власти не стоит в порядке дня в качестве ближай-

133 шей актуальной задачи. — Таков исторический факт. И если коммунисты при каком угодно вопросе, даже при вопросе о государственной регулировке ухода за зубами, говорят: лишь при диктатуре пролетариата зубы будут безболезненно выдергиваться (смех), то быть может такие повторения не лишены пропагандистского значения. Однако, ими не упраздняется факт, что ваши же товарищи, рабочие-коммунисты, убеждены в невозможности в настоящий момент борьбы за власть, столь бы ни было несомненно наступление — быть может, даже ранее, чем многие думают — непосредственной борьбы за пролетарскую диктатуру, которая охватит ряд государств. Из этого следует: даже если мы и не думаем о тактике единого фронта, если мы даже не будем ставить себе политическую цель установления связи с широчайшими рабочими массами, нам все же придется вести борьбу прежде всего в тех областях, которые для самых широких масс являются наиболее актуальными: за заработную плату, за рабочее время, в области жилищнаго вопроса и за прочие требования, выдвигаемые повседневными нуждами рабочего класса. Коммунизм заключается не в том, чтобы прятать голову в песок, говоря: такому хорошему коммунисту, как я, не подобает возиться с такими вещами. Если мы хотим удержать под знаменем коммунизма тех рабочих, которые уже стали на нашу сторону, мы должны сосредоточить нашу борьбу на этих вопросах. Только расширение, углубление и усиление такой борьбы приведет к борьбе за диктатуру. На фабрике при каждой забастовке рабочий видит, что бороться за насущные жизненные интересы он может только совместно с другими рабочими.

Более того, он видит, что рабочие, независимо от партийных взглядов, в этих вопросах оказываются единодушными. А раз рабочие чувствуют это, то политика коммунистической партии должна ответить им на вопрос, каков смысл факта общих требований рабочих на-ряду с политическим их разделением. И если бы, товарищи, мы не сумели говорить с массами, как носители идеи единого фронта пролетариата, мы превратились бы в маленькую кучку. Что в настоящее время дает нашим рабочим силу оставаться в рядах Коммунистической партии? Что привлекает к ней даже новые группы? Конечно, не только наша цель, не только растущее у авангарда понимание необходимости пролетарской диктатуры, но также сознание, что мы являемся элементом, объединяющим рабочий класс. Я никогда не чувствовал это с такой силой, как въ конце 1920 года после объединительнаго съезда, когда я был в Берлине и имел беседу с товарищами. Лозунгом диктатуры пролетариата мы откололи от социал-демократии всех тех, кто на основании прошлого опыта революции склонен был принять идею диктатуры пролетариата. Не принимавшие этой идеи рабочие видели один лишь раскол, и товарищи наши

134 чувствовали, что путем пропаганды конечных целей, которые всем создавшимся положением на некоторое время оказались в сознании масс оттесненными на задний план, путем пропаганды раскола они не смогут привлечь к себе новые сколько-нибудь значительные массы рабочих, как бы ни была необходима и важна эта пропаганда.

Они сознавали необходимость говорить с рабочими о том, что эти рабочие думают и чувствуют, о том, что их угнетает, когда они оказываются без работы, и когда им нечего есть. Идея единого фронта представляется рабочей массе, как идея собирания сил рабочего класса для борьбы с теми страданиями, которые причиняются ему распадающимся капитализмом.

Второй вопрос ставился так: если единый фронт нужен, то каким образом надлежит его проводить? Должны ли мы обратиться к самым широким массам пролетариата и предложить им бороться вместе с нами под знаменем коммунизма? Должны ли мы сказать рабочим: мы отвергаем какие бы то ни было переговоры с профсоюзами и центральными организациями? Самое простое размышление обнаруживает всю нелепость мысли, будто таким способом может быть проведен единый фронт. Социал-демократические рабочие, правда, знают, что их партия против диктатуры, но они все же верят, что партия, тем не менее, защищает их интересы, и поэтому-то они к ней принадлежат. Если эти рабочие массы убеждены в том, что Шейдеман, Грассман, Ренодель, Жуо хотят бороться за 8-ми часовой рабочий день, то они скажут нам: да, совершенно верно, нужно совместно бороться, но поговорили ли вы об этом с Шейдеманом, Реноделем, Гендерсоном?

Неужели мы должны на это ответить: Шейдеман — предатель. Но если бы они были согласны с такой оценкой Шейдемана, то не было бы ведь надобности вести среди них пропаганду; они и без того пошли бы за нами. Итак, эта оценка как раз и разделяет нас, а потому необходимо, если мы хотим единого фронта, несмотря на эту оценку, вести переговоры с вождями II Интернационала. Различие между II и III Интернационалом состоит не в том, что мы за диктатуру пролетариата, а они нет, но в том, что они не хотят бороться даже за кусок хлеба. Если мы их скомпрометируем, если мы с фактами в руках покажем массам, что они не хотят бороться и почему они не хотят, то путь к единому фронту снизу будет открыт.

Но многие товарищи скажут: если мы знаем это, то нам не следует усиливать иллюзии пролетариата, чтобы потом разрушать их. Но речь идет как раз не об усилении, но, напротив, о разрушении иллюзий. Мы должны их разрушить не словами, но делами. В нашей партии есть чудаки, которые очень боятся, что социал-демократы не дадут разоблачать

135 себя, что они, пожалуй, станут бороться. Я думаю, что ни один человек в здравом уме не отказался бы приветствовать желание социал-демократов бороться. И если социал-демократы упрекают нас, говоря, что мы приходим с кинжалом под плащом, что мы хотим заключить их в объятия для того, чтобы задушить их, то мы отвечаем: это зависит от вас. Докажите, что вы хотите бороться, и тогда мы сможем пройти вместе, по крайней мере, часть пути. Мы этого не боимся.

Поэтому мы явились на конференцию 3-х Исполкомов вовсе не с намерением представить маневры и танцы, имеющие цель показать, что мы танцуем хорошо, а другие плохо. Мы пришли для того, чтобы сделать попытку организовать единый фронт пролетариата сверху, чтобы дать возможность рабочему классу, если не сразу же перейти в наступление, то по крайней мере защищать свои позиции. План этот потерпел крушение. И при том не только из-за вопроса о всемирном рабочем конгрессе. Если вы исследуете, в чем была сущность создавшегося положения, то вы увидите, что план потерпел крушение ввиду того, что II и 2½ Интернационал противопоставили нашему плану обороны свой план капитуляции.

Товарищи, русский вопрос сыграл при этом значительную роль. Поэтому я должен и остановится на нем. Многим товарищам казалось, что мы имеем здесь дело с маневром социал-демократов, которые желали посредством использования нашей борьбы с меньшевиками, членами 2½ Интернационала, оторвать этот последний от III Интернационала. Товарищи, я не переоцениваю умственных способностей социал-демократических вождей. Возможно, что для них здесь речь шла лишь о тактическом маневре. Но эти вещи продолжают существовать и тогда когда, они не существуют в голове Вельса.

Социал-демократы, т.-е. II и 2½ Интрнационалы, предъявили к нам в русском вопросе следующие требования: легализуйте (я говорю не о том, как они представляли себе свое требование, но о действительном содержании его) — легализуйте меньшевиков и эс-эров, и тогда мы согласимся поддерживать Советскую Россию. Что это означает? За что борется Советская Россия? Советская Россия борется за оставление фабрик и земли в руках рабочего государства. А в чем заключается программа меньшевиков и эс-эров? В настоящее время программа меньшевиков с полной ясностью сформулирована в статьях Мартова и Дана. Она состоит в возврате к капитализму, в отказе от национализации производства. Мартов формулирует эту точку зрения буквально следующим образом: «долой препятствия к развитию капитализма в России»! Итак, II и 2½ Интернационал соглашался поддерживать Советскую Россию в том случае, если она легализует те партии, которые хотят принудить Советскую Россию к капитуляции и добиваются этого отчасти в союзе с капиталистами Антанты. Во

136 время Генуэзской конференции у нас было чувство, что эти люди, вследствие полного отупения и ослепления, не видят, что Советская Россия борется, дабы международный рабочий класс не был отброшен к исходной точке революции, к 1914 г., когда по всему миру фабрики были в руках капиталистов, когда еще не было нигде пролетарского государства: однако, теперешняя позиция меньшевиков, этой партии 2½ Интернационала, показала нам, что дело не только в глупости и слепоте, но что это их программа: возрождение борьбы за капитализм в России, так как, по словам Мартова, мировая революция вынуждена была отступить по всей линии.

А какова была позиция II и 2½ Интернационалов в вопросах защиты самых обыденных жизненных интересов западно-европейского пролетариата? Когда мы говорили: борьба за 8-мичасовой рабочий день, когда мы говорили: борьба против понижения заработка, то они не отвечали нам — нет. Они говорили: мы не пойдем вместе с вами до тех пор, пока вы не распустите Профинтерн. Что это означает? Это значит: до тех пор, пока коммунисты не откажутся от борьбы против бюрократии профсоюзов, которые во всех странах приносят в жертву 8-мичасовой рабочий день, той бюрократии, которая в Германии провела удлинение рабочего дня, которая в Англии в черную пятницу предала борьбу горнорабочих, против той профсоюзной бюрократии, которая не только отступает по всей линии, но уже капитулировала. Социальный и политический смысл срыва берлинских переговоров состоит в следующем: мы пришли с планом оборонительной кампании, противники же наши потребовали, чтобы Коммунистический Интернационал и стоящая за ним часть рабочего класса отказались от борьбы. Таков был социальный смысл, резко выразившийся в вопросе о всемирном рабочем конгрессе: вожди II и 2½ Интернационалов не хотели бороться,— вот из-за чего установление единого фронта сверху потерпело крушение.

Товарищи, перед нами стоит теперь вопрос: должны ли мы отказаться от борьбы, должны ли мы отказаться от попыток построить единый фронт не только снизу, но и сверху? Мы отвечаем на это: мы не только не отказываемся от этого плана, но мы должны как раз теперь взяться за его осуществление. Социал-демократические вожди отлично знают, что начало этой борьбы повлечет за собою прежде всего разрыв коалиции с буржуазией, необходимость для них уйти из коалиции, прежде чем их из нее выбросят; они знают также, что когда Стиннес, Бонар-Лоу, Пуанкарэ, окажутся одни у власти, то самим этим вождям придется ввиду ясности положения, начать под давлением масс борьбу. И мы должны знать, что они будут отбиваться от этого руками и ногами, но мы должны добиваться наступления такого момента, когда они вынуждены будут сойти с этой позиции. Если в мае им

137 удалось саботировать первую попытку установления всеобщего единого фронта, то лишь потому, что мы не смогли провести в массах усиленную кампанию за эту идею. Когда наша берлинская организация не смогла организовать депутацию в рейхстаг, то было ясно, что сколько бы ни шумела «Роте Фане», Вельс останется холоден. Лучше было положение на Рейне, в Эльберфельде, но провинция реагирует всегда медленнее, чем центр. Во Франции наши товарищи саботируют эту политику, между тем как без нее они превратятся не только в политическую секту, но — в секту политиканов. В Италии наш друг Бордига изобрел дьявольски умную идею,— идею единого фронта в профсоюзах, но не в политике. Итак, когда мы говорим о борьбе за единый фронт, то мы должны прежде всего сказать, что мы сами еще не ведем эту борьбу единым коммунистическим фронтом. Мы сделали лишь первые шаги к этому.

Далее, если наше давление было недостаточно, то мы должны усилить его. Возможно, конечно, что нам не удастся сразу заставить II и 2½ Интернационалы идти с нами вместе в международном масштабе, но это не значит, что мы должны отказаться от переговоров с верхушками. Мы должны равняться по тем странам, в которых давление масс сильнее. Здесь мы имеем перед собою фронт противника. Мы прорвем его фронтальной атакой, и прорвем его там, где давление рабочих масс сильнее. Конечно, мы не знаем, удастся ли это в международном масштабе. Если это не удастся, то тем хуже для II-го Интернационала, так как это показало бы, что он обречен на смерть, что он не может спрыгнуть с колесницы буржуазии и вместе с ней скатиться в пропасть.

Работа эта потребует немало труда и времени. Но это единственное средство двинуть массы на борьбу и собрать их под знаменем коммунизма.

В заключительной части моей речи, товарищи, я позволю себе вкратце сказать о лозунгах этой борьбы.

Если требование повышения заработной платы или сохранения 8-часового рабочего дня, требование развития организации фабзавкомов являются исходным пунктом нашей деятельности, то в настоящем положении все же мы не можем ограничиться одними этими требованиями. Не только коммунистические, но и совершенно беспартийные рабочие понимают необходимость требования, чтобы им платили 1.000 марок в день, раз они не могут прожить на 500. Но они видят, что повышение бумажной заработной платы не является выходом, и если мы можем ограничиться этими лозунгами в первой стадии борьбы, то по мере ее развития является необходимость выставлять им политические, социально-организующие лозунги. В тот момент, когда мы выставим такие лозунги, мы перейдем от обороны к наступлению.

138 Эти лозунги мы установили уже на II Всемирном Конгрессе, исходя из нашего общего анализа разложения капитализма и задач пролетариата. Затем я осветил их в моем докладе о тактике на III Конгрессе. В первую очередь мы выставили лозунг контроля над производством. Лозунг контроля над производством необходим по следующим причинам: он дает рабочему перспективу, он показывает ему, что пролетариат может приостановить экономический развал. Он показывает ему перспективу хозяйственного восстановления, указывает выход из хаоса. Борьба за этот лозунг приведет к борьбе за государственную власть, так как буржуазия будет всеми средствами препятствовать всякому строительству за ее счет.

Коммунистические партии должны, поэтому выставлять лозунг контроля над производством не только время от времени, в какой-нибудь статье или на каком-нибудь конгрессе. Они должны превратить его в центр своего движения. Они должны суметь объяснить рабочим, что если последние не захватят подлинной власти на фабриках и в мастерских путем контроля над производством, хозяйственный хаос будет возрастать с каждым днем. Лозунг контроля над производством показывает массам выход, дает руководящую идею их борьбе в ближайший период. Если мы по вопросу о налогах выставляем лозунг: обложение буржуазии путем захвата реальных ценностей, то этот лозунг будет висеть в воздухе при отсутствии контрольных органов пролетариата, которые могли бы создать для него почву.

Товарищи, эти вопросы должны будут обсуждаться в Коммунистических партиях самым подробным образом при выработке программы. Хотя многие товарищи в Интернационале и думают, что, напр., вопрос о захвате реальных ценностей является чисто немецкой специальностью, не подлежит никакому сомнению, что при растущем обесценении денег во Франции, Италии и в ряде других стран, этот вопрос является одним из исходных пунктов пролетарской борьбы. В этой борьбе, в которой мы сталкиваемся с буржуазной властью, мы не можем обойтись без лозунгов о нашем отношении к вооруженной силе. Требование передачи вооруженной силы в руки профессионально-организованных рабочих стоит в теснейшей связи с оборонительной борьбой пролетариата и оно повсюду возникнет стихийно.

Теперь я перехожу к вопросу, который играет большую роль в нашей борьбе против наступления капитала и которому много внимания уделил в своих тактических соображениях тов. Зиновьев,— к вопросу о рабочем правительстве. Его нельзя обойти, говоря о борьбе против наступления капитала. Тов. Зиновьев дал абстрактную классификацию возможных видов рабочего правительства. Я согласен с этой

139 попыткой классификации. Я дополню ее только указанием на тип рабочего и крестьянского правительства в странах, вроде Польши, Юго Славии, Болгарии, Румынии и т. д. Однако, для нас сейчас важно, вместо абстрактной классификации поставить вопрос: о чем думают рабочие массы, и при том не только одни коммунисты, когда они говорят о рабочих правительствах? Я ограничусь странами, в которых эта идея уже нашла отклик: Англией, Германией и Чехо-Словакией. В Англии они думают о Рабочей Партии. Коммунизм там не является еще массовой силой. В странах разложения капитала эта идея тесно связана с единым фронтом, и подобно тому, как единый фронт означает для рабочих, что в случае забастовок, коммунисты не будут бороться с социал-демократами, а пойдут с ними вместе, так и идея рабочего правительства имеет для рабочих масс аналогичное значение: они думают о правительстве всех рабочих партий. Каково практическое и политическое значение этого лозунга для рабочих масс? И какова наша позиция в этом вопросе? Исследуя вопрос, насколько практически правдоподобно возникновение подобных коалиционных рабочих правительств, можно найти на него тысячу остроумных ответов. Можно сказать, что рабочее правительство является, правда, не необходимым, но возможным путем. Можно парадоксально сказать вместе с тов. Зиновьевым, что оно является, правда, не необходимым, но по всей вероятности наименее вероятным путем. Вопрос политически разрешится в зависимости от того факта, будет ли социал-демократия до самой своей смерти идти вместе с буржуазией. Если это будет так, то рабочее правительство становится возможным лишь в форме диктатуры коммунистического пролетариата. Мы не можем определять политику социал-демократов. Нам предстоит решить, вставая во главе масс в борьбу против наступления капитала, можем ли мы сказать этим массам, что мы готовы бороться за такое коалиционное рабочее правительство, хотим ли мы создавать для него предпосылки или нет? Вот в чем вопрос, который можно только запутать в глазах масс мнимо-теоретическими рассуждениями. По моему мнению, мы должны во время борьбы за единый фронт ясно и определенно заявить, что если социал-демократические рабочие массы заставят своих вождей порвать с буржуазией, мы готовы принять участие в рабочем правительстве при условии, что оно явится органом классовой борьбы. Но, повторяю, лишь в том случае, если социал-демократы готовы бороться заодно с нами. Конечно, если бы положение было таково, что жареные рябчики летели бы нам в рот, то разговор был бы иной. Представим себе, например, что все в государстве остается по-старому. Стиннес распоряжается углем, фон-Зект распоряжается

140 военной силой и только Шейдеман получает в свое распоряжение дворец рейхсканцлера на Вильгельмштрассе, и вот нас приглашают на эту Вильгельмштрассе. Наш тов. Мейер надевает фрак (смех), берет под руку протестующую Рут Фишер (смех) и ведет ее к рейхсканцлеру. Если бы существовали подобные исторические перспективы, то против идеи рабочего правительства можно было бы привести следующее возражение: прежде всего генерал Зект выставил бы тов. Мейера, Шейдемана и Рут Фишер, после чего рабочему правительству был бы конец. Но в борьбе против наступления капитала дело идет не о парламентской комбинации, а о платформе для мобилизации масс, о боевой платформе. Сейчас вопрос стоит так: либо буржуазия выставит социал-демократов из коалиции, либо они сгниют в этой коалиции, либо мы поможем массам заставить и начать борьбу.

Нам могут сказать: с какой стати мы будем ломать себе голову над вопросом о том, что они будут делать? И, если-бы дело шло только о вождях социал-демократии, то мы, конечно, предпочли бы, чтобы они сгнили. Но когда дело идет о мобилизации социал-демократических рабочих масс, то мы должны выставить положительную программу.

В какой мере эта программа противоречит диктатуре пролетариата и гражданской войне? В той же мере, в какой передняя, ведущая в залу, противоречит этой последней («совершенно верно»). Конечно, когда дверь закрыта, можно войти в комнату и через стену, даже через каменную трубу (Урбанс с места: «Через камин пролилась кровь»). Товарищ говорит, что через камин пролилась кровь. Я первый раз слышу, что пролетариат начинает строить баррикады на крышах. Даже, когда буржуазия где-либо добровольно передает власть социал-демократии и коммунистам, что, как показывает венгерский пример, исторически не исключено, то за этим следует период ожесточеннейших боев. Может также возникнуть положение, подобное тому, в котором находилась буржуазия в Германии 9-го ноября, когда она просто-на-просто исчезла. Она может оказаться в таком положении, что она передает власть, в надежде на нашу неспособность удержать ее. Войдем ли мы в правительство через гражданскую войну или через отречение буржуазии, все равно,— гражданская война является неизбежным результатом рабочего правительства. Рабочий класс окажется не в состоянии удержать власть без гражданской войны. Дело стоит не так, чтобы мы, коммунисты, заявили, что без гражданской войны мы жить не можем, подобно тому, как Том Сойер считал необходимым освободить негра через подземный ход, хотя двери были открыты. Мы не заявляем, что без гражданской войны мы не получим власти, что без гражданской войны мы несчастны (смех). Нет, гражданская война неизбежна по той простой причине, о которой говорил

141 тов. Зиновьев. Буржуазия может отречься в том или ином случае, но она не отдаст власти окончательно без ожесточенной борьбы. Если социал-демократы окажутся неспособными бороться, мы перешагнем через них. Где бы рабочее правительство ни возникло, оно явится лишь исходной точкой для диктатуры пролетариата, так как буржуазия не потерпит чистого рабочего правительства, даже основанного на демократической почве. И тогда окажется, что социал-демократический рабочий должен будет стать коммунистом, должен будет вести гражданскую войну для защиты своей власти. По этой причине, я думаю, что на практике, в процессе развития событий, нам не грозят опасности увязнуть в болоте, поскольку дело идет о подлинных классовых боях, а не о парламентских правительственных комбинациях в маленьких провинциальных гнездах, как Брауншвейг или Тюринтия, где можно сидеть в правительстве без всякой гражданской войны. Разумеется, я не хочу этим сказать, что даже эти вопросы не имеют значения. Итак, поскольку дело идет о широком фронте пролетарской освободительной борьбы, лозунг рабочего правительства является необходимым направляющим лозунгом, который политически заостряет нашу борьбу. Тот момент, когда рабочие объединятся для борьбы за рабочее правительство и за контроль над производством, явится началом нашего контр-наступления. Когда мы не только защищаем то, что есть, или то, что грозит исчезнуть, а боремся за новые позиции, тогда начинается наступление. Оно начнется тогда, когда рабочие начнут бороться за эти лозунги.

Коммунисты не могут искусственно создать такое наступление. Главная ошибка мартовских боев состояла именно в том, что мы пытались заменить борьбу широких масс волей к борьбе нашей партии. Воля нашей партии к борьбе должна проявляться в методах нашей агитации и организации масс. И чрезвычайно показательно для положения рабочего движения, что наша коммунистическая агитация, даже в тех странах, где мы имеем лучшие партии, носит еще отвлеченный характер, что она не проникнута страстностью людей, убежденных в том что они действительно борются за цели, могущие быть достигнутыми в недалеком будущем. Наша борьба все еще производит впечатление чистой агитации, и если мы хотим, что бы наши прения не скончались от малокровия, чтобы наши Конгрессы не получили значения партийного клуба, в котором теоретически обсуждаются тенденции развития, то наши партии должны на деле практически повести совершенно иную политику, чем до сих пор другую не в отношении политической линии, а в смысле боевой энергии. И, товарищи, при обсуждении вопроса о наступлении каптала мы должны твердо установить одно: мы должны прежде всего в своих собственных рядах осуществить то, чего мы добиваемся в коммуни-

142 стических массах. Многие товарищи представляют себе дело так, будто Коммунистический Интернационал может процветать и чувствовать себя здоровым лишь в те моменты, когда волны революции вздымаются высоко, когда пролетарские массы идут в атаку.

Коммунистический Интернационал является не только партией завоевания власти, но и партией борьбы за власть, и поэтому нелепо говорить о том, будто сейчас мы переживаем похмелье — и поэтому партия не может бороться.

Таким образом, Коммунистический Интернационал превращают из борца за пролетарскую мировую революцию в паразита этой революции. Не настроение разочарования и ожидание революции, а борьба за каждую пядь земли — вот наш пароль. Наши споры достигнут своей цели только в том случае, если мы поймем, что коммунистические партии могут быть созданы не путем составления и изучения кабинетных резолюций, а путем выполнения наших задач в практической борьбе, в едином фронте пролетариата, в борьбе за разрешение тех вопросов, которые сейчас ставятся историей. И тот, кто усматривает противоречие между тактикой единого фронта и процессом объединения и укрепления Коммунистических партий, ничего не понимает в задачах Коммунистического Интернационала. Он не понимает того, что мы должны иметь сильные партии, если мы хотим быть носителями идеи единого фронта, точно так же, как мы должны бороться за единый фронт пролетариата, если мы хотим иметь сильные партии. (Аплодисменты).

2. Фашизм. Доклад т. Бордига​

(16 ноября 1922 г.).

Дорогие товарищи, я сожалею, что вследствие особых условий, в которые недавно были поставлены сношения между нашей делегацией и партией, я лишен всех необходимых документов по этому вопросу.

Существует письменный доклад, составленный тов. Тольятти. Однако, этого доклада не только нет со мной, но я даже не имел возможности ознакомиться с ним.

Что касается точных статистических данных, то я должен отослать товарищей, ближе интересующихся вопросом, к этому докладу, который все-таки будет доставлен сюда, переведен и роздан.

Впрочем, вчера я имел возможность несколько пополнить свои сведения со слов специального делегата, посланного в

143 Москву Центральным Комитетом нашей партии, который смог нам дать сведения об отношении итальянских товарищей к последним событиям фашистского движения, которыми я займусь в последней части своего доклада.

Мне придется также остановиться и на другой стороне вопроса,— после того, что сказал тов. Радек в своей вчерашней речи о позиции Коммунистической партии по отношению к фашизму.

Наш товарищ критиковал позицию партии в фашистском вопросе, являющемся господствующим вопросом итальянской политической жизни. Он критиковал наше мнимое стремление к сужению партийных рамок и к ограничению себя организационными и текущими вопросами, при неумении учитывать политическую ситуацию в целом.

Я постараюсь сейчас быть кратким, но при обсуждении итальянского вопроса и взаимоотношений с социалистической партией я снова коснусь вопроса о тактике, диктуемой нам новым положением, создавшимся благодаря фашизму.

После этого вступления я непосредственно приступаю к теме своего доклада. Рассмотрим историю возникновения фашистского движения.

С точки зрения, так сказать, более непосредственной и внешней, возникновение фашистского движения можно отнести еще к 1914 — 1915 г.г., периоду, предшествовавшему вступлению Италии во всемирную войну. Первоисточником фашистского движения были те группировки, которые стояли за такое вмешательство в войну. С политической точки зрения эти группировки представляли различные направления. Здесь была, во-первых, правая группировка во главе с Саландрой, состоявшая из крупных промышленников, заинтересованных в войне и поддерживающих даже войну против Антанты, прежде чем стать на сторону войны совместно с Антантой.

С другой стороны, сюда входили также лево-буржуазные течения: итальянские радикалы, т.-е. левые демократы, республиканцы, по традиции стоявшие за освобождение Триеста и Трента. Кроме того, это движение охватывало также некоторые элементы пролетарского движения: революционных синдикалистов, анархистов; был здесь — теперь это особенно интересно отметить — и вождь левого фронта социалистической партии Муссолини, редактор «Аванти».

Можно сказать, что центр почти не принимал участия в создании фашизма, став на путь традиционной буржуазной политики.

Группировки, вошедшие в фашизм, принадлежали к крайнему правому и крайнему левому флангу: бывшие анархистские, синдикалистские и революционно-синдикалистские элементы. Эти политические группировки, одержавшие в мае

144 1915 года большую победу, втянув страну в войну, против воли большинства народа и даже против воли парламента, не сумевшего противостоять натиску,— эти группировки по окончании войны начали терять свое влияние, что, впрочем, заметно было еще во время войны.

Они изображали войну, как пустячное предприятие; когда же война затянулась, эти группировки потеряли свою популярность, поскольку о такой вообще могла быть речь.

Непосредственно после войны влияние этих группировок упало до минимума.

В период демобилизации и после него, начиная с конца 1918 и вплоть до половины 1920 г., это политическое направление было совершенно разбито, благодаря недовольству, вызванному последствиями войны.

Так или иначе, с политической и организационной точки зрения мы можем поставить это казавшееся окончательно приостановленным движение в непосредственную связь с тем движением, которое мы наблюдаем сейчас.

«Fasci di combattimento» (союзы борьбы) никогда не прекращали своего существования, а главой фашистского движения всегда был Муссолини, его органом является «Il popolo d'Italia».

На политических выборах в Милане в октябре 1919 г., когда у фашистов была своя ежедневная газета и свой политический вождь, они были разбиты на голову. Им удалось собрать лишь весьма незначительное число голосов, но, не взирая на это, они продолжали свою деятельность.

Революционно - социалистические течения, усилившиеся после войны, благодаря охватившему итальянские массы революционному энтузиазму, на причинах которого мне здесь нет надобности подробно останавливаться, не сумели использовать благоприятную ситуацию.

Это направление в конце концов совершенно сошло на нет по той причине, что при всех этих объективных, а также психологических условиях, благоприятствовавших созданию сильной революционной организации, не нашлось партии, которая взяла бы на себя инициативу в этом отношении. Я не хочу этим сказать,— по примеру тов. Зиновьева,— что социалистическая партия сумела бы произвести революцию в Италии, но, во всяком случае, она была в состоянии создать солидную организацию революционных рабочих масс. Эта задача оказалась ей не по силам.

Итак, нам пришлось быть свидетелями падения той популярности, которой пользовалось в Италии социалистическое направление, выступавшее против войны.

Ошибки социалистического движения во время социального кризиса в Италии сильно содействовали росту враждебного направления фашизма.

145 Фашизм извлек особенные выгоды из экономического кризиса, который стал уже сказываться на профессиональных организациях пролетариата.

Фашистское движение нашло таким образом в самый трудный момент поддержку в предпринятой д'Аннунцио фиумской экспедиции. Эта экспедиция явилась для фашизма не только моральной, но также и организационной и вооруженной поддержкой, хотя движение д'Аннунцио не может быть отождествлено с фашизмом.

Вернемся к пролетарскому социалистическому движению. Интернационал неоднократно критиковал его ошибки. Последствием этих ошибок явилась полная перемена в настроении буржуазии и других классов. Пролетариат был распылен, деморализован. По мере того, как рабочий класс убеждался, что победа ускользает от него, настроение его значительно менялось. Можно сказать, что в 1919 и в первой половине 1920 г. итальянская буржуазия была в значительной степени вынуждена покорно присутствовать при триумфе революции. Мелко и средне-буржуазные слои были склонны играть свою пассивную роль не на стороне крупной буржуазии, а на стороне пролетариата, постепенно приближавшегося к победе. Но затем настроение глубоко изменилось. Вместо того, чтобы оставаться зрителем победы пролетариата, буржуазия начала организоваться в целях самозащиты.

Средний класс начал обнаруживать недовольство неспособностью социалистической партии создать достаточно сильную, победоносную организацию; он начал терять доверие к делу пролетариата и переходить на сторону его противника.

В этот момент началось объединенное наступление капитала и мещанства, для проведения которого трудно было найти более подходящую организацию, нежели фашизм с его крайне разнородным составом.

В Италии мы видим классический пример наступления капитала. Это последнее является, как указал вчера с этой трибуны тов. Радек, сложным явлением, которое следует рассматривать не только с точки зрения понижения заработной платы или увеличения числа рабочих часов, но также и с более широкой точки зрения политических и военных выступлений буржуазии против рабочего класса. В период развития фашизма мы явились в Италии свидетелями всех проявлений капиталистического наступления.

С самого момента своего основания наша Коммунистическая партия составила себе критический взгляд на положение и указала итальянскому пролетариату на необходимость единым фронтом обороняться от наступающей буржуазии; партия настаивала на выработке единого плана подготовки пролетариата к такой обороне.

146 Чтобы понять в целом наступление капитала, нам необходимо в общих чертах рассмотреть положение, с одной стороны, в области промышленности, с другой — в аграрной области.

В промышленности наступление капитала в первую очередь использует экономическую ситуацию. Начинается кризис, а вместе с ним застой. Необходимо уволить часть рабочих, и предпринимателям представляется удобный случай изгнать из фабрик рабочих-экстремистов, являющихся руководителями профессионального движения. Промышленный кризис является для предпринимателей исходной точкой к тому, чтобы потребовать понижения заработной платы и пересмотра материальных и моральных уступок, которые они были вынуждены сделать своим рабочим.

В начале этого кризиса в Италии сорганизовалась Генеральная Конфедерация Промышленности,— союз предпринимателей, руководящий их совместной борьбой против рабочих и контролирующий действия каждого промышленника в отдельности.

В больших городах борьбу против рабочего класса нельзя начать прямо с насилия. Городские рабочие обычно организованы; они могут сплотиться и оказать серьезное сопротивление. Поэтому начали с навязывания пролетариату профессиональной борьбы, которая кончалась неудачами, в виду полного разгара экономического кризиса. Безработица росла с каждым днем. Единственный способ победить в экономической борьбе, разгоревшейся в промышленности, состоял в том, чтобы толкнуть профессиональное движение на путь революционной борьбы под руководством истинно-коммунистической политической партии, каковой отнюдь не являлась Итальянская Социалистическая партия.

Последняя не сумела в решительный момент перенести на революционную почву деятельность итальянского пролетариата. Период крупных успехов итальянских профессиональных организаций в борьбе за улучшение условий жизни трудящихся уступил место новому периоду, во время которого забастовки приобрели оборонительный характер и профессиональное движение стало терпеть одно поражение за другим.

В то же время, зная, что в Италии громадное значение для революционного движения имеют земледельческие слои населения, в особенности сельские рабочие и полупролетаризованные крестьяне, господствующие классы признали необходимым создать в деревне противовес влиянию красных организаций.

В значительной части Италии, наиболее важной с аграрной точки зрения,— долине По,— положение напоминает в местном масштабе диктатуру пролетариата или земледельческих слоев его. В конце 1920 г. некоторые коммуны были

147 заоеваны социалистической партией и проводили политику местных налогов на земельную и среднюю буржуазию. У нас были тогда сильные профсоюзы, внушительные кооперативы, многочисленные секции социалистической партии. Даже там, где движение оставалось в руках реформистов, сельский пролетариат инстинктивно прибегал к революционным методам. Хозяев облагали сбором в пользу организаций в качестве гарантии того, что они будут подчиняться договору, навязанному им в профсоюзной борьбе.

Дело дошло до того, что земельная буржуазия не могла больше оставаться в своих поместьях и была вынуждена перебраться в города.

Итальянскими социалистами были допущены ошибки особенно в вопросе о захвате земель и стремлении мелких фермеров к закупке после войны земельных участков, которые дали бы им возможность стать мелкими собственниками.

Реформистские организации ставили этих мелких фермеров в несколько рабское подчинение движению сельского пролетариата, что создало благоприятную почву для фашистского движения.

В сельском хозяйстве не было безработицы, которая позволила бы собственникам повести победоносное контр-наступление на почве повседневной экономической борьбы.

Здесь-то и стал развиваться фашизм с его методами физического насилия; он повел вооруженную борьбу, опираясь на класс сельских собственников и используя недовольство среднего земледельческого населения, вызванное ошибками социалистических организаций и реформистских вождей. Фашизм нашел себе опору также и в усиливавшемся изо дня в день недовольстве всех мелко-буржуазных слоев — мелких лавочников, мелких собственников, бывших участников войны, бывших офицеров и унтер-офицеров, разочаровавшихся и попавших в худшее положение, чем во время войны.

Все эти элементы были использованы; сорганизовав их, фашизм повел опустошительное наступление на красные организации в итальянской деревне.

Характерны методы, которыми оперировал фашизм. Сгруппировав вокруг себя демобилизованные элементы, не находившие себе после войны определенного места в обществе, он сумел использовать их военный опыт.

Он начинает создавать военные организации не только в крупных промышленных центрах, но и в таких земледельческих центрах Италии, как Болонья и Флоренция; государственные власти оказывают ему полную поддержку, к чему мы еще вернемся. В руках фашистов оказывается оружие, транспорт, гарантированная безнаказанность со стороны закона. Эти благоприятные условия он использует еще в ту пору, когда его количественный вес ниже веса революцион-

148 ного противника. Организуются первые карательные экспедиции: «Спедициони пунитиве». Происходит это так: фашисты производят нашествие на небольшой район, уничтожают оплоты пролетарских организаций, путем насилий вынуждают к отставке муниципальные советы, ранят или убивают неприятельских вождей, или в лучшем случае заставляют их покинуть страну. Местные рабочие не могут противостоять стянутым с целой области силам, пользующимся оружием и поддержкой со стороны полиции. Местные фашистские группы, вначале бессильные перед лицом пролетариата, стали брать верх, терроризуя крестьян и рабочих, не решавшихся на враждебные этой группе действия из страха перед повторной еще более крупной фашистской экспедицией, отразить которую будет невозможно. Таким образом фашизм мало-по-малу завоевывал в Италии господствующее политическое положение, можно сказать, территориальным путем, который прекрасно можно проследить на географической карте. Его исходным пунктом была Болонья, где в сентябре — октябре 1920 года обосновалась социалистическая администрация, произведшая по этому поводу крупную демобилизацию красных сил. Начались инциденты; путем внешней провокации вносили смятение в заседания, стреляли в скамьи буржуазного меньшинства. Это послужило сигналом к первому крупному наступлению фашистов. Реакция срывается с узды, начинает бить, поджигать, нападать на пролетарских вождей. При помощи государственной силы фашисты овладевают городом. Начало террора относится к исторической дате 21 ноября 1920 года; после имевших тогда место событий муниципальный совет Болоньи не смог уже вступить в отправление своих обязанностей. Начиная с Болоньи, фашизм идет путем, который мы не можем обрисовать во всех его подробностях; можно, однако, наметить два основных географических направления, с одной стороны к северо-восточному индустриальному треугольнику: Милан — Турин — Генуя, с другой стороны к Тоскане и центру Италии, дабы окружить и поставить под угрозу столицу. Заранее уже было ясно, что юг Италии не мог стать колыбелью фашистского движения по тем же основаниям, по которым он не был колыбелью движения социалистического. Фашизм не является движением отсталой части буржуазии: его появление на свет произошло не на юге Италии, но как раз там, где было наиболее развито пролетарское движение и наиболее выкристаллизована борьба классов. Что же представляло собой это фашистское движение? Было ли это движение чисто аграрного характера? Мы вовсе

149 не хотели этого сказать, утверждая, что движение зародилось преимущественно в деревне; нельзя определять фашизм, как независимое движение одной части буржуазии, как организацию, преследующую интересы аграриев в противоположность интересам промышленной буржуазии. Фашизм обладает политическими и в то же время военными организациями в крупных городах, даже в тех районах, где активное выступление его ограничивается деревней.

Мы видели, как в палате депутатов в 1921 году, в эпоху, когда фашизм принимал участие в выборах и имел свою парламентскую фракцию, на-ряду с последней, независимо от фашизма, возникла партия аграриев.

В последующих событиях мы были свидетелями того, как промышленная буржуазия оказывала поддержку фашизму.

Решающую роль при определении нового положения недавно сыграла декларация Всеобщей Конфедерации Промышленности, высказавшейся за то, чтобы Муссолини было поручено сформировать новый кабинет.

Еще более любопытное с этой точки зрения явление — фашистский синдикализм.

Фашисты сумели воспользоваться, как мы это уже сказали раньше, тем обстоятельством, что социалисты никогда не имели своей аграрной политики и что некоторые не чисто пролетарские элементы деревни имели интересы, противоположные социализму.

Фашизм был движением, которое при помощи оружия прибегало к средствам самого яростного и свирепого насилия. К этому присоединялась циническая демагогия. Фашизм пытался создавать классовые организации крестьянства и даже сельского пролетариата. В ряде случаев он занимал позицию, противоположную позиции крупных земельных собственников. У нас имеются примеры руководимой фашистами профсоюзной борьбы, во многом напоминавшей старые методы красной организации.

Мы не можем рассматривать это, как выкристаллизованную борьбу с предпринимателями, преследующую насилием и террором определенно не профессиональные цели, но, с другой стороны, нет оснований и считать в данный момент фашизм движением аграриев. Одно несомненно фашизм, это — крупное единое движение господствующего класса, умеющее подчинить общей, не брезгающей средствами, цели частные, местные, групповые интересы тех или иных слоев земельной или промышленной буржуазии.

Пролетариат не сумел сплотиться в единую организацию для общей борьбы в целях завоевания власти с принесением в жертву ближайших интересов мелких групп. Он упустил благоприятный момент для решения этой проблемы. Этим воспользовалась итальянская буржуазия, решившая эту крупную

150 задачу для себя. Господствующий класс создал организацию для обороны находящейся в его руках власти и стал проводить в жизнь единый план наступления на пролетариат.

Фашизм надел личину синдикализма. Значит ли это, что он стал на точку зрения классовой борьбы? — Отнюдь нет. В основе фашистского синдикализма лежит следующий тезис: всякая общность экономических интересов дает право на образование профсоюзов; могут учреждаться корпорации рабочих, крестьян, коммерсантов, капиталистов, земельных собственников и т. д. Все они могут организовываться на основе одного и того же принципа. Деятельность всех профессиональных организаций должна подчиняться интересам нации, ее промышленности, ее репутации и т. д.

Это классовое сотрудничество, а не классовая борьба. Во главе всех интересов ставится мнимое национальное единство. Мы знаем, что такое это национальное единство: это охрана буржуазного государства и его учреждений от революционных потрясений. Среди факторов, способствовавших возникновению фашизма, следует, на наш взгляд, выдвинуть на первый план следующие три фактора: государство, крупная буржуазия, средние классы. Первым из них является государство. Государственный аппарат сыграл в Италии важную роль в развитии фашизма.

Ряд недавних правительственных кризисов в Италии способствовал распространению мнения, будто государственный аппарат итальянской буржуазии так неустойчив, что может быть опрокинут одним ударом.

Такой взгляд совершенно неправилен. Именно укрепление государственного аппарата буржуазии дало ей возможность породить фашистскую организацию.

В период, непосредственно следовавший за войной, государственный аппарат испытывает кризис. Явной причиной этого кризиса послужила демобилизация: на рынок труда выбрасываются все элементы, участвовавшие в войне, и в этот критический момент государственная машина, вся работа которой была направлена против внешнего врага, должна преобразоваться в аппарат защиты власти против натиска враждебных ей внутренних сил. Эта задача представляла для буржуазии колоссальные трудности. Ни технические, ни военные ресурсы буржуазии не позволяли ей разрешить эту задачу путем открытой войны против пролетариата: приходилось решать ее средствами политического порядка.

В этот период мы видим образование первых послевоенных левых кабинетов, проводящих политику Нитти и Джиолитти.

Именно эта политика обеспечила в дальнейшем победу фашизма. Пришлось начать с уступок пролетариату: в этот момент главной задачей было укрепление государственного аппарата. Фашизм явился позднее. Обвиняя названные министер-

151 ства в том, что они трусят перед революционерами, фашизм преследовал чисто демагогические цели. В действительности, своей теперешней победой он обязан именно этой уступчивой демократической политике первых послевоенных министерств.

Нитти и Джиолити делали уступки рабочему классу. Они удовлетворяли некоторые требования социалистической партии. Сюда относятся демобилизация, либерализм во внутренней политике, амнистия дезертирам. Все уступки делались в расчете выиграть время для упрочения государственного аппарата. Нитти учредил «Гуардия Реджа» — «Королевскую гвардию», организацию чисто политического характера, но нового типа,— типа военных организаций.

Одной из величайших ошибок социалистов и реформистов было то, что они не разглядели кардинального значения, которое имел бы их протест против образования в государстве второй армии, что они могли сделать, даже оставаясь на почве конституции. Социалисты не поняли этого и считали возможным сотрудничать в левом правительстве с таким человеком, как Нитти — лишнее доказательство полной неспособности этой партии понять ход развития итальянской политики.

Джиолитти довершил дело, начатое Нитти. Фашизм при своем возникновении был поддержан Бономи, военным министром в кабинете Джиолитти, который предоставил в распоряжение зарождающейся организации демобилизованных офицеров, продолжавших и после выхода в отставку получать почти полностью свое содержание.

Он предоставил в распоряжение фашизма весь государственный аппарат, поскольку это только было возможно; фашистам были даны все необходимые средства для создания армии.

Во время захвата фабрик правительство отлично поняло, что в тот момент, когда вооруженный пролетариат занимает фабрики, а сельский пролетариат воодушевленный революционным порывом, стремится к овладению землей, было бы колоссальной ошибкой принять сражение, не дав завершиться контр-революционной организации.

Правительство, подготовившее реакцию, призванную погубить впоследствии пролетарское движение, нашло поддержку в проделках предательских вождей Генеральной Конфедерации Труда, входивших тогда в социалистическую партию. Посредством закона о рабочем контроле, который никогда не был проведен в жизнь и даже не был подвергнут голосованию, буржуазное правительство оказалось в состоянии выйти из своего критического положения.

Пролетариат захватывал фабрики и земли, а Социалистическая Партия еще раз проявила неспособность разрешить проблему объединения борьбы промышленного и сельского пролетариата. Вот где ошибка, которая вскоре позволила буржуа-

152 зии добиться объединения контр-революционных сил, победить как рабочих фабрик, так и рабочих земли.

Как видно из сказанного, государство сыграло решающую роль в развитии фашистского движения.

На смену правительствам Нитти, Джиолітти и Бономи приходит правительство Факта. Это — показное правительство, роль которого сводится к обеспечению полной свободы действия для победоносно шествующего по стране фашизма. Во время забастовки в августе 1922 года возникли ожесточенные столкновения между рабочими и фашистами, при чем правительство оказывало последним открытую поддержку. В качестве примера достаточно привести события в Бари. В течение целой недели борьбы фашисты, несмотря на то, что обладали значительными силами, не смогли достигнуть перевеса над рабочими Бари, которые, укрепившись в кварталах старого города, защищались с оружием в руках. Фашисты должны были отступить, оставив значительную часть своих сил на поле сражения. Что же сделало правительство Факта? Ночью старый город окружают тысячные отряды солдат, сотни карабинеров и королевской гвардии. Ведутся приготовления к атаке; стоящий в порту миноносец наводит свои орудия на город. Пускаются в ход пулеметы, брондированные автомобили, пушки. Рабочие захвачены врасплох ночью, их вожди перебиты; войска занимают Палату труда. То же самое происходило и по всей стране. Повсюду, где фашисты отступали перед рабочими, вмешивалась государственная власть. Рабочих, которые оказывали сопротивление, расстреливали; рабочих, единственным преступлением которых была попытка к самозащите, арестовывали и судили, между тем как фашистов, совершавших уголовные преступления, судебные власти систематически оставляли безнаказанными.

Итак, первый фактор — это государство.

Второй фактор, породивший фашизм,— это, как я уже сказал, крупная буржуазия. Представители крупного промышленного, банковского и торгового капитала, как и крупные землевладельцы, явным образом заинтересованы в создании боевой организации, которая поддерживала бы их наступление против рабочих.

Но и третий фактор сыграл чрезвычайно важную роль в организации фашистских сил.

Чтобы создать рядом с государством нелегальную реакционную организацию, надо пополнить ее и другими социальными элементами помимо тех, какие поставляются верхушками рабочего класса. Для этого надо было обратиться к тем слоям средних классов, о которых мы говорили выше, с своей стороны приворовавшись к их интересам.

Фашизм попытался это сделать и, надо признать, удачно. Он черпал подкрепления в слоях, стоящих в непосредствен-

153 ной близости к пролетариату, среди всех элементов, испытывавших тягостные последствия войны. К нему примкнула вся мелкая буржуазия, полу-буржуазия, торговцы и, в первую очередь, прежде всего интеллигентная буржуазная молодежь, которая поддерживала фашизм, подняв знамя борьбы против пролетарского движения во имя патриотизма и итальянского империализма.

Эти элементы внесли значительную долю в организацию фашизма и поставили ему человеческий материал для создания военной силы.

Вот три фактора, позволившие нашим противникам организовать то движение, против которого мы боремся, которое мы можем обвинять в жестокости и кровожадности, но за которым мы должны тем не менее признать крепкую организованность, а за его вождями — политическую ловкость. Социалистическая партия никогда не понимания значения враждебного ей движения, возникшего в лице фашизма. «Аванти» не поняла того, что готовила буржуазия, пользуясь преступными ошибками рабочих вождей. Газета не хотела писать о Муссолини, опасаясь создать ему рекламу, ввиду своего большого тиража.

Итак, мы находим, что фашизм не представляет собой нового политического учения. Фашизм обладает сильной политической и военной организацией, большой прессой, обнаруживающей много газетной ловкости и эклектизма. Но у него нет идейного содержания, нет программы; между тем теперь, когда он стал во главе государства, перед ним возникла конкретная проблема организации итальянской социальной экономики. Когда он перейдет от разрушительной деятельности к деятельности созидательной, должны будут обнаружиться его слабости, несмотря на силу его организации.

Мы исследовали реальные исторические и социальные факторы, породившие фашистское движение. Теперь надо ознакомиться с усвоенной фашизмом идеологией и с программой, посредством которой он привлек к себе идущие за ним элементы.

Критическое рассмотрение приводит нас к выводу, что фашизм в сущности не внес ничего нового в традиционную идеологию и программу буржуазной политики. Его превосходство и оригинальность заключаются всецело в его организованности, дисциплинированности и централизованности. Этот грозный политический и военный аппарат находится в обстановке, с трудностями которой он неспособен справиться: экономический кризис будет давать постоянную пищу революционному движению, так как фашизм не сумеет найти средств перестроить механизм буржуазного общества. Фашизм, не будучи в состоянии справиться с экономической

154 анархией капиталистического строя, стоит и перед другой исторической задачей, которую мы можем определить, как борьбу с политической анархией, с хаосом буржуазных политических группировок. Политические и парламентские группы выдвигались в Италии обыкновенно лишь тонкими прослойками господствующего класса; они отнюдь не опирались на настоящие политические партии и вели между собой борьбу, в основе которой лежало преимущественно соперничество частных и местных интересов, соперничество профессиональных политиканов в парламентских кулуарах. Предпринятое буржуазией контр-революционное наступление делает необходимым объединение сил господствующего класса во внутренней социальной борьбе и во внешней политике. Средством для этого является фашизм. Становясь над всеми существующими буржуазными партиями, он постепенно лишает их содержания, захватывает их функции и, пользуясь ошибками пролетариата, увлекает за собой политические элементы средних классов. Но ему не удается создать цельную идеологию и конкретную программу социальных и административных реформ, которая вышла бы за пределы традиционной буржуазной политики, тысячу раз терпевшей банкротство.

Критическая часть так называемой фашистской программы не имеет большой цены. По своему характеру она представляется антисоциалистической и антидемократической. Что касается ее антисоциализма, то ясно, что фашизм, представляя собой движение антипролетарских сил, должен высказаться против всех социалистических и полусоциалистических хозяйственных форм, не будучи, однако, в состоянии дать ничего нового в защиту системы капиталистического хозяйства, помимо общего места о крахе коммунизма в России. Попытка отрицания демократии, на место которой должен стать фашистский государственный аппарат, ибо демократия не сумела бороться с революционными и «антипапопальными» тенденциями, представляет собой фразу, лишенную смысла.

Не следует думать, что фашизм выражает стремления правой части буржуазии, которая хочет, опираясь на аристократию, на духовенство и на высшее чиновничество, заменить демократический режим конституционной монархии деспотической монархией. Фашизм ведет контр-революционную борьбу в союзе со всеми буржуазными элементами, и поэтому для него нет необходимости уничтожать демократические учреждения. С нашей, марксистской, точки зрения в этом нельзя видеть ничего парадоксального, так как мы знаем, что демократическая система представляет собой всего-на-всего набор фальшивых и бессодержательных законодательных норм, цель которых замаскировать борьбу господствующего класса против пролетариата.

155 Фашизм одновременно применяет как реакционное насилие так и демагогические приемы, с помощью которых буржуазная левая обманывала пролетариат и обеспечивала влияние крупного капитала на политическую и социальную позицию средних классов. Когда же фашисты пытаются от критики либеральной демократии перейти к положительным идеологическим построениям, превозносящим патриотизм и историческую миссию нации, то они создают лишь исторпческий миф, лишенный всякой почвы, если принять во внимание тяжелый соцнальный кризис, переживаемый этой мнимой страной - победительницей. Методы воздействия фашизма на толпу представляют собой точную копию с классических приемов буржуазной демократии, ибо заявлять, что интересы всех должны быть подчинены высшему национальному интересу,— это то же самое, что отстаивать в принципе классовое сотрудничество, а на практике охранять буржуазный строй от освободительных попыток революционного пролетариата; это всегда делала либеральная буржуазия.

Действительно новым в фашизме является, таким образом, лишь создание буржуазной правительственной партии. Разыгравшиеся в итальянском парламенте события создали впечатление, что кризис буржуазной государственной машины достиг наивысшего напряжения, и что всякое дальнейшее потрясение окончательно ее сокрушит. Действительно, мы имели дело с кризисом буржуазных правительственных методов, вызванным бессилием традиционных итальянских политических групп и деятелей вести контр-революционную борьбу при столь серьезной ситуации.

Фашизм создал орган, способный выполнять эту роль как внутри страны, так и во главе государственной машины.

Но потуги фашистов создать наряду со своей борьбой против пролетариата положительную конкретную программу социальных и административных реформ приводят их лишь к повторению банальных демократических и социал-демократических формул. Им решительно не удалось создать в этой области самобытную и гармоническую систему предложений и проектов.

Например, они всегда утверждали, что в фашистскую программу входит сокращение государственного бюрократического аппарата, начиная сверху: — с министерств — и продолжая всеми отраслями администрации. И что же? Муссолини, в качестве председателя совета министров, согласился, правда, сократить свой личный штат, но, с другой стороны, он увеличил число министров и государственных подсекретарей, желая устроить своих преторианцев. Подобно тому, как фашизм, после некоторых республиканских или безразличных жестов в вопросе — монархия или республика — перешел на окончательную почву чистейшей монархической лойяльности, точно так

156 же, он, в свое время столько кричавший о парламентском разврате, ныне полностью усвоил парламентские приемы.

Фашизм отнюдь не был склонен придерживаться чисто реакционной ориентации и в широкой мере пытался играть в синдикализм. На римском конгрессе 1921 года, в числе прочих смехотворных попыток зафиксировать фашистскую доктрину, было предложено определить фашистский синдикализм, как приоритет более интеллигентных отраслей труда в профессиональном движении. Но эта теория потерпела полное фиаско при столкновении с жизнью. Фашизм, создавший свои профессиональные организации с помощью грубого насилия и монополии на труд, признанной за ним предпринимателями с целью сокрушить красные организации,— фашизм не сумел утвердиться в тех отраслях труда, в которых, ввиду более слабой технической специализации, применение монополии связано с затруднениями. Фашизм имел известные успехи среди сельского и менее квалифицированного городского пролетариата, как, напр., портовых рабочих, но ему не удалось овладеть более передовой и сознательной частью рабочего класса. Он даже не сумел дать нового толчка профессиональному движению служащих. Фашистский синдикализм лишен всякой серьезной основы; фашистская идеология, фашистская программа представляют собою сумбурную смесь буржуазных и мелко-буржуазных идей и требований, а тактика его по отношению к пролетариату есть комбинация систематического насилия с социал-демократическим оппортунизмом.

Это явствует из позиции итальянских реформистов, одно время придерживавшихся антифашистской политики в обманчивой надежде образовать правительство буржуазно-пролетарской коалиции против фашистов и в настоящий момент примкнувших к торжествующему фашизму. В этом сближении нет ничего парадоксального; оно было подготовлено целым рядом событий, давно уже позволявших предвидеть такой исход. Сошлемся на течение, возглавляемое д'Аннунцио, которое, с одной стороны, было связано с фашизмом, а с другой — пыталось установить контакт с пролетарскими организациями на основе пресловутой фиумской конституции, яко-бы проникнутой рабочими и даже коллективистскими тенденциями.

Можно было бы привести еще целый ряд весьма существенных соображений о фашизме; у меня на это нет времени, но другие итальянские товарищи смогут дополнить мой доклад во время прений. Я умышленно оставил в стороне сентиментальную сторону пережитых итальянскими рабочими и итальянскими коммунистами страданий, так как считаю, что не в этом заключается суть вопроса.

Теперь мне остается изложить ход последних, разыгравшихся в Италии событий, о которых Конгресс желает получить достоверные сведения.

157 Наша делегация выехала из Италии еще до наступления этих событий и до сих пор была довольно слабо осведомлена о них.

Но вчера приехал один товарищ, делегированный нашим ЦК и давший нам обстоятельные сведения. Я отвечаю за достоверность этих сведений о последних итальянских событиях и приступаю к их обзору.

Как я вам уже сообщал, правительство Факта предоставляло фашистам полную свободу действий. Приведу лишь один пример. Несмотря на то, что в бесчисленных, сменявших друг друга, кабинетах имелось сильное представительство итальянской народной партии (крестьянско-католической), фашисты все же продолжали вести борьбу против организаций и деятелей этой партии. Существовавшее правительство носило чисто-бутафорский характер, и вся его роль сводилась лишь к прикрытию фашистского продвижения к власти, продвижения, которое, как мы уже указывали, носило чисто территориальный и географический характер.

Действительно, правительство только подготавливало почву. Но события пошли ускоренным темпом. Возник новый министерский кризис. Было выставлено требование об отставке правительства Факта.

В результате последних выборов состав парламента изменился, и при новом соотношении сил между отдельными партиями уже невозможно было обеспечить устойчивое большинство посредством старых методов традиционных буржуазных партий. Обычно говорили, что в Италии у власти стоит «гигантская либеральная партия». В сущности, это даже не была партия, ибо, как таковая, она никогда не существовала, она никогда не имела своей организации, она представляла собой лишь личную клику того или иного политического деятеля, с юга или с севера, клику пособников промышленной или сельской буржуазии, руководимую профессиональными политиканами. Совокупность всех этих парламентариев и стояла фактически в центре всех парламентских комбинаций.

Но наступил момент, когда фашизму под угрозой серьезного внутреннего кризиса пришлось положить конец такому положению. На очереди стоял также и организационный вопрос. Необходимо было найти финансовые средства для покрытия расходов фашистской организации. Правда, материальные средства в значительном количестве поставлялись буржуазией и, по-видимому, также иностранными правительствами. Франция отпустила организации Муссолини большие суммы. На тайном заседания французского парламента обсуждался бюджет, предусматривавший выдачу значительных сумм Муссолини в 1915 г. В руки социалистической партии попали разоблачающие документы, но она в то время не обратила ва них внимания, считая, что Муссолини — погибший человек.

158 С другой стороны, итальянское правительство всегда облегчало задачу фашистов, предоставляя им, например, право бесплатного проезда по железным дорогам. Но при всем том огромные расходы поставили фашистскую организацию в затруднительное положение, из которого она могла выйти только путем прямого захвата власти. Дожидаться новых выборов было невозможно, хотя успех фашистов был обеспечен.

Фашисты располагают сильной политической организацией, насчитывающей уже 300.000 членов. Сами они называют еще более высокие цифры. Они могли бы победить даже «демократическим» путем, но им необходимо было ускорить развязку.

24-го октября в Неаполе состоялся обще-итальянский съезд фашистов. Теперь уже известно, что этот съезд, о котором столько трубила буржуазная печать, представлял собою лишь маневр для отвлечения общественного внимания от подготавливавшегося государственного переворота. Наступил момент, когда участникам съезда было заявлено: «прекратите прения, ибо предстоит более важная задача — пусть каждый займет свой пост». Это было началом фашистской мобилизации. Это было 26-го октября. В столице царило еще полное спокойствие.

Факта заявил, что он не подает в отставку, пока не соберется парламент хотя бы лишь на один день, ибо он считал необходимым соблюсти традиционную процедуру. Но, несмотря на это заявление, он все же подал королю прошение об отставке.

Были начаты переговоры относительно образования нового министерства. Фашисты двигались к Риму, центру своей деятельности. Активность их наибольшая в центре, в Тоскане,— им предоставлена полная свобода действий.

Чтобы составить новое министерство, призывают Саландру, который, однако, ввиду настроения фашистов, вынужден отказаться от правительственной власти.

В этот момент имеется вероятность, что если бы фашисты не были ублажены путем призыва к власти Муссолини, они стали бы, даже против воли своих вождей, вести себя на подобие разбойников, предаваясь грабежу в городах и селах.

В это время всюду господствовало приподнятое настроение. Еще правительство Факта обещало объявить осадное положение. Осадное положение объявлено. Ожидается столкновение государственных сил с силами фашистов. Общественное мнение ждало этого столкновения в продолжение целого дня: наши товарищи относились к этой возможности весьма скептически.

Нигде на своем пути фашисты не встречали серьезного сопротивления. Между тем в армии было течение, настроенное против фашистов; солдаты были готовы стрелять в фа-

159 шистов, тогда как большая часть офицеров была на стороне фашистов.

Король отказывается подписать указ объявляющий осадное положение. Это значило подписаться под условиями фашистов, которые писали в «Пополо д'Италия»:: «достаточно предложить Муссолини сформировать новое министерство, и легальный выход опять будет на-лицо; если это не будет сделано, то фашисты пойдут на Рим и овладеют им».

Несколько часов спустя после отмены осадного положения стало известно, что Муссолини направился в Рим. Заранее были приняты меры для военной обороны, был сосредоточев довольно большой отряд, и весь город был окружен конвицей. Но было, однако, заключено соглашение, и 31 октября фашисты вступили в Рим с триумфом, но мирно.

Муссолини образовал новое министерство, состав которого известен.

Партия фашистов, имевшая всего 35 мест в парламенте, в правительстве получила абсолютное большинство.

Муссолини оставляет за собой пост председателя совета и поргфели министров внутренних и иностранных дел.

Остальные важные портфели были распределены между членами фашистской партии.

Между тем, ввиду того, что не было окончательно порвано с традиционными партиями, в правительстве оказались также два представителя демократии, т.-е. левых буржуазных элементов, правых либералов, а также один сторонник Джюлити.

В военном министерстве мы имеем генерала Диаза, в морском — адмирала Таон-де-Ревель — оба представители роялизма.

Народняя партия, играющая весьма важную роль в палате, оказалась очень предусмотрительной в переговорах с Муссолини. Под предлогом, что официальные органы партии не могут собраться в Риме, ответственность за принятие требований Муссолини была возложена на официозное собрание нескольких парламентариев. Тем не менее от Муссолини были выговорены некоторые уступки, и пресса Народной партии смогла заявить, что новое правительство не внесло больших изменений в систему парламентских выборов.

Компромисс распространялся вплоть до социал-демократов. В известный момент все были уверены в том, что социал-реформист Бальдези войдет в правительство. Муссолини был настолько хитер, что запросил Бальдези через посредство одного из своих лейтенантов, и после того, как Бальдези ответил, что он будет счастлив занять это место, Муссолини заявил, что это был личный шаг одного из его друзей и что он не берет на себя ответственности за него. Вот что помешало Бальдези принять участие в министерской комбинации. Если Муссолини не ввел в министерство представителя Генеральной

160 Конфедерации Труда, то главным образом потому, что против этого были правые элементы кабинета. Сам же Муссолини полагает, что необходимо иметь представителя этой организации в его «великой наднациональной коалиции», так как в настоящее время организация эта стала независимой от какой-либо революционной политической партии.

В этих событиях мы видим компромисс между старыми политическими кликами и различными группами господствующего класса: земельными собственниками, банкирами и промышленниками; все они стремятся к новому государственному строю, осуществляемому движением, которое, подобно фашизму, обеспечило себе поддержку со стороны мелкой буржуазии.

На наш взгляд фашизм является средством удержать власть всеми имеющимися в распоряжении господствующего класса силами, используя даже уроки первой пролетарской революции, уроки русской революции. Когда налицо имеется кризис экономической структуры, то, для удержания власти, одного только государственного аппарата уже недостаточно. Необходима объединенная партия, организационное единство контр-революции. Партия фашистов является по отношению к буржуазии в целом приблизительно тем же, чем является в России коммунистическая партия по отношению к пролетариату, а именно крепко организованным и дисциплинированным органом, направляющим и контролирующим всю государственную машину. Фашисты поставили почти во всех важных пунктах государственного аппарата своих политических комиссаров. Фашистская партия является буржуазным органом управления государством в период упадка капитализма. Вот достаточное, на мой взгляд, объяснение фашизма и последних событий в Италии.

Первые шаги нового правительства доказывают, что оно не намерено изменять основы традиционных итальянских учреждений.

Конечно, я не хочу этим сказать, что создается положение, благоприятное для пролетарского и социалистического движения, когда я предвижу, что фашизм будет либерален и демократичен. Демократические правительства никогда не давали пролетариату ничего, кроме деклараций и обещаний. Например, правительство Муссолини обещало уважать свободу печати. Однако, оно не забыло прибавить, что печать должна быть достойна свободы. Это значит, что, несмотря на обещанное уважение к свободе печати, правительство предоставит своим фашистским военным организациям полную свободу действия против коммунистических газет, лишь только ему понадобится уничтожить их, как это уже и случилось. Впрочем, следует отметить, что фашистское правительство делает известные уступки буржуазным либералам, и что если и нельзя особенно доверять обещанию правительства Муссолини преобразовать свою военную организацию в спортивное общество

161 или нечто в этом роде, то мы все же знаем, что десятки фашистов были арестованы полицией за отказ подчиниться изданному Муссолини приказу о демобилизации.

Как отразились эти события на пролетариате? Пролетариат оказался не в состоянии играть какую бы то ни было видную роль в борьбе и вынужден был оставаться почти пассивным.

Что касается Коммунистической партии, то она всегда хорошо понимала, что победа фашизма будет поражением революционного движения. Вопрос заключался в том, чтобы добиться мирным путем максимальных результатов в деле защиты пролетариата, поставленного в необходимость обороняться. Ибо мы ни на минуту не скрывали от себя бессилие партии предпринимать в настоящее время наступление против фашистской реакции. Возможно, что если бы вместо компромисса между буржуазией и фашизмом возникло военное столкновение — гражданская война, то пролетариат смог бы сыграть известную роль: восстановить единый фронт для всеобщей забастовки и добиться, таким образом, успеха. Но при фактически создавшемся положении пролетариат не принял никакого участия в действиях. При всей важности происшедших событий следует все же иметь в виду, что перемена политической обстановки была менее резкой, чем ее представляют себе, так как условия переворота накапливались постепенно изо дня в день еще до окончательного удара со стороны фашистов.

Единственным случаем борьбы против государственных сил и фашистов является стычка в Кремоне с 6-ю убитыми. Пролетариат боролся только в Риме. Произошло столкновение революционных рабочих с фашистами. Оказались раненые. На следующий день королевская гвардия совершила набег на рабочие кварталы, лишила их всех средств защиты, и прибывшие фашисты хладнокровно расстреливали рабочих. Это наиболее выдающийся эпизод, происходившей в Италии борьбы.

Генеральная Конфедерация Труда обезоружила Коммунистическую партию, предлагавшую всеобщую забастовку, и советовала пролетариату не следовать опасным советам революционных групп. Было даже пущено сообщение, что Коммунистическая партия распалась, и сделано это было в тот момент, когда наша пресса не могла выходить.

В Риме наиболее заметным инцидентом для нашей партии явился захват фашистами редакции «Коммуниста». 31 октября, когда 100.000 фашистов занимали город, помещение типографии было захвачено отрядом в самый момент выхода газеты. Все редактора успели скрыться от фашистов через боковые выходы, за исключением тов. Тольятти, нашего главного редактора. Он сидел в своем кабинете, фашисты вошли и схватили его. Наш товарищ держался поистине ге-

162 ройски. Он смело заявил, что он главный редактор «Коммуниста». Его поставили к стенке и хотели расстрелять. Фашисты уже распорядились, чтобы удалить толпу, которая мешала расстрелу. Нашему товарищу удалось спастись, благодаря тому, что фашисты, узнав о том, что другие редактора убежали по крыше, погнались за ними. Эта история не помешала нашему товарищу через несколько дней выступить на митинге в Турине в день годовщины русской революции. (Аплодисменты).

Но этот факт, о котором я счел необходимым упомянуть, остается единичным. Наша партийная организация находится в довольно хорошем состоянии. Прекращение выхода «Коммуниста» объясняется не правительственным запретом, а отказом типографии печатать его. Мы выпустили его нелегально в другой типографии. Главные препятствия к выходу его были не технического, а экономического характера.

Было также занято здание «Ордине Нуово» в Турине, при чем захвачено оружие, приготовленное для его защиты. Но мы продолжаем печатать газету в другом месте.

В Триесте полиция также захватила типографию нашей газеты, но мы выпускаем ее нелегально. Для нашей партии еще существует возможность легальной работы, и наше положение не слишком трагично. Но нельзя знать, как разовьются события в дальнейшем, и поэтому я буду осторожен относительно прогноза будущего положения нашей партии и нашей работы.

Товарищ, который только что приехал,— рабочий, руководящий видной местной организацией нашей партии. Он высказывает интересное мнение, которое разделяется многими активными работниками, что впредь условия для работы будут лучше прежних. Я не выдаю этого мнения за бесспорную истину, но товарищ, который высказывает его, активный работник, фактически работающий среди масс, и его заявление имеет большее значения.

Я уже говорил, что печать наших противников распространила ложный слух о роспуске нашей партии. Мы напечатали опровержение и восстановили истину. Наши политические центральные органы, наш военный нелегальный центр, наш профсоюзный центр работают полным ходом, и связи с провинцией почти всюду восстановлены. Нам, может быть, предстоит организационный кризис. Но товарищи, оставшиеся в Италии, ни на минуту не растерялись и продолжают работать. Помещение «Аванти» было разрушено фашистами, и газета может быть возобновлена не раньше, чем через несколько дней. Помещение Центрального Комитета Итальянской Социалистической партии в Риме было разрушено, и все документы вплоть до последнего клочка бумаги из архива сожжены.

163 Мы не имеем ни одного манифеста, ни одной декларации о позиции максималистской партии ни по отношению к Коммунистической партии, ни по отношению к Всеобщей Конфедерации Труда.

Что касается реформистов, то судя по языку их газет, продолжающих выходить до сих пор, они, очевидно, примирятся с новым правительством.

Что касается профессионального движения, то тов. Репосси, член нашей профсоюзной комиссии, думает, что работа сможет продолжаться.

Таковы полученные нами сведения, доходящие вплоть до 6-го ноября.

Речь моя затянулась и я не буду касаться вопроса о позиции нашей партии во время всего периода развития фашизма, оставляя за собой право сделать это во время обсуждения других вопросов порядка дня Конгресса. Спросим себя лишь, каковы перспективы на будущее. Мы говорили, что фашизму придется считаться с недовольством, вызванным его правительственной политикой, но тем не менее мы хорошо знаем, что когда на-ряду с государственной властью имеешь в своем распоряжении военную организацию, гораздо легче совладать с недовольством и с неблагоприятным экономическим положением.

Ведь то же самое мы видели и по отношению к диктатуре пролетариата. Фашисты очень хорошо организованы и могут довольно уверенно смотреть на будущее. При таких условиях мы можем предвидеть, что положение фашистского правительства окажется достаточно прочным.

Вы могли убедиться, что я не преувеличивал, говоря об условиях, в которых приходилось бороться нашей партии. Мы не желаем удариться в сантиментализм. Возможно, что итальянская Коммунистическая партия совершала ошибки, которые можно критиковать, но я думаю, что позиция наших товарищей в настоящий момент доказывает, что мы проделали большую работу по созданию революционной пролетарской партии, которая явится ядром рабочей революции в Италии. Итальянские коммунисты вправе гордиться. Несмотря на то, что их позиция в некоторых вопросах считается не вполне правильной, они чувствуют, что им не в чем упрекнуть себя перед делом революции и перед Коммунистическим Интернационалом!

3. Заключительное слово тов. Радека.​

Товарищи, дебаты о наступлении капитала свелись отчасти к продолжению дискуссии о докладе Исполкома и о тактике. Этого нельзя было избежать по той причине, что,

164 как я уже указывал в своем докладе, установление отношения к наступлению капитала является в данный момент важнейшей тактической задачей Коммунистического Интернационала. По той же самой причине товарищам пришлось во время дебатов повторяться, что придется сделать также и мне, поскольку я в своем ответе говорившим товарищам должен буду снова коснуться вопросов, уже исчерпывающе рассмотренных в докладе тов. Зиновьева. Что касается вопроса о характере капиталистического наступления, его форм и перспектив, то, кроме интересной речи тов. Бордиги о фашизме, заслуживающей более серьезного внимания, чем позволяет мне поздний час, интересно еще замечание товарища Ван-Равенстейна, открывшего мнимое противоречие между моими словами и словами тов. Троцкого. Это — недоразумение. Когда я указываю на уклон буржуазного лагеря вправо, на буржуазное наступление, а тов. Троцкий говорит о новой волне пацифизма и социал-реформистского обмана, то разница объясняется тем, что я говорю о сегодняшнем и завтрашнем дне, а тов. Троцкий — о послезавтрашнем,— о позиции буржуазии после того, как выдохнется ее наступление. Но вернемся к тактическим вопросам, явившимся главным содержанием дискуссии. Наступление капитала вынудило нас начать тактику единого фронта, чреватую как опасностью справа, так и опасностью слева. В дебатах по докладу Исполкома мы сказали, что правая опасность сильнее левой, и я твердо стою на своем. Угрожающие нашей борьбе и нашей тактике в данный момент опасности справа состоят не только в том, что в период между двумя приливами революции часть Коммунистического Интернационала слишком теряет свой коммунистический облик, а в первую очередь в том факте, что под давлением наступающего капитала крупные массы пролетариата становятся пассивными, что они не думают не только о контр-наступлении, но даже об обороне. Это ослабление воли к борьбе со стороны широких пролетарских масс таит в себе, с точки зрения общего положения рабочего класса, величайшую опасность, и тактический вопрос состоит для нас в том, как укрепить волю к борьбе и чего следует избегать, чтобы эта воля к борьбе не угасала? Я думаю, что если общая линия деятельности Коммунистического Интернационала будет направлена в первую очередь против пассивности рабочих масс, против их неспособности защищать себя т.-е. — против социал-демократии, против 2½-го Интернационала и против тех коммунистических элементов, которые не применяются к положению, а покоряются ему, то в таком случае ошибки слева являются лишь водой на мельницу центристов («совершенно правильно»), и тут-то я возвращаю тов. Урбансу слова, ко-

165 торых он меня удостоил, но не в пример ему, я постараюсь доказать их. Самая главная ошибка в речи тов. Урбанса заключается в неправильной оценке ситуации. Он заявил в своей речи, что в своем докладе я играю в руку центристам тем, что переоцениваю силу капиталистического наступления и не замечаю начатого уже пролетариатом контр-наступления. В доказательство этих своих утверждений он приводит борьбу за сохранение 8-мичасового рабочего дня во Франции и движение фабзавкомов в Германии, Но я считаю, что для преодоления опасности важнее всего правильно понять ее. Если бы то, что говорит тов. Урбанс, было правдой, если бы контр-наступление пролетариата действительно уже началось, то опасность справа была бы не так велика. Но кричать одновременно о «великой опасности закоснения Коммунистического Интернационала» и о «пробуждении рабочего класса», значит — самому себе загромождать путь к правильной оценке вещей. Я не знаю, действительно ли уже пройден высший пункт капиталистического наступления. В ответ на указание тов. Урбанса о ведущейся во Франции борьбе, я спрошу: что представляет собой эта борьба? Она является первыми шагами французского пролетариата к самозащите. А что касается движения фабзавкомов в Германии, то я хочу лишь возразить, что в этом вопросе я совершенно согласен с тов. Гернле. Это крупное движение не следует переоценивать; конечно, оно имеет для нас большое значение, ибо мы попытаемся выкристаллизовать в процессе этого движения местные боевые опорные пункты. Широких масс некоммунистических рабочих это движение фабзавкомов еще не захватило, но даже и в противном случае оно не означало бы наступления пролетариата,— нет, а лишь самозащиту против ухудшения жизненных условий рабочего класса. Говорить о наступлении мы имели бы право лишь в том случае, если бы массы уже добились успехов в движении фабзавкомов, если бы они добились контроля по крайней мере над частью промышленности. Но они делают лишь слабую подготовку к организации оборонительной войны, и тут же кричат о начавшемся контр-наступлении. Такая оценка вещей подвергает нас опасности повести еще в десять раз большее поражение. Отступление пролетариата еще не остановилось; лишь кое-где рабочие начинают удерживать свои позиции, и кричать при таком положении о начале контр-наступления преждевременно. Такие люди не видят опасности, грозящей со стороны пассивности трудящихся. Достаточно принять во внимание лишь немецкое движение, чтобы понять все значение того факта, что при помощи красивых слов удалось навязать горнорабочим соглашение о сверхурочной работе. Что это доказывает? Не что иное, как то, что рабочие готовы работать дольше и практически отка-

166 заться от восьмичасового рабочего дня. Не только руководители профсоюзов, но и сами рабочие практически отказываются от восьмичасового рабочего дня.

А если так, то мы должны сказать: для того, чтобы оказать действительный отпор наступлению капитала, мы должны видеть его во всей его действительной величине; мы должны видеть опасности там, где они угрожают. Право, опасностей слишком много, чтобы нужно было еще измышлять их.

Товарищи! Наступление капитала мы оценили во всем его объеме. Для нас было, конечно, нелегко перейти от политики непрерывного нападения на социал-демократию к тактике единого фронта, всегда скрывающей в себе опасности. В первых тезисах товарища Зиновьева этим опасностям единого фронта уделялось большое внимание, ибо мы сказали себе: рабочие массы должны быть мобилизованы для оборонительной борьбы, но коммунисты не должны при этом забывать что они борются не только за кусок хлеба. Ведь мы являемся, пока что, слабейшей частью рабочего движения. Наша пресса значительно слабее прессы II и 2½ Интернационалов. Такой единый фронт грозит тем, что слабые коммунисты могут слишком сильно опереться на социал-демократов что мы должны будем отказаться от права первородства, что, борясь совместно с социал-демократическими рабочими против капитала, мы не в состоянии будем одновременно открывать перед массами революционные перспективы, вести массы дальше, чем это было бы желательно для социал-демократов.

Мы ясно сознавали эту опасность, и поэтому вопрос о нашей тактике в борьбе за единый фронт, в борьбе с наступлением капитала был поставлен нами на расширенном пленуме Исполкома. Этот вопрос мы обсуждаем и сейчас.

Как бы то ни было, товарищи, эта тактика вызвала упреки со стороны товарища Урбанса. В первую очередь он критиковал способ применения этой тактики на конференции трех Исполкомов. Но он не указал, в чем состояли наши ошибки. Он назвал нашу тактику — тактикой пустого желудка. А я думаю, что это — упрек пустой головы. Тов. Урбанс должен был либо заявить: никаких переговоров с верхами, либо указать, в чем состояли наши ошибки в переговорах с социал-демократами и 2½ Интернационалом. (Возглас. тов. Урбанса, что он критиковал недостатки подготовки выступления). В таком случае позвольте мне обратить этот упрек против вас: Исполком выпускает тезисы, теоретически подготовляющие наши выступления. Партиям это известно, от всех партий привлекаются представители. Они знают, в чем дело. Мы хотим принудить социал-демократов бороться совместно с нами за восьмичасовой рабочий день, против опасности новой войны, против понижения заработной платы, против наступления капитала на Советскую Россию. Всем партиям известно, что это

167 значит. И вот начинаются переговоры. В каждом городе, в каждой стране необходимо, следовательно, оказать величайшее давление на II и 2½ Интернационалы. Кто может оказать это давление? Конечно, не Исполком в Москве и не делегаты на Конференции. Это должны сделать партии. И вот я констатирую следующее: первое, что мы сделали по приезде в Берлин, был призыв к организациям: мобилизуйте массы, пошлите в рейхстаг делегации с фабрик, организуйте собрания. А результат? Две табачницы, да еще трое товарищей являются в рейхстаг и начинают там разгуливать. Я убежден, что наша берлинская организация одна из лучших. Но если это вина берлинской организации, то обратитесь, уважаемый товарищ Урбанс, к берлинской, гамбургской и другим организациям, не сумевшим мобилизовать в этом случае широких масс. Несмотря на то, что конференция трех Интернационалов преследовала не организационные цели, а должна была явиться первой попыткой прижать к стене социал-демократов и толкнуть их, при содействии рабочих масс, на совместную с нами борьбу,— организации сделали очень мало. Тут, как вижу, товарищ Урбанс падает в обморок. Я перехожу к следующему его упреку.

Величайшей нашей иллюзией он считает наше мнение, будто социал-демократы способны бороться, что вожди социал-демократов, которых мы с 1914 года третируем как агентов буржуазии, вдруг вынуждены будут стать на путь борьбы. И товарищ Урбанс, с 1914 года слышащий, что социал-демократические вожди — агенты буржуазии, конечно, вопрошает: как могут сражаться агенты буржуазии? Но, право, уважаемые товарищи, политика была бы очень легким делом, если бы, назвав кого-либо агентом буржуазии, мы тем самым заклеймили бы его на вечные времена позором и предали проклятию.

Не подлежит сомнению, что поскольку речь идет о руководителях социал-демократии в целом, то они сознательно действуют против революции. Но эти руководители — в Германии, во Франции, в Англии — живут не в безвоздушном пространстве и живут не только в полемике с товарищем Урбансом и со мной. Они опираются в Германии на насчитывающую миллионы членов партию и на другие миллионы, которые бегут за ними. И в зависимости от ситуации, эти руководители либо явно стоят на стороне буржуазии, либо же стараются соскочить с ее колесницы.

Припомните один очень простой факт: пятого ноября 1918 года Шейдеман и Эберт ведут переговоры со ставкой: если кайзер сложит с себя корону, то будет спасен и наследный принц, и самый трон. А 9 ноября Шейдеман вскакивает на рампу рейхстага и восклицает: «Да здравствует республика»! Могут возразить, что он сделал это в целях предать нас («совершенно верно»). Но в промежутке произошла мелочь, которую

168 товарищ Урбанс совсем не учитывает: такая мелочь, как крушение Гогенцоллернов, революция и контр-революция. Шейдемановцы предали нас. Но они также помогли нам сбросить Вильгельма с трона; это может отрицать лишь тот, кто не желает видеть и понимать неприятных для него фактов. В своей речи о тактике на расширенном пленуме Зиновьев очень удачно выразился: социал-демократы предают пролетариат, но если это необходимо для их спасения, то они могут предать также и буржуазию. Но тут возникает второй вопрос: можем ли мы придавать этому какое-либо значение?

Товарищи, если бы возможно было уничтожать целые партии путем предания их анафеме, то нам достаточно было бы попросить товарища Зиновьева подписать указ об исчезновении с лица земли Шейдемана и его присных. Но так как это невозможно, то мы вынуждены бороться с ними. Весь вопрос лишь в том, когда мы их уничтожим. Возможно, что они так тесно свяжут себя с буржуазией, что не смогут от нее освободиться, и что они будут нами в неустанной борьбе при содействии масс брошены в одну яму с буржуазией. Но возможно также, что наступит период, когда они, убедившись в невозможности коалиции с буржуазией, будут вынуждены согласиться на коалицию с нами, в этой коалиции снова попытаются нас предать, и мы победим их лишь после того, как их политика в процессе коалиции с нами исчерпает себя, и массы придут к нам. Тот, кто не видит этой возможности, кто лишь гадает на пуговицах — любит — не любит: предаст он меня совсем или наполовину, должен ли я бояться или не должен,— тот напоминает мне девушек, о которых Гейне сказал: «у них нет ничего, кроме невинности». Вы же, товарищ Урбанс, потеряли даже свою невинность, так как вы не принципиальный противник рабочего правительства, а такая сомнительная невинность, товарищ Урбанс, в принципиальных вопросах имеет очень мало значения.

Но что же означает лозунг рабочего правительства? Товарищ Урбанс намекнул на существующие в этом вопросе крупные разногласия между Троцким, Зиновьевым и мной. Мы неоднократно читали в европейской буржуазной печати о том, как кавалерия Бухарина сражается с пехотой Зиновьева, как сегодня Троцкий арестовывает Ленина, а завтра Ленин — Троцкого. Играть здесь в прятки нет необходимости. Мы — не ослы. В нашем мышлении существуют нюансы. Каждый приступает к вопросу с другой точки зрения. Одни рассматривает его преимущественно с точки зрения одного государства, другой — с точки зрения другого, так что создаются известные оттенки. Но вопрос в том: признает ли Исполком необходимым вести в массах агитацию в пользу рабочего правительства или и т? Итак, что означает лозунг рабочего правительства? В настоящий момент в Германии он

169 означает, что мы вступаем в переговоры с социал-демократами, вместе с ними ведем борьбу против буржуазной коалиции, и в том случае, если это окажется нужным, поддерживаем рабочее правительство, или даже принимаем в нем участие. Стоит ли Исполнительный Комитет на этой точке зрения или нет? Я утверждаю, что он стоит на этой точке зрения, и это имеет чрезвычайно важное политическое значение. Тов. Урбанc выражает свое отношение к рабочему правительству словом «невозможно»; выходит, что в том случае, если нам после крушения буржуазной коалиции придется вести агитацию за рабочее правительство, то он обратится к входящим в социал-демократическую партию гамбургским судостроительным рабочим с такой речью: вы в 7 раз сильнее нас, поэтому мы выдвигаем требование образования вместе с вами рабочего правительства: мы готовы вести за него борьбу, но оно невозможно. Конечно, это бессмыслица. Здесь я должен вкратце указать тов. Шмералю на его следующую большую ошибку. В прошлом он следовал оппортунистической политике, поэтому теперь при каждом своем выступлении он считает нужным осенить себя крестным знамением и заявить: не подумайте, что это оппортунистическая точка зрения, а если вы так думаете, то нам придется начать дискуссию. Я вполне согласен с тов. Шмералем относительно того, что у них борьба за образование рабочего правительства может разгореться в ближайшее время, даже в ближайшие месяцы. Но тов. Шмераль точка : же косится влево и говорит: я не верю в рабочее правительство, но другие верят в него, поэтому мы должны показывать вид, что мы тоже верим в него. Если так следует проводить политическую кампанию, то я ничего не смыслио в этом деле. Так выступать перед массами в стране, где доллар дошел до 10.000 марок, где проводится понижение заработной платы, где коалиция разваливается, потому что Стиннес против стабилизации маркп — бессмыслица. Может быть, теперь возможен компромисс. Но я считаю безумием для Коммунистической партии стараться стабилизировать что бы то ни было в этой сумятице, при этой неспособности буржуазии справиться с кризисом. Коммунистическая партия должна показать выход социал-демократическим массам, сказав им: вы боитесь диктатуры, а мы стоим за диктатуру. Вы думаете, что можете добиться чего-нибудь мирным путем. — Попробуйте. Вы составляете большинство. Вы будете постепенно подвигаться к диктатуре, а мы будем бороться вместе с вами. В этой обстановке наши товарищи ближе всего, по их словам, стоящие к массам, будут говорить: к черту буржуазную коалицию. Да здравствует рабочее правительство. Другие же будут говорить: Я не верю, но вы верите (смех). Товарищи, улыбайтесь, мы маневрируем!

170 Можно ли вести кампанию таким образом? Ведь должны же мы сказать массам, чего мы хотим, что мы противопоставляем натиску капитала. Мы должны им сказать, что ставим перед ними, как практическую цель, объединение рабочего класса, расколотого в политическом отношении. И если мы подойдем к завоеванию власти в то время, когда большинство рабочего класса еще не будет готово на все, то мы пройдем с ним все этапы борьбы в твердом убеждении, что сама борьба заставит его усвоить нашу точку зрения.

Если все это оппортунизм (Урбанс: «толкование снов»!) — мне не нужно заниматься толкованием снов, потому что я толкую то, что считаю вашей мыслью; если у вас нет мысли, то я ничего не могу поделать.

Я хотел бы сказать еще пару слов германской оппозиционной группе. Товарищи, довольно шуток. Тов. Рут Фишер выступала здесь по вопросу о тактике. Она критиковала отдельные частности тактики Центрального Комитета, и мы говорили: правильно. Это была критика, не противоречащая тактике и политике Коммунистического Интернационала. Но тов. Урбанс принципиально отвергает тактику Коммунистического Интернационала, хотя он и не придает этому принципиального значения. Тов. Бордига тоже хочет отвергнуть тактику единого фронта и тоже говорит: «в общем я согласен с этой тактикой, но расхожусь с ней в частностях». Но ведь мы, слава богу, не в буржуазном парламенте, чтобы заниматься такой игрой.

Вы должны или принять тезисы о тактике, или ясно разработать свою собственную платформу и предложить ее на рассмотрение Конгресса, но это хождение вокруг да около, это постоянное да — нет, мы хотели бы, но не можем, мы согласны, мы должны — всем этим легко можно пробавляться в партийных кругах и сколачивать то или иное нужное большинство, но этого нельзя назвать пролетарской политикой.

Товарищи, нельзя смотреть сквозь пальцы на все эти шатания и колебания. Сегодня я прочел статью одного товарища из берлинской организации, т. Гешке. Мне рассказывали, что это хороший революционер. Вот что товарищ пишет по поводу предложенного Тальгеймером проекта программы:

«Уже Маркс в своем манифесте писал о существовании особого рода интеллигентов, которые выступают с теориями, сбивающими с толку рабочий класс, таким образом сознательно или бессознательно помогая капитализму выйти из критического положения».

Таким образом, он добродушно допускает, что, может быть, Тальгеймер своим проектом программы и в самом деле

171 бессознательно помогает капиталистам. Но после этого он прикладывает палец ко лбу и говорит: «Главное, против чего здесь можно возражать, это — часть, касающаяся вопроса о рабочем правительстве. Здесь признается, что уже в капиталистическом государстве рабочий класс может занимать позиции, дающие ему право участия во власти, и пользоваться этим для коммунистического строительства; таким образом, совершенно стерта ясная линия, которой мы руководствовались до сих пор, и социал-реформистам дается лишний аргумент, без всякого труда с их стороны». Итак, нам говорят, что завоевание позиций, дающих право участия во власти внутри капиталистического государства, это — реформизм. Такими позициями в капиталистическом государстве являются профсоюзы, Коммунистическая партия и фабрично-заводские комитеты, если мы умеем ими пользоваться. Такой позицией является также парламент, если у нас есть там дельные товарищи, которые умеют использовать его в интересах рабочего класса. Но завоевывать эти позиции в капиталистическом обществе — это реформизм. Вероятно, революционная политика заключается в том, чтобы спокойно созерцать собственное бессилие до тех пор, пока капитализм не доставит нам удовольствия своим падением. Далее в статье нашего товарища находится следующее интересное место: «Недавно в «Роте Фане» была помещена выдержка из речи тов. Троцкого, где он говорит, что, завоевав власть, рабочий класс должен не только взять в свои руки буржуазное государство, но в течение некоторого времени сохранять в нем прежние производственные формы с калькуляциями, биржами, банками и т. д. Это такое оправдание тактики сотрудничества и коалиционной политики, лучше которого не могут пожелать и амстердамцы». Когда Троцкий говорит, что после завоевания власти нужно продолжать калькуляцию, а не действовать наугад, то это оказывается лучшим аргументом в пользу социал-демократов, которые защищают не только калькуляцию, но и спекуляцию при сохранении господства буржуазии. Все это напечатано в статье под заглавием «Тактика и организация», которая оставлена редакцией без всякого возражения. Что это значит? Если автор хороший коммунист,— а говорят, что это хороший революционный рабочий,— то это указывает на то, что в головах некоторой части лучших революционных рабочих сохранилась еще большая неясность понятий. А вы, вожди этих рабочих, вместо того, чтобы устранить эту неясность, еще усиливаете ее своими сомнениями. В чем заключается опасность ваших сомнений? В том, что они

172 мешают нам, в разгар капиталистического наступления, силотить Коммунистическую партию, дав ей ясную тактическую линию, без которой невозможна борьба. Если вы скажете, что контр-атака пролетариата уже началась, то я отвечу: пролетариат еще не приступил даже к самозащите. Мы еще не сумели сделать наши собственные партии, партии Коммунистического Интернационала, центрами борьбы против наступления капитала. В Италии наша тактика не была проведена, во Франции — тоже. В Германии делаются слабые перво-начальные попытки, и тут вы выступаете с вашими сомнениями, вместо того, чтобы повести массы на борьбу, наполнив последнюю коммунистическим содержанием и преодолев таким образом все опасности в самом процессе этой борьбы.

Товарищи, мне говорили, что я в своем докладе сказал, будто рабочий класс в целом ведет борьбу за власть, не сознавая ясно своей цели, будто он убежден, что этот вопрос в настоящее время лишен актуальности. Мне говорили, что это очень опасная мысль. (Урбанc с места: «Это было сформулировано совершенно иначе»). Может быть, вы напомните мне, как это было сформулировано. (Урбанc: «Они потеряли веру в завоевание власти»). Я принимаю эту формулировку. Если бы рабочие массы в своем подавляющем большинстве верили теперь, что они могут завоевать власть, учредить диктатуру, то согласились ли бы они, тов. Урбанc, на то, чтобы партия выдвинула лозунг рабочего правительства?

Ничто, я думаю, не может оказаться более роковым для Коммунистического Интернационала, нежели непонимание того, что мы теперь переживаем новый, второй этап, когда широкие массы отхлынули от активного наступления, между тем как только ведя наступление, широкие массы верят в свою цель.

Коммунисты составляют передовой отряд рабочего класса, они верят в диктатуру пролетариата, но стоящие вне Коммунистической партии рабочие массы вступают в борьбу только тогда, когда их к этому вынуждают обстоятельства. Большинство рабочего класса теперь не думает о завоевании политической власти, это ясно; кто это отрицает, тот слеп и будет не в состоянии, в процессе дальнейшего развития событий, способствовать изменению нынешнего настроения масс; он может только плестись в хвосте партии, докучая ей своими придирками, ибо он не в состоянии понять, что партия вынуждена так действовать. Товарищи, история уже дала нам пример тех ошибок, которых мы теперь должны стараться избежать. Когда, после поражения русской революции 1906 года, русский пролетариат оказался в чрезвычайно тяжелом положении, меньшевики заявляли, что революции пришел конец. Капитализм и царизм приобретают устойчивость. Россия вступила на прусский путь политического развития. Боль-

173 шевики же, наоборот, говорили: буржуазия и царизм неспособны разрешить хотя бы один из основных вопросов, стоящих перед ними. Поэтому революция еще не кончена. Прокатилась одна волна революции, а вторая еще не пришла ей на смену Но среди большевиков возникли споры относительно того, что надлежит делать в промежутке между этими двумя волнами. Берлинские товарищи очень не любят слова «отзовизм». Они считают это бранным словом. Они кричат о меньшевизме, а мы, лучше их зная русский язык, отвечаем им другим словом «отзовизм». Отзовизм заключается в том, что говорят: революция должна притти, она придет. «Отзовисты» говорили, приблизительно, то же самое, что и товарищ, статью которого я цитировал,— что революция является совершенно неизбежно. Но вожди большевиков не были мистиками; большевики знают, что ход истории определяется экономическим развитием классов, и что если передовой отряд объективно-революционного класса не начнет первым революционной борьбы, то революция может не наступать в течение очень долгого времени, хотя историческое развитие идет в революционном направлении. Дело идет о наличности революционнаго класса, во главе котораго стоит сознательный передовой отряд. Когда «отзовисты» говорили: «Революция все равно наступит, и нечего идти в парламент, в профессиональные союзы, в кооперативы»,— то большевики восставали против этого. Существовали и переходные оттенки отзовизма. Подобно тому, как были и будут полуменьшевики и полуцентристы, так бывают и полуотзовисты, и полу-полу-отзовисты, которым надо насильно вбивать в голову правильное понимание вещей. Полемизируя с этими полу и полу полуотзовистами, Ленин, Каменев и Зиновьев говорили: «Да, после завтра будет революция, но сегодня мы еще должны заниматься революционной подготовкой масс». Товарищи, опасность отзовистских настроений налицо. Это — только оборотная сторона пассивности масс. Вы ждете, пока массы не придут в движение, и это время вы хотите заполнить тем, что делают дети, когда им страшно,— они тогда поют и кричат. Мы же говорим: «Эта тактика опасна: от этой тактики вы должны отказаться. Вы не должны постоянно хватать партию за руки и мешать ей в ее действиях». В «Большевике» моя первая речь была передана таким образом, как будто я сказал, что вы помешали партии. Я этого не говорил. Я сказал: Ваша опасливость помешает партии, потому что партия думает, что за вами стоит часть ее членов (возглас с мест германской делегации: «Когда мы это сделали?»). Сейчас я вам перечислю эти случаи: когда был поднят вопрос о реальных ценностях, вопрос о создании налоговой программы, об обложении буржуазии и облегчении бремени рабочего класса. Потрудитесь вспомнить все речи относительно опасности государственного

174 капитализма, которые произносились, когда возник вопрос о рабочем правительстве.

Потрудитесь вспомнить ваши собственные речи, произнесенные здесь по вопросу о тактике единого фронта. По всякому удобному поводу вы говорили: «Если товарищи не предадут нас, то во всяком случае они дадут одурачить себя». Во время кампании по поводу убийства Ратенау, во время заседаний комиссии Девяти вся ваша политика была полна одной заботы, как бы Бухарин и Радек не оказались предателями или глупцами. Такая политика, если ей не будет положен конец, приведет к разрушению партии.

Когда мы, после речи тов. Рут Фишер, слышим подобную речь тов. Урбанса представителя одной из крупных организаций германской партии, то мы отвечаем: «Уважаемые товарищ, ведите дело на чистоту, иначе вы, сами того не желая, причините большой вред партии, потому что вы,— я говорю это открыто,— являетесь представителями значительной части пролетариата, на которую мы должны опираться тем более, что опасность пассивности делает необходимым объединение всех живых пролетарских сил».

Товарищи, я хочу сказать еще несколько слов относительно опасности, грозящей нам справа. Выступавший здесь английский товарищ Вебб обратился к Исполкому со словами: «Не отказывайтесь от 21 условия». Я впервые сегодня узнал, что уважаемому товарищу Веббу не дает спать мысль, что может остаться только 20 условий. Я могу его успокоить. Тов. Зиновьев сказал: В предстоящих переговорах с правыми группами мы предъявим 42 условия. Может быть, этого будет достаточно для товарища Вебба. Но представляемая им партия не так радикальна, как он. Мы должны указать этой партии на одну допущенную ею важную ошибку. Передо мной предвыборное воззвание английской Коммунистической партии.

Как применяет английская Коммунистическая партия тактику единого фронта? Она говорит: «мы составляем часть рабочего класса, именно его левое крыло».

Но мы хотим стать рядом со всеми другими рабочими партиями. Где Ноэми, там и я — Руфь. Я имею в виду не тов. Руфь Фишер (смех), а добрую библейскую Руфь. А после этого в предвыборном воззвании говорится: что представляет собой Рабочая партия? Входящие в нее рабочие не оставляют желать ничего лучшего, они хотят вести борьбу, но вожди не так хороши. Далее там говорится: и в прошлом, и в настоящем мы встречались с предательством со стороны ее вождей. Но во имя борьбы с капиталистами можно объединиться и с предателями! Раз мы, черт возьми, проводим тактику единого фронта, то мы готовы пойти на это. Исполнительный

175 Комитет в своем воззвании ясно показал рабочим, что вся политика Рабочей партии есть сплошное предательство по отношению к интересам рабочих. Но далее он им говорит: когда Рабочая партия победит и станет у власти, она завершит свое предательство по отношению к вам, и вы убедитесь, что ей не нужно ничего, кроме капитализма; тогда рабочие от нее отпадут, или же ей, под давлением рабочих масс, придется стать на путь борьбы, и мы сможем стать рядом с ней. Мы выдвигаем определенный лозунг: «Голосуйте за Рабочую партию и в то же время готовьтесь к борьбе против нее».

Когда тов. Вебб предостерегает нас здесь от оппортунизма, мы отвечаем ему: «Товарищ Вебб, скорее садитесь в вагон, поездяйте в Англию и там боритесь против оппортунизма; мы вас в этом поддержим».

Вопросы о тактике единого фронта и о наступлении капитала, это — важнейшие вопросы политики будущего года, а может быть и будущих лет. Очень возможно, что вожди социал-демократии в течение долгого времени будут оставаться союзниками буржуазии. Но мы надеемся, что, пользуясь давлением их масс, нам удастся толкнуть их на борьбу. Бедственное положение пролетариата, может быть, еще ухудшится до тех пор, пока массы не вступят в борьбу. Возможно, что нам тогда придется перейти к атакам по всему фронту. Но мы сделаем это, когда будем достаточно сильны.

Тактика Коммунистического Интернационала должна быть рассчитана на ближайшее время, хотя она открывает перспективы на целую эпоху.

Наши перспективы не только не изменились, но даже еще более подтвердились; чем дольше длится контр-революция, тем ярче проявляется неспособность буржуазии укрепить свою власть. Для нее не остается никакого выхода — это не агитационная фраза, а наше глубокое теоретическое убеждение.

Что является «передней» и что пресловутой печной трубой — этого теория решить не в силах. Я готов предсказать, что будет через несколько сот лет, но я не решаюсь пророчествовать относительно будущего года, ибо обстановка настолько запутана, что пророчествовать может только тот, кто очень мало понимает в теории. Дело идет о том, чтобы сплотить рабочих и подготовить их к борьбе. Если для этого потребуется вести переговоры с социал-демократами, мы и от этого не откажемся; и мы делаем это, зная, на основании научной теории, что историческое развитие обостряет классовые противоречия. А когда борьба обострится, мы окажемся в ней решающей силой.

В промежуток между двумя периодами обостренной борьбы нет ничего более опасного, чем эта боязливость, чем это упорное

176 доктринерство. Мы должны итти рука об руку с борющимися массами, не опасаясь, что коммунизм сделан из хрупкого фарфора. Мы еще слабы, и было бы гибельно для нас этого не видеть. Но мы можем сделаться сильными, только сказав себе, что мы должны делать то, чего требует данный момент. А настоящий момент требует от нас объединения масс для борьбы за ближайшие практические цели, которые перейдут в борьбу за диктатуру пролетариата. (Продолжительные аплодисменты).

177

VI. Программный вопрос​

1. Доклад т. Бухарина​

(18 ноября 1922 г.).

Товарищи, на этом Конгрессе мы, как вам всем известно, не примем окончательной программы. Не примем мы ее потому, что многие партии до сих пор еще не рассмотрели этого вопроса. Даже русская партия еще не успела обсудить тот проект, который я ныне собираюсь сообщить вам. Ввиду этого, большинство делегаций полагает, что было бы целесообразнее не принимать на этом Конгрессе какой-либо окончательной программы, занявшись лишь подготовкой таковой для следующего Конгресса. Самый факт, однако, что мы рискуем включать в порядок дня нашего Конгресса столь важный вопрос, как вопрос о программе, что мы собираемся обсуждать здесь сложную проблему международной программы, в достаточной мере свидетельствует о нашем сильном росте. И вот, приступая ныне к рассмотрению этой проблемы, мы можем уверенно и со спокойной совестью утверждать, что Коммунистический Интернационал, несомненно, решит эту проблему, в то время, как в лагере наших противников, в лагере II и 2 1/2 Интернационалов, в настоящий момент замечается полное бессилие в области теории. (Клара Цеткин: «Совершенно верно»).

В первую группу тех многообразных вопросов, которые мне придется рассмотреть, я включаю вопрос о теоретических основах довоенной программы II-го Интернационала. При этом я утверждаю, что крушение, понесенное II-м Интернационалом во время войны, имеет свои глубокие корни в тех теоретических взглядах, которых он придерживался до войны. Вообще в марксизме, его идеологии, его идеологическом строении следует различать 3 главных фазиса: первый фазис — это марксизм времен Маркса и Энгельса. Затем наступил второй фазис,— марксизм II-го Интернационала, марксизм эпигонов. Ныне мы переживаем третий фазис марксизма, большевистский или коммунистический марксизм, который в известной сте-

178 пени — и даже очень значительной — возвращается к первоначальному марксизму, марксизму времен Маркса и Энгельса. Этот первоначальный марксизм времен Маркса и Энгельса был порождением европейской революции 1848 года, и поэтому этот подлинно ортодоксальный марксизм времен Маркса и Энгельса обладал в высокой степени революционной душой. Этот революционный дух марксистской теории объясняется именно тем, что учение Маркса и Энгельса родилось в момент, когда вся Европа заколебалась и когда пролетариат впервые выступил на арену мировой истории в качестве революционного класса. После этого наступил другой период, принесший с собою другое идеологическое направление. История марксизма лишний раз сталкивает нас с явлением, которое наблюдается в истории почти всех идеологий. А именно: идеология, рожденная в известных условиях, при изменении этих условий приобретает другое лицо, принимает другую форму. То же самое случилось и с марксизмом.

После революционной эпохи, под знаком которой стояла Европа середины прошлого века, в развитии капиталистической системы наступила совсем другая эпоха. Это была эпоха колоссального расширения области капитала. Этот рост зиждился, главным образом, на колониальной политике буржуазии, и расцвет континентальной промышленности в значительной степени основывался на эксплуатации колониальных народов. Этот расцвет, это преуспеяние континентальной промышленности повлекли за собою различные социальные изменения внутри народов Европы. В экономическом отношении позиция рабочего класса усилилась. Но в то же время капиталистическое развитие создало довольно значительную общность интересов между буржуазией и континентальным рабочим классом. И наличие этой общности интересов континентальной буржуазии и континентального пролетариата послужило базисом для весьма значительного психологического и идеологического сдвига среди рабочих и, разумеется, и среди социалистической партии.

После этого в развитии марксизма наступил второй фазис: фазис социал-демократического марксизма, марксизма эпигонов. Началась борьба между так называемым ортодоксальным направлением и реформистским течением, знаменитый спор так называемой ортодоксальной социал-демократии с ревизионистами, спор двух течений, олицетворением которых были, с одной стороны, Каутский, с другой — Эдуард Бернштейн. Об этом споре мы уже упоминали, сказав, что это была победа ортодоксального марксизма в условиях действительной жизни. При ретроспективном взгляде на эту историю перед нами откроется картина полной капитуляции «ортодоксального» марксизма перед ревизионистским марксизмом. Я утверждаю, что в этом споре, начавшемся задолго до миро-

179 ной войны, так называемый ортодоксальный марксизм, т.-е. марксизм Карла Каутского, в целом ряде важнейших теоретических вопросов капитулировал перед ревизионизмом. Прежде мы этого не замечали. Теперь, однако, мы это видим вполне ясно и определенно, и отлично понимаем также, почему это произошло. Возьмем, например, так называемую теорию обнищания. Как всем вам известно, марксизм Каутского облек этот вопрос в более мягкую форму, чем та, которая была придана ему Марксом. Утверждалось, что в эпоху капиталистического развития наблюдается относительное ухудшение положения рабочего класса, и что имманентный закон капиталистического развития заключается в следующем: положение рабочего класса, правда, улучшается, но зато оно, по сравнению с положением буржуазии, ухудшается. Так обосновывал Каутский этот якобы марксистский тезис до атаки, предпринятой Бернштейном. Я считаю это утверждение Каутского неправильным и утверждаю, что его теоретическая позиция основывалась на эмпирическом положении европейского и американского рабочего класса. Маркс же в своей теории анализирует абстрактное капиталистическое общество и утверждает, что имманентный закон капиталистического развития приводит к ухудшению положения рабочего класса. Что же делает марксизм Каутского? Каутский понимал под рабочим классом исключительно континентальных рабочих. Положение этих слоев пролетариата все улучшалось и улучшалось, но Каутский не учитывал того обстоятельства, что это улучшение положения континентального рабочего класса покупалось ценою истощения и ограбления колониальных народов. Маркс имел в виду все капиталистическое общество в целом. Если мы захотим быть более конкретными, чем Маркс, то нам придется вовлечь в круг наших наблюдений не только Европу и Америку, но все мировое хозяйство. Тогда у нас получится совсем иная теоретическая картина, чем у Каутского и его соратников. Итак, с теоретической точки зрения, тезис Каутского был неверен. Это была капитуляция перед наступающим ревизионизмом.

Возьмем другой вопрос,— теорию крушения буржуазного строя и возвышения пролетариата. Теория катастрофы, теория крушения также была сильно смягчена Каутским во время его спора с ревизионистами. Что же касается революции, т.-е. результата крушения, то мы найдем, даже в наиболее революционных писаниях Каутского, хотя бы, например, в его книге «Путь к власти», весьма много явно смехотворных мест; мы сталкиваемся с оппортунизмом, доведенным до смешного. Возьмем хотя бы различные суждения Каутского о всеобщей забастовке, рассеянные в его книге «Социальная революция». Каутский утверждает, что коль скоро мы способны совершить революцию, то мы не нуждаемся

180 во всеобщей забастовке; если же мы на это неспособны, то всеобщая забастовка нам опять-таки не нужна. Что это значит? Это означает оппортунизм чистейшей воды, оппортунизм, который мы раньше недостаточно замечали, но который ныне, однако, вполне выявился.

Возьмем теперь третий теоретический вопрос,— вопрос о теории государства. На этом мне придется остановиться несколько подробнее. В начале войны и мы утверждали, что Каутский совершил предательство по отношению к своей собственной теории. Так мы тогда думали и так писали. Однако, это неверно. И ныне мы спокойно можем заявить, что наши утверждения были неправильны. Наоборот, так называемое предательство социал-демократов и последователей Каутского коренилось в самой теории, которую эти господа выдвигали еще до войны. Что же утверждалось тогда относительно государства и завоевания политической власти пролетариатом? Дело изображалось тогда так, будто государство всего-на-всего некий объект, находившийся сначала в руках одного класса и перешедший затем в руки другого класса. Такого именно взгляда придерживался и Каутский.

Возьмем хотя бы империалистическую войну. Если смотреть на государство, как на некий цельный и единообразный аппарат, находящийся поочередно то в одних руках, то в других, если видеть в государстве нечто почти нейтральное, то становится вполне понятным, что этот аппарат следует защищать, особенно, когда начинается война и возникает возможность захвата государственной власти пролетариатом. Во время мировой войны дело защиты государства было выдвинуто на передний план. Каутский был вполне последователен и только извлекал из этой теории должный логический вывод, когда выдвигал и утвердительно разрешал вопрос о необходимости защиты государства.

То же самое мы видим и в вопросе о диктатуре пролетариата. Даже во время своего спора с ревизионистами Каутский никогда не развивал особенно этот вопрос. Он почти ни разу не касался этого крайне важного вопроса, этой крайне важной проблемы; он только весьма туманно заявлял, что он будет разрешен другими поколениями. Такова была его постановка этой проблемы. Товарищи, если мы проследим все эти логические построения и попытаемся найти их социологический эквивалент, то нам придется сказать, что в данном случае мы имеем дело с мнимо-марксистской идеологией, с идеологией, коренившейся в аристократическом положении тех континентальных рабочих слоев, благополучие которых было куплено ценою ограбления колониальных рабочих. Этот тезис о социологических основах учения Каутского действительно был признан теоретиками 2 Интернационала. Эти люди настолько обнаглели, что ныне они уже более не нуждаются

181 в каких-либо масках. Каутский в своем труде, посвященном вопросам программы, открыто высказывается относительно этого диагноза, не усматривая в нем ничего дурного:

«Пролетариат по составу своему не вполне однороден. Как мы уже видели, он распадается на два слоя: особые экономические условия и законодательства настолько благоприятствовали одному из этих слоев, что он оказался в состоянии создать ряд мощных организаций и при их помощи в достаточной мере защищать свои интересы. Этот слой составляет ту часть пролетариата, которая подымается по социальной лестнице,— его аристократию, порою столь успешно сопротивляющуюся наступательным тенденциям капитала, что борьба против капитализма не является для нее борьбой против нужды и нищеты, а скорее борьбой за власть».

Это противопоставление борьбы против нужды и борьбы за власть, как вы видите, тоже выдержано в весьма «марксистском» стиле. А далее мы читаем следующее:

«Рядом с этими, хорошо дисциплинированными, подготовленными и боеспособными (т.-е. лежащими генеральские сапоги!) отрядами, мы видим, однако, огромную армию тех пролетарнев (существование их он, как вы видите, отрицать не может), которые находятся в столь неблагоприятных условиях, что до сих пор не в состоянии сорганизоваться и преодолеть наступательные тенденции капитализма. Они попрежнему пребывают в нужде, нередко еще глубже погружаясь в это болото».

Далее, Каутский пытается определить сущность своего тактического расхождения с нами,— с Коммунистическим Интернационалом, опирающимся не на рабочую аристократию, а на наиболее революционные слои,— и приходит при этом к следующему выводу:

«Эта часть пролетариата, благодаря темноте и неопытности рабочих в процессе своего горячего стремления к благополучию и свободе, легко становится добычей всякого рода демагогов (т.-е. коммунистов), которые из расчета или по легкомыслию (и это называется социологическим анализом) соблазняют массы блестящими обещаниями и толкают их на борьбу с хорошо дисциплинированными и организованными элементами, привыкшими действовать наверняка и ставить себе всегда лишь такие задачи, для разрешения которых они обладают достаточными способностями и достаточной силой и т. д., и т. д.».

Существует роман Джека Лондона под названием «Железная пята». Джек Лондон, хоть он и не был особенно хорошим марксистом, все же отлично понимал проблему современного рабочего движения. Он отлично понимал, что буржуазия

182 не только пыталась, но и действительно расколола рабочий класс на две части. Она добилась этого путем подкупа одной части пролетариата — его наиболее выдержанной и квалифицированной части. При помощи этой рабочей аристократии она подавляет всякое возмущение рабочего класса. Однако, то, что отлично изображает Джек Лондон с точки зрения рабочего класса, этого не понимает теоретик 2-го Интернационала. Трагедией рабочего класса, его внутренним расколом он пользуется в целях поддержки буржуазного общества. В этом, видимо, заключается главная функция социал-демократии. Ныне, после многих лет войны и революции, мы видим, что эти люди настолько бесстыдны, что не стесняются все это высказывать и теоретически обосновывать. Социологическая основа этого марксизма Каутского настолько ясна, что большего даже требовать нельзя. И если я еще раз коснусь этих проблем в той их форме, которую они получили в настоящее время в теоретических построениях II-го Интернационала, то получится еще более определенная картина. В новейших писаниях Каутского, в частности — в его последней книге, мы не найдем ни одного слова о первой из затронутых нами проблем — о теории обнищания. Абсолютно непостижимо, что Каутский ни одним словом не касается этой важнейшей проблемы. И это в такое время, когда сущность капитализма обнаружилась перед нами во всей своей наготе, когда все до крайности обострилось, когда все маски сорваны. Если мы, однако, рассмотрим еще некоторые труды, а не только книгу Каутского, то мы найдем ключ к пониманию этого молчания. В Германии имеется книга, предназначенная специально для молодежи и составленная неким Абрагамом. Эта книга весьма распространена среди молодежи и, насколько мне известно, переведена на целый ряд языков. Этот господин нагло и цинично выдвигает следующий тезис: «Марксизм был спасен ревизионизмом». Мы, дескать, не нуждаемся ни в какой марксистской теории, и ревизионизм, т.-е. Бернштейн, спас для рабочего класса «все подлинные ценные элементы марксизма». Таков основной тезис его. Анализируя положение рабочего класса и пытаясь оценить наши, т.-е. коммунистические утверждения, этот господин выдвигает следующие два тезиса: раньше, дескать, дело обстояло так, что положение рабочего класса неизменно улучшалось (он, видимо, не счел нужным обратить внимание на колониальные народы и на кули). Еще более поражает, однако, второй тезис: нынешнее положение, с его валютным хаосом, с подлинным обнищанием некоторых слоев, таково, что оно не поддается анализу с точки зрения какой-либо закономерности. Итак, мы не в состоянии анализировать его положение.

Если мы отнесемся к этому утверждению, как к чему-то серьезному, то нам придется ответить: так дайте нам, по край-

183 ней мере, хоть мистическое объяснение {Здесь оратор прибегает к непереводимой игре слов, возводя слово „мистический“ к двум корням: Mystik (мистика) и Mist (навоз), чем вызывает смех аудитории. Ред.}. В тактическом отношении его утверждение имеет следующий смысл: эти люди хотят отделаться от рабочего класса глупейшей отговоркой, будто в данный момент ничего объяснить нельзя, так как все, дескать, настолько усложнилось, что ничего понять нельзя. От этого-то они и не могут понять, что мы ныне переживаем такой период, когда теория крушения буржуазного строя начинает превращаться в действительность.

Они не в состоянии проанализировать ход революции; они не в состоянии произвести анализ, из которого могли бы быть выведены практические решения революционного характера. Они уклоняются от этого и говорят: «В наше время никакой закономерности не существует».

Возьмем, например, теорию кризисов. Относительно этой теории Каутский утверждает, что ныне, при теоретическом рассмотрении вопроса о развитии капиталистической системы, нам следует открыто заявить, что теория кризисов принимает «более скромные размеры». Что это значит? Это значит, что Каутский утверждает, будто капиталистический мир за последнее время стал более гармоничным. Это, конечно, чистейшая глупость. Дело обстоит как раз наоборот. Мы ныне можем выдвинуть тезис, что теория кризисов оказалась совершенно правильной. Мы имеем даже право утверждать, что сама война была лишь специфическим выражением экономического кризиса. И именно это специфическое выражение мы должны теоретически осознать, теоретически проанализировать. И ныне эти люди, говоря о революции, говоря о подлинной пролетарской революции, утверждают: это — не настоящая революция; мы будем ждать прихода «подлинной» революции. Есть такие буржуазные ученые, которые отрицают возможность прыжков в природе и в науке, хотя этот факт может быть установлен эмпирическим путем. Точно также и Каутский утверждает: в России произошла революция, но это, дескать, не пролетарская, не подлинная, не настоящая революция! Крах наступил, мы переживаем его, мы переживаем величайший кризис, который когда-либо знала история, а Каутский не видит этого кризиса и предлагает нам при нашем теоретическом анализе теории кризисов держаться в более скромных рамках. Это — чистейшее тупоумие свихнувшихся оппортунистов. Оппортунистов, окончательно утративших чувство действительности. Вследствие комнатного образа жизни у них, правда, сильно развилась задняя часть, но зато окончательно атрофировался мозг. (Смех.)

184 Один из этих господ утверждает даже, что капитализм вышел из войны еще более окрепшим. Любопытно, как перевергнулись теоретические соглашатели! Рядовые либералы, пацифисты, попы, буржуазные экономисты — словом, все в большей или меньшей степени сознают экономическую слабость капиталистического мира, никто из них не отрицает ее. И вдруг появляется социал-демократ, именующий себя «марксистом», и утверждает, что капитализм после войны еще более окреп. Это звучит почти как призыв к новой войне. Коль скоро капитализм после каждой войны все более крепнет, ему, собственно, следует снова начать воевать! Эта смехотворная точка зрения вполне серьезно защищается ныне теоретиками 2-го Интернационала.

Возьмем теперь их теорию государства. Теория государства превращается у всех без исключения теоретиков 2-го Интернационала в прямую апологию буржуазной республики. Ни единого слова, ни единой попытки что-либо понять, полное отсутствие критической мысли. Сплошная апология буржуазной республики. Сколько бы вы ни толковали с этими господами, они остаются глухонемыми и знают только одно: свою апологию буржуазной республики. Здесь нет никакого решительно отличия между буржуазно-либеральными учеными и социал-демократами. Если мы обратимся, например, к теоретическим сочинениям Кунова, то увидим, что некоторые из буржуазных ученых, как, напр., Франц Оппенгеймер и другие представители его направления или буржуазные ученые школы Гумпловича, стоят гораздо ближе к марксизму, чем Кунов. Кунов в своей книге утверждает, что государство является, так сказать, учреждением всеобщего благополучия, которое заботится одинаково и о рабочем классе, и о буржуазии, как добрый отец о всех своих детях.

Я сказал как-то, что эту теорию защищал уже вавилонский царь Гаммураби. На том же теоретическом уровне стоит и представитель, и главный научный столп 2-го Интернационала.

Но встречаются еще более поразительные и бесстыдные примеры теоретического предательства. Такова концепция Каутского о пролетарской революции и о коалиционном правительстве. Писать так, как он, может лишь тот, кто действительно потерял последний атом научной совести. Вот, например, теория революции Каутского. Вы знаете последние открытия в этой области? Вот они: 1) буржуазная революция применяет методы насилия; 2) пролетарская революция, именно потому, что она является пролетарской, не должна применять методов насилия или, как сказал другой из этих господ, насилие всегда остается реакционным. Мы знаем, что писал о революции Энгельс в одной итальянской статье «Dell'autorita» (О власти). «Революция,— говорится там,— самая авторитарная вещь на свете, революция — это историческое событие, которое

185 заключается в том, что одна часть населения с помощью штыков, пушек и ружей навязывает свою волю другой части». Такова была концепция революционного марксизма.

После этого является жалкий господин Каутский и начинает: штыки, пушки и другие орудия насилия — это чисто буржуазные средства. Их выдумал не пролетариат, а буржуазия. Баррикады — чисто буржуазное учреждение (смех). Таким образом можно все доказать. Когда Каутский говорит нам: до буржуазной революции единственным орудием буржуазии была мысль, и этот метод — чисто буржуазный, то по аналогии следовало бы сказать, что мы не в праве оперировать и мыслью. Может быть, теперь у Каутского и действительно нет никакой мысли (смех). Было бы слишком глупо принимать всерьез подобный метод.

Далее следует вопрос о коалиции. Это наиболее выдающееся из всех теоретических открытий Каутского. Каутский думает, что он представитель ортодоксального марксизма. Маркс утверждал, что душу его учения составляет учение о диктатуре пролетариата. У Маркса есть место, где он говорит: «О классовой борьбе знали кое-что и другие до меня, но мое учение заключается в том, что развитие капитализма по необходимости ведет к диктатуре пролетариата». Так понимал свое учение сам Маркс. Этот основной пункт в учении Маркса — его специфическая черта. А Каутский после этого пишет: «В своей знаменитой «Критике» социал-демократической программы Маркс говорит:

«Капиталистическое и коммунистическое общество отделены друг от друга периодом революционного превращения первого во второе. Этому соответствует переходный период в области политики, во время которого государство не может быть ничем иным, как революционной диктатурой пролетариата».

Так говорит Маркс.

А Каутский? Я цитирую буквально:

«На основании опыта,— он чрезвычайно изящно выражает свою мысль,— на основании опыта последнего года мы можем видоизменить это положение в отношении к вопросу о правительстве таким образом:

Между периодом чисто-буржуазного и чисто-пролетарского демократического государства лежит период превращения первого во второе. Этому соответствует переходный период и в политической области, во время которого правительство по общему правилу имеет форму коалиционного правительства». (Смех).

Это уже не переходная форма от марксизма к ревизионизму, это хуже, чем чистый ревизионизм. Здесь скрывается целый ряд предательств, потому что у Маркса был коммунизм, хотя и после переходного периода, а здесь коммунизм совер-

186 шенно исчезает. Где он тут? Тут совсем нет коммунизма; есть переходная фаза от чисто капиталистического правительства к чисто пролетарско-демократическому правительству; для коммунизма не остается места. Что вообще означает эта замена диктатуры коалицией, об этом вы сами можете судить. Поэтому нет ничего удивительного, когда некоторые буржуазные теоретики весьма разумно заявляют, что у теоретиков 2-го Интернационала совсем ничего не осталось от марксизма. Например, в Германии есть один профессор, очень умный, но в то же время очень циничный и наглый субъект (смех) Ганс Дельбрюк. Прочитав различные писания, исходящие от II Интернационала, он пишет в одном из номеров «Прейссише Ярбюхер» дословно следующее:

«Разница между представителями буржуазной социально-политической мысли и вами (имеется в виду Каутский и другие) всего лишь количественная. Еще несколько шагов дальше по пути, на который вы вступили, господа, и коммунистический туман рассеется».

Это очень хорошая цитата. Буржуазный вильгельмовский профессор говорит теоретикам так называемого марксизма и так называемой «интернационально-революционной» социал-демократии: нет никакой разницы между нами, т.-е. между буржуазными, вильгельмовскими профессорами, и Каутским с товарищами. Эта цитата совершенно правильно освещает все положение. Таким образом, и в теории также сказываются своеобразная тактика и стратегия. И эта теоретическая тактика и стратегия стоит в полном соответствии с реальной политической тактикой и стратегией. Мы наблюдали уже много различных перемещений на шахматной доске отдельных классов, партий, групп и подгрупп; самым значительным из этих изменений был раскол пролетариата, вызванный предательством социал-демократических партий и профсоюзных вождей, и блокирование этих частей рабочих организаций с буржуазией. Параллельно этому процессу наблюдается и другой процесс теоретического блокирования бывших мнимых марксистов с буржуазной наукой. Пример этого дает нам теперь своей теорией II Интернационал. Подобно тому, как в области политической деятельности один лишь Коммунистический Интернационал стоит на подлинно революционной точке зрения, точно так же в теоретической области один только Коммунистический Интернационал является действительным представителем марксизма.

Теперь я перехожу к другому вопросу. Покончив счеты с теоретиками II Интернационала, я хочу посвятить несколько слов анализу переживаемой нами эпохи, при чем я буду говорить только о таких пунктах, которые в общем и целом еще не подвергались детальной разработке. Прежде всего я

187 ставлю вопрос: под каким углом зрения целесообразнее всего рассматривать капиталистическое развитие в его целом? Ведь при всяком рассмотрении развития капитализма необходим какой-нибудь теоретический опорный пункт. Какой же опорный пункт нам лучше всего избрать? Мы можем здесь, конечно, избрать различные опорные пункты. Мы можем выделить, как решающий пункт, либо положение рабочего класса, либо концентрацию капитала, или же можем положить в основу построения программы образование элементов нового общества, или, наконец, придать решающее значение каким-либо другим чертам капиталистического развития. Но я полагаю, что все развитие капитализма нужно рассматривать с точки зрения расширенного воспроизводства капиталистических противоречий. В настоящее время капитализм находится в стадии разложения. Мы рассматриваем развитие капитализма до некоторой степени ретроспективно. Но это не мешает нам рассмотреть всю историю капиталистической эпохи и даже попытаться сделать необходимый прогноз с точки зрения постоянного и неустранимого нарастания внутренних противоречий капитализма. Война дала внешнее выражение противоречиям, неразрывно связанным с капиталистической конкуренцией вообще. Мы должны смотреть на войну лишь как на усиленное отображение анархической структуры капиталистического общества. Если же это отображение противоречий сделало невозможным дальнейшее существование капиталистического общества, то мы можем осветить с этой точки зрения и все остальное: характеристику отдельных групп пролетариата, социальную структуру общества, положение рабочего класса.

На втором месте, по-моему, следует поставить вопрос об империализме. Я не углубляюсь в общий анализ империалистической эпохи, потому что в наших кругах теоретический ответ на этот вопрос сделался уже чем-то само собой подразумевающимся. Я хочу подчеркнуть только один пункт, который я считаю очень важным, именно следующее: чем следует объяснять специфические формы применяемой финансовым капиталом политики насилия, что составляет последнюю основу этого насилия? Это объяснялось самым различным образом: это объясняли монополистическим характером капитализма и другими его особенностями. Это верно, но, по-моему, очень важно, отвечая на этот вопрос, принять во внимание следующий факт: вся прежняя политическая экономия, не исключая и марксистской, говоря о конкуренции и исследуя ее различные проявления, имела в виду в действительности только одну форму конкуренции, именно ту, которая была характерна для эпохи так называемого промышленного капитала. Это была эпоха борьбы отдельных предпринимателей, которые, соперничая с конкурентами, применяли метод понижения цен. У

188 Маркса вы найдете почти исключительно этот вид конкуренции. В империалистическую эпоху капитализма на первый план выступает не этот вид конкуренции, а такие ее виды, при которых метод понижения цен вообще неприменим; когда, например, угольный синдикат вступает в борьбу с железным синдикатом из-за приоавочной стоимости, то ясно, что эти синдикаты не могут конкурировать друг с другом посредством понижения цен. Это было бы абсурдом. Такие образования могут вести борьбу исключительно средствами насилия, как, напр., бойкот, сознательным витеснением противника и т. д. Главную роль в подразделении буржуазии на группы в рамках отдельных государств играют теперь группы, имеющие характер трестов. Эти образования в действительности представляют собой не что иное, как комбинированные предприятия.

Теперь, конечно, нетрудно понять, что такая форма предприятий, такая конструкция конкурирующих групп обуславливает перенесение центра тяжести их боевых методов на насильственные средства. Международное разделение труда, существование стран земледельческих, стран промышленных, разнообразные комбинации отдельных отраслей промышленности внутри этих империалистических государств, все это лишает эти государства возможности вести какую-либо другую политику. Политика понижения цен почти невозможна. Таким образом, возникают новые формы конкуренции, которые ведут к военным столкновениям между этими государствами.

Теперь я коснусь третьего пункта, заслуживающего особого упоминания в программе, именно подчеркивания роли государства вообще и роли его в настоящий момент в особенности. Мы должны совершенно открыто сказать, что в марксистской теории и даже у ортодоксальных марксистов вопрос о государстве не был особенно хорошо исследован. Все мы знаем, что эпигоны со своей стороны этот вопрос возбудили и затем предательски разрешили. Но спросим самих себя, дал ли кто-либо из революционных марксистов хорошее исследование этого вопроса? Сомнительно. Причину этого надо искать в том, что марксистская теория возникла в период, сильно окрашенный в манчестерские тона. Свободная конкуренция господствовала безраздельно. Итак, обстоятельство это коренится в особых специфических условиях той эпохи. Однако, мы не можем удовлетвориться этим. Роль государства в настоящее время весьма важна, с какой бы стороны ни посмотреть: с точки ли зрения буржуазии или с точки зрения пролетариата. Вопрос этот важен потому, что, с одной стороны, мы должны разрушить известную организацию, а во-вторых, потому, что на ее место мы должны поставить нечто новое и использовать нашу государственную власть в качестве рычага для изменения экономических отношений. Все эти причины в своей совокупности должны заста-

189 вить нас значительно сильнее, чем это делалось раньше, подчеркивать в своей программе вопрос о роли государства.

Далее, я думаю, что в программе должно быть также сказано кое-что о захвате господствующим классом монополии на просвещение. Прежде это почти не делалось при обсуждении программных вопросов. Теперь же, когда пролетариат стремится к власти и к преобразованию общества, такие вопросы, как вопрос о квалификации наших служащих, наших администраторов и о научном багаже наших вождей до и после завоевания власти играют громадную роль. Все эти вопросы сейчас необычайно важны, тогда как прежде они не имели такого значения, так как они были лишены непосредственно-практического характера. Теперь же они стали безусловно практическими вопросами, и поэтому мы должны и этому вопросу уделить больше места в нашей программе, чем это делалось прежде.

Затем, думается мне, мы должны в нашей программе коснуться вопросов о специфических признаках созревания социализма внутри капиталистического общества.

Классическое место в учении Маркса гласит, что новое общество заключено уже в оболочке старого. Однако, с этой теорией в рядах II-го Интернационала творятся такие безобразия, что нам в этом вопросе надлежит быть значительно более конкретными, чем мы были прежде. Я не могу охватить здесь этот вопрос в целом, но мне хотелось бы сказать: все мы сознаем, что пролетарская революция предъявляет к нам много требований, что в известный период она связана с упадком производительных сил. Таков выдающийся закон пролетарской революции. Наши же противники хотят доказать нам, что эти потери оттого так велики, что капитализм вообще еще не созрел для социализма. В этом заключается их главный теоретический тезис, при чем смешиваются два совершенно разных вида созревания: созревание капитализма внутри системы феодального господства и созревание социализма в лоне капиталистического общества. Мы же должны подчеркнуть принципиальное различие между обоими этими явлениями. Во всяком случае мы должны установить в программе условия созревания социалистического общества.

Различие между обоими типами созревания новых формаций состоит в том, что капитализм от начала до конца рос внутри феодальной системы. Росли не только рабочие, но также командные слои, весь общественный аппарат: от рабочего до командующего буржуа — все это созрело в лоне феодального общества. Но для социализма нельзя себе представить такого метода созревания даже при самых благоприятных условиях, даже если мы математически точно определим границу зрелости капитализма. Невозможно, чтобы уже в лоне

190 капиталистического общества рабочий класс командовал производством. Это нелепость, это противоречие в понятиях. И поэтому специфические черты созревания социализма внутри буржуазного общества совсем иные, нежели специфические признаки созревания капитализма внутри феодального общества. Капитал имел свои административные, свои правящие слои уже во время феодального господства. Пролетариат же, угнетенный не только экономически, но также политически и культурно, пролетариат, который не имеет своих инженеров, своих технологов и т. д., и т. д., вынужден учиться всему этому лишь после того, как у него явится возможность к этому, то-есть тогда, когда он уже о с у щ е с т в и т д и к т а т у р у п р о л е т а р и а т а. Лишь тогда он проламывает двери высшей школы и входит в нее. В культурном отношении пролетариат неразвит; мы должны сказать, что он очень невежествен и отстал по сравнению с буржуазией. Это значит, что в рамках капитализма пролетариат не может созреть для организаторской роли в обществе. Лишь во время своей диктатуры он созревает в качестве организующей силы, в качестве вождя и подлинного творца нового общества. Иначе и быть не может. Это принципиальное различие между созреванием капитализма и созреванием социализма мы должны подчеркнуть. Противники наши поддерживают нелепую идею, будто мы в буржуазном обществе можем созреть так же, как капиталисты в феодальном. К сожалению, это не так, и нам необходимо понимать имеющие здесь место специальные различия.

Далее я должен коснуться еще одного пункта, который не подвергался достаточному анализу даже в нашей литературе, это проблема в р а с т а н и я в с о ц и а л и з м. Об этой проблеме много говорилось в ревизионистской постановке вопроса. Ревизионистское понимание состояло в том, что капитализм врастает в социализм. Можно утверждать, что одними декретами, одними принудительными мерами мы не сумеем выполнить нашу задачу, но что потребуется продолжительный органический процесс или, выражаясь по принятому, процесс действительного врастания в социализм. Но различие между нами и ревизионистами в установлении срока для начала этого врастания. Ревизионисты, которые не хотят никакой революции, утверждают, что этот процесс врастания совершается уже в лоне капитализма. Мы же утверждаем, что он начинается лишь вместе с диктатурой пролетариата. Пролетариат должен разрушить старое буржуазное государство, захватить власть, и при помощи этого рычага изменить экономические отношения. Мы имеем здесь длинный процесс развития, в течение которого социалистические формы производства и обмена получают все более широкое распространение и, таким образом, постепенно вытесняют все остатки капиталистического общества, пока не достиг-

191 нуто полное превращение капиталистического общества в социалистическое.

Теперь еще об одном пункте, который также связан с предыдущим; вопрос о «н а ц и о н а л ь н ы х т и п а х с о ц и а л и з м а» (национальных, разумеется, лишь в производственном отношении).

До революции мы мыслили себе плановое, коллективное хозяйство в общих чертах, не задаваясь конкретизацией. Теперь же, особенно после опыта русской революции, мы видим, что перед нами большой период, характеризуемый различными национальными типами социалистической формы производства. Возьмем капитализм, и сравним французский капитализм с американским. Французский капитализм имеет свои особые признаки, американский — свои. Сравним черты ростовщического капитализма во Франции с чертами финансового капитализма чистейшей воды в Америке. Или историю синдикатов и трестов в Германии и в Англии. Мы видим здесь различные пути, различные характерные черты. Современем, конечно, вместе с ростом мирового хозяйства, все подвергнется нивеллировке. Но социализм может вырасти исключительно на почве существующего, и поэтому можно сказать, что различные социалистические формы в известном смысле, являются продолжением прежних капиталистических форм; это значит, что известные специальные признаки, зависящие от особенностей капитализма в той или иной стране, найдут себе выражение в особых формах социалистического производства. Впоследствии и это подвергнется нивеллировке, по мере роста мирового господства пролетариата, мирового производства в социалистическом смысле. В первоначальной же стадии развития, даже после завоевания пролетариатом политической власти во всех странах, налицо будут различные формы социалистического производства. Мы можем совершенно открыто сказать, что русский социализм, по сравнению с другими, будет выглядеть по-азиатски. Пропорция между поддающимся и неподдающимся рационализации с нашей стороны, пропорция между промышленностью и крестьянством и т. д., и т. д., все эти черты отсталости нашего экономического развития найдут себе выражение в отсталых формах нашего социализма. Приняв все это во внимание, мы сумеем перейти к другим вопросам, например, к вопросу о н о в о й э к о н о м и ч е с к о й п о л и т и к е.

Это восьмой пункт, по которому я собираюсь сказать несколько слов.

Новую экономическую политику можно осветить с двух совершенно различных точек зрения,— с точки зрения тактики или революционной тактики и стратегии и с точки зрения э к о н о м и ч е с к о й р а ц и о н а л ь н о с т и. Эти две точки зрения могут не всегда казаться идентичными. С точки зрения

192 стратегии и тактики говорили уже многие товарищей, в том числе т.т. Ленин и Троцкий. Я бы хотел осветить вопрос не с этой точки зрения, а с точки зрения экономической радиональности. Я утверждаю, что пролетариат любой страны, становясь у кормила политической власти, сталкивается, как с наисущественнейшей экономически-организационной проблемой,— с проблемой соотношения между формами производства, которые данный пролетариат может радионально организовать и которыми он может планомерно управлять, и такими, которые он в начальной стадии своего развития не в состоянии радионализировать и которыми он не в состоянии планомерно управлять. Вот важнейшая экономическая проблема, с которой придется ему столкнуться. Если пролетариат не соблюдает правильной пропорции, т.-е. возьмет на себя слишком много, он неминуемо очутится в следующем положении: производительные силы не только не будут развиваться, но окажутся скованными. Пролетариат не в состоянии единым взмахом организовать все. Он своими планами не должен насильственно вытеснять мелкого производителя, мелкого крестьянина, ведущего свое индивидуальное хозяйство. Взамен общественно-полезной функции этих слоев, пролетариат ничего но получит. Процесс обращения останавливается. Это означает дальнейшее понижение производительных сил и упадок экономической жизни вообще. При таких условиях пролетариат окажется перед лицом еще одного явления. Беря на себя слишком много, он вынужден создавать колоссальный административный аппарат. Для выполнения экономических функций мелких производителей, мелких крестьян и т. д. ему потребуется слишком много служащих и администраторов. Попытка заменить всех этих мелких деятелей государственными чиновниками — называйте их как хотите, фактически это государственные чиновники — породит такой колоссальный аппарат, что расходы по содержанию его окажутся несравненно значительнее непроизводительных издержек, являющихся следствием анархического состояния мелкого производства; в результате вся эта форма управления, весь экономический аппарат пролетарского государства не облегчит, но лишь затруднит развитие производительных сил. В действительности он выльется в прямую противоположность тому, чем должен был бы быть, а потому железная необходимость заставляет сломать его. Явится ли это результатом контр-революции, активного вмешательства мелкой буржуазии, или же аппарат будет сокращен и реорганизован самой партией, как это было в Советской России,— так или иначе, но это произойдет. Если это не сделает сам пролетариат, то другие силы свергнут его. Это должно быть понято всеми товарищами.

193 Поэтому я утверждаю: новая экономическая политика есть, с одной стороны, специфически русское явление, с другой — явление общего характера («Весьма правильно!»). И это не только стратегическое отступление, но и разрешение крупной общественно-организационной проблемы, а именно, проблемы соотношения между отраслями производства, которые мы должны рационализировать и теми, которые мы рационализировать не в состоянии. Будем говорить откровенно: мы попытались взять на себя организацию всего — даже организацию крестьян и миллионов мелких производителей. Вот почему был создан такой колоссальный бюрократический аппарат. Вот почему мы несли такие колоссальные расходы по управлению, вот почему у нас наступил политический кризис. Вот почему, наконец, во имя собственного спасения, как откровенно сознался т. Ленин, и в интересах пролетариата в целом, мы должны были перейти к новой экономической политике. Она отнюдь не является, как полагают некоторые товарищи, чем-то вроде секретной болезни, которую приходится скрывать. Это — не только уступка атакующему нас изо всех сил противнику, но и правильное разрешение общественно-организационной проблемы. Скажем откровенно: если при старой экономической политике наша красная милиция разгоняла, бывало, старух, торговавших хлебцами и прочей снедью, то с точки зрения экономической рациональности это было безумием. А раз промах понят, нужно его исправить. Некоторые товарищи считают это грехом с точки зрения ортодоксального марксизма. Напрасно. Это — не грех, а лишь необходимый корректив со стороны нашей партии, совершившей по неопытности и по неведению ошибку во время первой пролетарской революции. Я говорю: проблемы новой экономической политики носят международный характер. Специфичность заключается в конкретном коэффициенте соотношения между тем, что мы можем рационализировать, и тем, чего не можем рационализировать. В этом-то и скрыто специфически русское. У нас много крестьян, мелкой буржуазии и так далее, но если взять даже наиболее развитые в промышленном отношении страны, как, например, Германию или даже Америку, неужели вы думаете, что они не очутятся перед такой же проблемой? Да, очутятся тотчас же после переворота. Разве можно, например, уже в первый момент подчинить определенному организованному плану хозяйство американских фермеров? Никоим образом. Такие слои нуждаются в некоторой экономической свободе. То же самое относится и к Германии. Неужели вы полагаете, что победоносному пролетариату удастся сразу же перестроить на коммунистический лад все крестьянские хозяйства, особенно в Баварии? Ни в коем случае. Известно ли вам, чего потребует от вас крестьянин, когда вы захотите получить от него хлеб? Он потребует свободы торговли. Вот почему вы должны иметь в виду

194 эту проблему и в Германии. Вы будете вынуждены весьма тщательно учесть возможное соотношение между социалистическим хозяйством, функционирующим по вашему принудительному плану, с одной стороны, и свободными экономическими формами — с другой. Такова проблема новой экономической политики.

Но эта проблема связана еще и с совсем иной проблемой. В период революции принцип экономической рациональности находится в противоречии с другим, тоже существенно необходимым для пролетариата,— принципом чисто политической целесообразности борьбы. Я это иллюстрировал уже на ряде примеров. Когда вы, например, воздвигая баррикады, перерезаете телефонные провода,— это никоим образом не содействует росту производительных сил. Это ясно и без комментариев. (Смех). Так бывает и в период революции. Когда вы сильно атакованы, например, капиталистической буржуазией, агенты которой работают среди мелкой буржуазии, выполняя поручение крупной, что остается делать пролетариату? Ему приходится во что бы то ни стало раздавить и мелко-буржуазных агентов крупной буржуазии. В процессе нарастания борьбы он вынужден разрушать также и экономический базис этой мелкой буржуазии. Тогда приходится делать и то, что нецелесообразно с чисто экономической точки зрения, но может оказаться целесообразным с точки зрения политической борьбы и победоносного исхода гражданской войны. Эти две точки зрения — экономической рациональности и политической целесообразности — не тождественны и зачастую друг другу противоречат. Но предпочтение должно отдавать политической целесообразности, потому что, не создав пролетарского государства, нельзя построить социализм. При этом надо зорко смотреть, чтобы не допускать излишеств, не только нерациональных с экономической точки зрения, но и нецелесообразных с политической. Я, конечно, не могу подробно развивать эту мысль, но проблема обнимает наше отношение к различным классам, слоям, группировкам, например, к среднему сословию, к так называемой интеллигенции, иными словами — к новому среднему сословию, затем к крестьянству и различным слоям его. Все это должно войти в рамки программы. И при этом нам следует использовать опыт русской революции: было бы крайне глупо, если бы мы не постарались теоретически постичь и практически использовать опыт величайшей в мире революции.

Я перехожу к четвертому подразделению, которое я отличаю, как новую общетактическую проблему. До сих пор я рассматривал различные проблемы чисто теоретического характера, теперь же я перехожу к задачам, имеющим общий тактический характер, и которые вследствие этого в известном смысле могут также считаться программными.

Прежде всего я вкратце коснусь вопроса о колониальных. Мы должны уделить этому вопросу гораздо больше

195 места в нашей программе, чем мы делали до сих пор. («Совершенно верно»). Сейчас мы пытаемся составить международную программу, из которой железом и кровью должен быть вытравлен аристократический привкус, присущий книгам Каутского и К°. Мы должны знать, что в процессе революции наши резервы, имеющие величайшее значение, окажутся в колониальных странах, а поэтому следует этот вопрос обсудить гораздо подробнее, чем делалось это прежде.

Второй тактической проблемой является о б о р о н а с т р а н ы. Этот вопрос, который для нас, коммунистов, был абсолютно ясен в начале войны и решался почти в смысле простого отрицания обороны, теперь представляется нам несколько иным, несколько видоизмененным и более сложным. Большая сложность постановки вопроса коренится в том, что в одной стране мы сейчас имеем пролетарскую диктатуру. А существование пролетарского государства сразу изменяет всю обстановку. Мы, марксисты и диалектики, должны вообще сильно считаться с такими изменениями. Я приведу только один пример. Когда мы были оппозиционно-революционной партией, мы, конечно, ни на одну минуту не могли допустить мысли о возможности получения денег для нашей революционной деятельности от какого-нибудь буржуазного государства. Это было бы абсолютно глупо. Мы совершенно дискредитировали бы наше дело, взяв деньги от враждебной силы. Поэтому, международная буржуазия с своей точки зрения совершенно правильно подошла к вопросу, когда пыталась доказать, что мы агенты германского империализма, а Карл Либкнехт — агент французской буржуазии. Мы же ясно сознавали, что это недопустимо и всегда выступали против подобных попыток. Но было бы глупо, если бы ныне существующее пролетарское государство, по принципиальным мотивам, отказывалось от возможного займа у того или иного буржуазного государства. Этот маленький пример иллюстрирует принципиальное изменение, наступающее с момента появления пролетарского государства.

То же самое относится и к вопросу об обороне страны. Совершенно ясно, что следует понимать под пролетарской страной или под пролетарским государством (так как во всех этих вопросах слово «страна» является синонимом слова «государство», с той или иной классовой характеристикой). Когда буржуазия говорит об обороне страны, она понимает под этим защиту буржуазного государственного аппарата — мы же говорим о защите пролетарского государства. Поэтому мы хотим ясно установить в программе, что пролетарское государство обязательно должно защищаться не только пролетариатом этой страны, но и пролетариями всех стран. Вот чем отличается нынешняя постановка вопроса от постановки его до войны. Второй вопрос следующий: могут ли пролетарские государства

196 исходя из стратегической целесообразности для всего пролетариата, заключать военные союзы с буржуазными государствами? Здесь нет принципиального различия между займом и военным союзом, и я утверждаю, что мы уже настолько выросли, что можем заключить военный союз с буржуазией одной страны, чтобы с ее помощью раздавить буржуазию другой страны. Всегда можно учесть, каковы будут последствия при том или ином соотношении сил. Это — вопрос исключительно стратегически-тактической целесообразности. Так это и нужно изобразить в программе.

При такой форме обороны и военного союза с буржуазными государствами — обязанность товарищей в каждой стране содействовать победе подобного блока. Если же в дальнейшем буржуазия такой союзной страны сама окажется побежденной, то возникнут другие задачи (смех). Но я не обязан излагать их здесь; вы легко сами поймете их.

Затем мы должны оговорить еще один тактический вопрос: право на красную интервенцию. Этот вопрос является пробным камнем для всех коммунистических партий. Повсюду раздаются крики о красном милитаризме. Мы должны установить в программе, что каждое пролетарское государство имеет право на красную интервенцию. (Радек с места: «Ты шеф полка, и поэтому ты говоришь так!») (смех).

В «Коммунистическом Манифесте» сказано, что пролетариат должен завоевать весь мир, но ведь этого не сделаешь же движением пальца (смех). Тут необходимы штыки и винтовки. Да, распространение Красной армии является распространением социализма, пролетарской власти, революции. На этом основывается право красной интервенции при таких особых условиях, когда она только чисто-технически облегчает осуществление социализма.

Этим я закончил рассмотрение отдельных вопросов и перехожу к общему построению программы, в особенности к ее архитектонике — я буду здесь по возможности краток. Я считаю, что программы национальных партий должны состоять, по крайней мере, из двух частей. Во-первых, общая часть, одинаковая для всех партий, должна содержаться в партийной книжке каждого члена партии каждой страны. Во-вторых, в программу должна войти национальная часть, которая освещает специфические требования рабочего движения данной страны. И затем, в-третьих,— хотя это собственно не является частью программы,— так-наз., программа действий, освещающая чисто тактические вопросы, которая может меняться в любой момент, хотя бы через каждые две недели (смех). Некоторые товарищи утверждают, что тактические вопросы, как, например, изъятие реальных ценностей в Германии, тактика единого фронта или вопрос о рабочем правительстве также должны быть разре-

197 щены в программе. Тов. Варга говорит, что, кто протестует против этого, тот обнаруживает трусость мысли (Радек с места: «Совершенно верно!»). Но я утверждаю, что стремление раз навсегда установить эти вопросы является не чем иным, как выражением оппортунистических наклонностей некоторых товарищей (смех). Вопросы и лозунги, подобные единому фронту, рабочему правительству, изъятию реальных ценностей, основаны на чрезвычайно текущем базисе. Этот базис заключается в некоторой подавленности рабочего движения. И вот эти товарищи хотят программно утвердить состояние обороны, в котором находится пролетариат, тем самым делая невозможным наступление. Я буду бороться против этого всеми мерами. Мы никогда не позволим вносить такие пункты в программу (возглас Радека: «Кто это мы?»). Мы, т.-е. все лучшие элементы Коммунистического Интернационала (смех, аплодисменты).

Я думаю, товарищи, что в теоретической части должны быть следующие подразделения: прежде всего общая характеристика капитализма, эта часть будет особенно необходима для колониальных народов. Затем мы должны внести в нее анализ империализма и разложения капитализма и, наконец, анализ эпохи социалистической революции.

Во вторую часть программы мы должны включить краткий набросок коммунистического общества. Я полагаю, что следует дать в программе описание коммунистического общества, указав, в чем сущность коммунизма и в чем заключается разница между различными переходными фазами.

Третья часть должна толковать о свержении буржуазии и о борьбе пролетариата за власть.

Четвертая часть должна быть посвящена общим стратегическим вопросам, но не таким, как о рабочем правительстве, а более основным, как, напр., отношение к социал-демократии и к профсоюзам, ибо эти стратегические проблемы не носят временного характера и их вполне можно зафиксировать в программе.

Что касается национальной части, то ее освещение не входит в мои задачи. Здесь необходимо специальное исследование для каждой страны в отдельности.

Товарищи, я хотел бы сделать еще несколько критических замечаний о заявлениях — между прочим и письменных — и о статьях некоторых товарищей.

В области прений по интересующему нас вопросу у нас имеются следующие документы:

1. Отчет о прениях на первом заседании Программной комиссии, который был роздан всем партиям.

2. Отзыв Итальянского ЦК на этот счет.

3. Несколько статей тов. Варги.

4. Статья тов. Рудаша.

5. Статья тов. Раппопорта.

198

6. Проект Германской партии.

7. Проект Болгарской партии.

8. Мой собственный проект.

Что касается первого документа, то в нем обнаружились две различные точки зрения. Разногласие касается вопроса о том, должны ли мы зафиксировать в программе такие тактические вопросы, как вопрос о рабочем правительстве. Я отстаиваю одну из этих точек зрения.

Итальянский ЦК откликнулся на прения в Программной комиссии письмом, в котором он становится на мою точку зрения, но при этом он пользуется довольно странной мотивировкой: он заявляет, что эти вопросы нельзя зафиксировать в программе, потому что невозможно навязать национальным партиям определенное credo.

Следовательно, Итальянский ЦК отстаивает мою точку зрения не потому, что было бы оппортунизмом, что было бы просто невозможно включить эти вопросы в нашу программу, ибо в этом случае мы должны были бы пересматривать ее каждые две недели, а лишь потому, что Интернационал не может навязывать национальным партиям свое credo.

Я премного благодарен итальянским товарищам за то, что они разделяют мою точку зрения. Но за их странную мотивировку я им никакой благодарности выразить не могу.

Теперь перейдем к статьям тов. Варги. Тов. Варга — большой храбрец. И на этом основании он считает возможным называть трусами всех тех, кто не согласен с его точкой зрения. Я уже сказал, что его храбрость носит несколько оппортунистический характер и что наша трусость заключается именно в боязни стать оппортунистами. Да, вот что означает наша трусость — мы боимся превратиться в оппортунистов. А Варга не такой трус, чтобы этого бояться. В этом-то и заключается разница между ними и нами.

Далее Варга требует, чтобы была дана характеристика всех стран в период разложения. Вообще, он хотел бы вместо программы дать всеобщую энциклопедию общественных наук со всеми необходимыми приложениями. Дать характеристику всех стран и зафиксировать ее в программе было бы, по моему мнению, очень рискованно. В отдельных странах могут очень быстро произойти перемены: если, например, в Германии восторжествует революция, то все мировое положение немедленно примет совершенно иной облик. Поэтому я считаю нецелесообразным давать конкретную характеристику отдельных стран, нецелесообразным, во-первых, ввиду возможности быстрых перемен, во-вторых, ввиду того, что если мы слишком растянем нашу программу, то ни один рабочий никогда не удосужится ее прочесть.

Что касается статьи тов. Шмераля, то я различаю в ней два основных его желания. Он требует в своей статье, с одной

199 стороны, чтобы мы полностью использовали уроки русской революции, и ставит совершенно правильно вопрос о соотношении между различными отраслями и формами производства и различными социальными слоями, а также, одновременно, и вопрос о нашем к ним отношении. В этой постановке вопроса он совершенно прав, но неправ он тогда, когда, совместно с Варга и Радеком, требует, чтобы в программе были зафиксированы такие вопросы, как вопрос о рабочем правительстве, открытом письме и т. д.

Со статьей тов. Рудапа я в общем и целом согласен.

Что касается статьи тов. Раппопорта, то я при всем своем желании не мог в ней найти абсолютно никакой мысли.

Относительно программы нашей братской Германской партии я хотел бы сделать следующие общие замечания. Программа имеет, по моему мнению, следующие недостатки:

1. Она написана слишком мудрено.

2. Она носит слишком конкретно описательный характер.

Там есть, например, длинный параграф о различных конкретных предметах, о последствиях Версальского мира и т. д., и т. д., т.-е. о предметах, которым, по-моему, совершенно не место в программе. Эта описательная и конкретно-историческая сторона германского проекта обусловливает также и его растянутость. Это — не программа, а очень большой, всеобъемлющий манифест. Таково мое впечатление. Многие места изложены блестяще, а также очень хороши и в теоретическом отношении.

1. Проект составлен слишком на европейский лад — германские товарищи это ведь сами признают — и, по-моему, слишком выдвигает германскую и вообще среднеевропейскую точку зрения.

2. Последний недостаток германской программы, суммирующий все остальные, состоит в том, что она слишком растянута. Она не содержит необходимого общего анализа капитала, она не содержит не менее необходимого общего описания коммунизма и все же она очень и очень длинна.

Что касается б о л г а р с к о й программы, то я должен заметить следующее.

Некоторые ее места, составленные также в слишком конкретно-описательном тоне, не отвечают требованиям, которые мы предъявляем к программе. Они могли бы служить комментарием к программе.

Самое построение программы тоже не совсем удачно, так как заметно некоторое смешение архитектурных стилей в постановке балканских и общих вопросов. Относительно одного ее места я должен сделать особое замечание. Это то место, где болгарские товарищи касаются роли партии. В конце этого параграфа речь идет даже о вооруженном восстании. Они говорят: мы идем от массовых выступлений, сопровождаемых

200 стачками, к вооруженному восстанию. Конечно, это очень революционно. Но там, где вообще говорится о роли партии, там, по моему мнению, излишне подчеркивается парламентская деятельность партии. Вопрос об отношении между внепарламентской и парламентской деятельностью изложен не совсем удачно, даже если посмотреть на этот вопрос с точки зрения потраченной на его изложение бумаги, и я полагаю, что в данном случае было бы лучше внести кое-какие исправления.

В заключение еще одно краткое замечание: если требования партии, столь пространно изложенные в болгарской программе, предназначены для всех, входящих в Интернационал, партий, то их слишком много. Если же они предназначены исключительно для партий балканских государств, то тогда в программе отсутствуют требования, необходимые с точки зрения Интернационала. В этом отношении также следует, по моему мнению, внести кое-какие поправки.

Я, конечно, не стану навязывать свой собственный «товар» (смех). Это само собой понятно. Но я все же прошу товарищей несколько обсудить эти вопросы, в особенности, провести возможно более широкую обработку многих частей этой программы после Конгресса.

Я заканчиваю мой затянувшийся доклад выражением надежды, что результатом V Конгресса будет хорошая и подлинно революционная программа, выдержанная в духе ортодоксального марксизма. (Шумные аплодисменты.)

2. Доклад тов. Тальгеймера.​

(18 ноября 1922 г.).

Товарищи, перед вами четыре разных проекта программы: проект товарища Бухарина, болгарская программа, германская программа и, наконец, программа действий, составленная Итальянской партией. Я отнюдь не считаю своей задачей восхвалять перед вами германский проект со всеми его конкретными подробностями. Я далек от мысли утверждать, что он безусловно лучше остальных проектов. Наш проект — только предварительный набросок, нуждающийся в исправлении и дополнении как со стороны формы, так и со стороны содержания. Я утверждаю, однако, что то же самое можно сказать и о всех предложенных нам проектах. Все эти проекты в нынешнем своем виде могут послужить лишь основой для окончательной формулировки и обсуждения их в международном масштабе. По моему мнению, окончательная формулировка их должна явиться результатом коллективного труда. Я вполне согласен с товарищем Бухариным в том, что окончательная

201 программа может быть принята лишь следующим Конгрессом. В данный момент мы можем лишь начать и подготовить окончательную выработку ее. Для этого, однако, необходимо вкратце, но в то же время вполне определенно выявить все спорные вопросы, поскольку таковые существуют. Этому делу и будет посвящена главная часть моей речи. Я не буду повторять блестящей аргументации товарища Бухарина и доказывать теоретическую и программную несостоятельность II и 2½-го Интернационалов. Я собираюсь лишь слегка коснуться этого вопроса и сделать несколько небольших, но характерных дополнений.

Прежде всего, мне хочется указать, что в своей работе по вопросу о программе Каутский доходит до отказа даже от наиболее существенных основ марксистского понимания капиталистической экономики. Характерным в этом отношении является его взгляд, что производство прибавочной стоимости является конечной целью и регулирующим законом капитализма. И вот Каутский неожиданно начинает развивать мысль, что капитализм направляется нуждами потребления. Я полагаю, что трудно представить себе более полную, основательную и окончательную капитуляцию перед буржуазной экономикой, чем эта.

Затем мне хотелось бы еще в нескольких словах остановиться на тех предложениях, которые Каутский делает для социалистической экономики. Эти предложения проникнуты духом реформистского социализма. Товарищ Бухарин совершенно правильно отметил, что мы отличаемся от Каутского вовсе не различным представлением о темпе перехода от капитализма к социализму. Напротив, сущность расхождения заключается в нашем убеждении, что этот переход начинается лишь после завоевания политической власти, тогда как Каутский полагает, что достичь всего этого можно и до завоевания политической власти или даже помимо завоевания ее.

Что же, по всем этим вопросам Каутский ныне вполне «доревизовался» до Бернштейна! На тот путь реформизма, которым пошел Бернштейн, ныне становится и Каутский, утверждая при этом, что это и есть подлинный марксизм. Я не стану освещать все это с теоретической точки зрения, а перейду к практике. Каковы же предложения Каутского? Это, во-первых, достаточно известный путь муниципального социализма и, во-вторых, путь гильдейского социализма, этого нового, привозного товара. Каутский, выступающий во всех своих писаниях в качестве исключительно трезвого теоретика, в данном случае совершает ряд фантастических глупостей. И все это делается с целью доказать истинность его, якобы новых, а в действительности столь старых бернштейновских тезисов! Возьмем, например, гильдейский социализм. По-

202 следний полагает, что профсоюзы и без завоевания политической власти могут шаг за шагом осуществить социализм; они могут его осуществить, так сказать, за спиной капиталистического общества. Следует однако, несколько присмотреться к положению профсоюзов, особенно к их финансовому положению при разрушающемся капиталистическом хозяйстве, чтобы понять, что это — чистейшая фантазия. От профсоюзов, лишь с величайшим трудом сохраняющих свой стачечный, свой боевой фонд, нельзя ожидать, чтобы они за спиною капитализма осуществляли социализм.

Вторым излюбленным коньком реформистов является коммунальный социализм, коммунализация. Человек, мало-мальски знакомый с положением вещей на Западе, знает, что одной из наиболее характерных черт этого положения является полнейшее банкротство не только государственных, но и местных финансов. Всякий знает, что для общин вопрос стоит следующим образом: не переход к социализму по собственному почину, а защита муниципальных учреждений против попыток капиталистов передать их в частные руки.

Наконец, третье замечание. С целью сделать этот переход к социализму возможно более безболезненным, было предложено выкупить капиталистическую собственность за соответствующее вознаграждение. Всем вам известно, что Маркс однажды высказался за возможность платного выкупа земельной собственности английских помещиков. При этом, однако, он совершенно не имел в виду, что это достижимо до завоевания политической власти. Он полагал, что итти по этому пути возможно лишь после завоевания политической власти. Что же мы видим в этом отношении в большей части Европы? Предположим, что власть завоевана и что остается лишь выкупить у капиталистов их имущество. Всякий знает, что одной из первых предпосылок социалистического строительства является ликвидация тяжелого бремени задолженности, лежащего на народном хозяйстве. В наши дни этот безболезненный метод выкупа капиталистического имущества — совершенно такая же утопия, как и представление Каутского о гильдейском и муниципальном социализме.

Затем я считаю необходимым обратить ваше внимание на одну из особенных красот теории Каутского, имеющую крупный интерес именно в настоящее время. Это — вопрос, с одной стороны, о государственной бюрократии, с другой — о государственном капитализме или государственном социализме в понимании Каутского. По мнению Каутского, существует всего лишь два государства, где бюрократия играет крупную роль. Первое государство — Франция, эта «республика без республиканцев». Второе, по мнению Каутского,— Советская Россия. Повидимому, в Германии демократия осуществлена в столь полном размере, что государственная бюрократия бесследно

203 исчезла! Практическим последствием этого явилось то обстоятельство, что в Германии и в других буржуазно-демократических государствах социал-демократы оставляют бюрократию в полном покое и неприкосновенности. Политическая практика социал-демократов сводится к тому, что к буржуазным чиновникам прибавляется целый ряд чиновников — социал-демократов.

И вдруг, совершенно неожиданно, Каутский делает как раз противоположное открытие. При рассмотрении вопроса о государственном социализме и государственном капитализме он вдруг замечает, что государственная бюрократия все еще продолжает существовать и что она совершенно неспособна взять руководство капиталистическими предприятиями в свои руки. Она консервативна и мало подвижна. Сделать это может только капиталистическая бюрократия; только она может взять эти предприятия в свои руки.

Посмотрим, что это значит в применении к Германии или какой-либо другой стране. Это означает совместную работу рука об руку со Стиннесом и его молодцами. Это значит, рекомендовать бюрократов из кружка Стиннеса в качестве лиц, коим надлежит провести социализацию в жизнь. Каутский уже раньше, еще до фактического слияния II и 2½ Интернационалов, еще до объединения Герм. Нез. Парг. и Герм. Соц. Пар. благословил эту комбинацию, подведя под нее прочный теоретический фундамент. И если ныне в Германии создается правительство Стиннеса при участии социал-демократов, если это правительство собирается передать частному капиталу государственные предприятия, то следует помнить, что на все это также имеется теоретическое благословение Каутского.

Мне хотелось коснуться этих вопросов потому, что они мне кажутся особенно злободневными и особенно ярко освещающими теоретическую капитуляцию II и 2½ Интернационалов.

Я позволю себе в связи с этим обратить ваше внимание на следующее обстоятельство: исторически дело обстоит так, что спор с этими германскими и прочими эпигонами марксизма начался в недрах II-го Интернационала сразу же после первой русской революции. Исходной точкой были тогда дебаты о массовой забастовке. Впоследствии плоскость спора расширилась. Главным предметом спора стали теоретические дебаты о сущности империализма и, в связи с этим, политические вопросы, связанные с разоружением. В этой именно области произошли первые теоретические столкновения в Германии, в этой именно области был заложен, с одной стороны, фундамент марксистского центра, превратившегося сперва в Герман. Нез. Парг. и ныне составляющий объединенную Герм. Соц. Парг., с другой — фундамент для Герм. Ком. Парг. Теперь, товарищи, еще одно замечание. Мне хочется подчеркнуть сказанное Бухариным о теоретической капитуляции в той ее форме, которая нашла

204 свое выражение в программах II и 2½ Интернационалов и особенно в Герлицкой программе. Бухарин подчеркнул, что ликвидация теории обнищания, теории кризисов и т. п. изложена в одной книге, предназначенной для молодежи. Но все это еще определеннее и резче высказано в комментариях к Герлицкой программе. Кампфмейер, Бернштейн, Штамффер — все они резко подчеркивают эту ликвидацию.

Перейдем теперь к спорным вопросам. Я коснусь, главным образом, следующих вопросов:

1. Основная часть, теоретическое обоснование империализма в связи с теорией накопления.

2. Вопрос, который я считаю наиболее важным при разработке как общей программы, так и программ отдельных партий. Это — вопрос о переходных мероприятиях, о временных требованиях до завоевания власти.

3. Краткие замечания об экономических мероприятиях переходного времени после завоевания власти, например, военный коммунизм и НЭП.

4. Выработка и форма программы.

Я тут же перехожу к первому пункту — к теоретическому обоснованию империализма. Разумеется, не может быть и речи, чтобы по этому вопросу у нас здесь возникли подробные теоретические дебаты. Для меня важна, главным образом, ясная постановка вопроса. Для меня важно, чтобы было положено начало теоретической дискуссии, представляющейся мне совершенно необходимой. Ясно, что все эти вопросы могут быть разрешены лишь при том условии, если они предварительно получат достаточное теоретическое освещение в печати и иным путем. Я стремлюсь к точной и ясной постановке вопроса и хочу подчеркнуть его практическое, теоретическое и программное значение. Я уже указывал, что программно-теоретические и тактические разногласия начались в старой германской социал-демократии как раз в связи с теоретическим вопросом о сущности империализма. Наибольшее значение в данном случае имели два вопроса. Главный вопрос: является ли империализм неизбежным фазисом капиталистического развития, неизбежным с точки зрения капитализма? Второй вопрос сводился к теоретическому обоснованию этой неизбежности. Этот вопрос был в Германии главным пунктом расхождения между марксистской левой и марксистским центром. Основным пунктом спора в данном случае, видимо, является следующее: империализм с экономической точки зрения есть проблема накопления, роста капитала или, что то же, расширенного воспроизводства. Это расширенное воспроизводство, этот рост капитала, это распространение капитала на некапиталистические области составляет исторический факт, факт, берущий свое начало не только со времен империализма, но еще со времен зарождения

205 капитализма, как такового. С момента зарождения капитализма начались колониальные войны, колониальные завоевания, борьба за рынки и т. д.

И мы, анализируя сущность империализма, должны помнить, что имеем здесь дело не с одним только фактом колониального расширения, капиталистической экспансии. Мы имеем также дело с особой формой нынешней экспансии, экспансии в условиях империализма. Эту особую форму экспансии, эти особые условия, при которых капиталистическая экспансия вступает в эпоху империализма, Роза Люксембург определила следующим образом:

«В век империализма мы имеем, прежде всего, дело с борьбой за остатки некапиталистических областей, борьбой за их перераспределение и, в связи с этим, с расширением капиталистического и политического базиса».

Факты эти давно уже общеизвестны и общепризнаны. Речь идет только об объяснении этих фактов и о разрешении вопроса, является ли эта эпоха империализма с ее катастрофами и кризисами исторической случайностью или же необходимостью? С этим связана политическая сторона вопроса: возможно ли от этой эпохи империализма вернуться вспять, возможно ли повернуть колесо истории в сторону манчестерства, к эпохе либерального капитализма, свободной торговли, всеобщего мира и пацифизма, или же перед нами открывается только один путь — вперед к революционному преодолению этой эпохи империализма существует один только выход: — социализм? Ответом на этот вопрос определяется наша политическая тактика.

Если я предположу, что империализм является воплощением интересов всего лишь одной части буржуазии, и что общие интересы буржуазии вполне уживаются с методами манчестерства,— какие из этого придется извлечь выводы тактического характера? Из этого вытекает возможность создания коалиции с одной частью буржуазии против другой. Такой ответ не что иное, как программно-теоретический фундамент под коалиционную политику. Противоположный ответ естественно приведет и к противоположным выводам.

В чисто теоретическом отношении вопрос приобретает следующую форму: возможна ли неограниченная экспансия капитала, возможно ли неограниченное накопление в пределах капитализма или же, быть может, сам капитализм ставит этому накоплению известный предел? Еще проще это можно выразить следующим образом: имеет ли капитализм возможность неограниченно расти, неограниченно расширяться, или же для этого расширения, для этого роста существуют непреложные теоретические преграды? Учению, развивавшему теорию накопления, ставилось в упрек, что оно до известной степени смахивает на фатализм, что оно сосредоточивает все

206 свое внимание на том моменте, когда капитализм чисто-механически рухнет. Этот момент, когда капитализм не найдет больше места для своего расширения, когда он чисто-механически рухнет, есть чисто-мысленный предел или, как сказали бы математики, предельная величина. Гораздо важнее нечто другое. Важно, что капитализм в империалистическом фазисе своем вынужден обострять классовые противоречия, что он вынужден пройти через самые тяжелые политические и социально-политические катастрофы. Из этого вытекает, что решающую роль при гибели капитализма сыграет период тягчайших кризисов, к которым приводит империализм.

Для подтверждения этой мысли я вынужден привести соответствующее мнение Розы Люксембург. В своем сочинении, направленном против критиков теории накопления, она говорит:

«В чисто-капиталистической среде накопление невозможно. Поэтому капитал с первых дней своего существования стремится к расширению своего влияния на некапиталистические страны и слои населения; отсюда разорение ремесленников и крестьян, пролетаризация средних слоев населения, колониальная политика, стремление к открытию новых рынков и отлив капитала. Испокон века существование и развитие капитализма требовали непрекращающегося распространения его на новые страны, на новые области производства. Но эта экспансия в своем стремлении завоевать весь мир приводит к столкновению между капиталом и докапиталистическими общественными формами. Это вызывает применение насилия, войны, революции; короче говоря, это приводит к катастрофе — этой жизненной стихии капитализма от колыбели до могилы».

Затем Роза Люксембург спрашивает: «Должен ли капитализм дойти до этого объективного предела своего»? Она спрашивает: «Наступит ли этот момент в самом деле»? На эти вопросы она дает следующий ответ:

«Правда, это только теоретическая фикция. Это — фикция именно потому, что накопление капитала — процесс не только экономический, но и политический.

Империализм в такой же мере исторический метод для продления существования капитала, сколько и вернейшее средство к тому, чтобы кратчайшим путем поставить его существованию объективный предел. Этим еще не сказано, что эта предельная точка будет непременно достигнута. Уже самое стремление к этой конечной цели капиталистического развития выливается в такие формы, которые превращают последний фазис капиталистического развития в период катастроф». («Накопление капитала», стр. 425).

207 Затем Роза Люксембург поясняет эту мысль: «Чем насильственнее действует мировой капитал при помощи милитаризма, чем беспощаднее он уничтожает некапиталистические слои населения в собственной стране; чем быстрее он ухудшает условия существования рабочего класса, тем быстрее история капиталистического накопления превращается на мировой арене в нескончаемую цепь политических и социальных катастроф и конвульсий, которые на-ряду с периодическими хозяйственными катастрофами, в виде кризисов, делают продолжение накопления невозможным и восстание международного рабочего класса против власти капитала неизбежным, даже в том случае, если капитализм в экономическом отношении не дошел до своих естественных, им самим созданных, пределов». (Там же стр. 445). Это одна сторона. Теперь, товарищи, я в нескольких словах коснусь оборотной стороны медали. Я перейду к тем, кто с самого начала резко боролся с этой теорией. Гильфердинг, вкратце повторивший в своем «Финансовом капитале» эту схему Маркса, утверждает, что капитализм способен неограниченно расширяться. Я не желаю обойти главу австрийской школы и потому указываю на Бауэра, развившего крайне странную теорию. Он утверждает, что капиталистический рост до известной степени регулируется ростом населения, в частности, рабочего населения. Такая точка зрения — прямое извращение марксовской теории населения, ибо Маркс утверждает как раз противоположное. Я собираюсь теперь на некоторых примерах показать вам политические последствия такого рода взглядов. При этом я должен подчеркнуть, что имеется целый ряд лиц, отклонивших теорию накопления и все же не сделавших из этого соответствующих политических выводов. Это нисколько не усиливает их аргументацию, но зато свидетельствует об от сутствии у них последовательности. Итак, я привожу здесь мнение тех, которые из этой теоретической отправной точки сделали должные логические выводы. Прежде всего Каутский. Эта тема им беспрерывно трактовалась с 1912 по 1920 год. 26 апреля 1912 года Каутский писал в «Neue Zeit». «Эти лихорадочные вооружения имеют свои экономические причины, но они не основаны на экономической необходимости». Неправда ли, это весьма примечательная, я бы даже сказал, схоластическая «тонкость». «Прекращение этих лихорадочных вооружений отнюдь нельзя считать экономически невозможным».

208 Это дает вам ключ к теории, обусловившей позицию Герм. Нез. Пар. и Каутского во время войны.

В таком же духе высказался Бернштейн на Хемницком партейтаге в 1912 году. Весьма любопытно, что оба эти анти-пода сошлись в этом пункте еще в 1912 году. На Хемницком партейтаге Бернштейн развил следующие соображения:

«Я могу многое возразить на утверждение, будто то, чего мы ныне требуем, т.-е. разоружение, является утопией и чем-то реакционным. Это неверно... Всемирная история часто шла неверными путями».

Это напоминает нам анекдот об офицере, который, увидев летящего голубя, воскликнул: «Смотрите, голубь летит неправильно!»

«Мы совершенно сознательно стремимся вмешаться в этот процесс. Наш лозунг гласит: «На земле, мир, и в человекех благоволение».

По части благоволения Каутский и Бернштейн сошлись, видимо, еще в 1912 году.

Теперь о Гильфердинге во время войны. У меня имеется небольшая выдержка из статьи, написанной Гильфердингом в это время, т.-е. в ноябре — декабре 1916 года. Она озаглавлена: «Теория катастрофы. Взаимность и насилие, как методы торговой политики». Вот некоторые небольшие цитаты:

«Капитализм возможен и в том случае, когда весь мир в капиталистическом отношении развит приблизительно одинаково, между тем, как империализм предполагает наличие значительных экономических различий».

Далее:

«Рабочий класс может защищать лишь торговую политику, основанную на взаимности».

Наконец:

«Таким образом, свободная торговля, в качестве противовеса империалистической торговой политике и самому империализму, становится неизбежным боевым лозунгом пролетариата».

Далее:

«С этой точки зрения колониальная политика утрачивает свое значение. Становится безразличным, кому принадлежат колонии в политическом отношении. Развитие английской колониальной державы принесло большие экономические выгоды всем остальным народам, ибо они были избавлены от расходов, связанных с приобретением и развитием колоний».

Что скрывается за этим?

За этим скрывается, полагаю, мысль только что нами упомянутая, мысль о возможности преодоления империализма

209 путем возврата к свободной торговле и вытекающие из этого теоретические выводы. Рабочий класс должен во время борьбы за социализм глядеть не вперед, а назад. Рабочие должны объединиться с соответствующими слоями буржуазии.

Завершением всего, товарищи, была статья Гильфердинга, напечатанная им 1 января 1922 года. В этой статье он доказывает, что эпоха империалистических противоречий пришла к концу, что отныне начинается время великой империалистической гармонии. Неправда ли, с 1919 года Гильфердинг развивается вполне последовательно! Гильфердинг тогда заявил:

«Капиталистическое хозяйство знает два способа увеличения прибыли: конкуренцию и соглашение. По мере развития капитализма соглашение все более вытесняет конкуренцию. То же самое можно сказать о международной политике капиталистических государств... Результатом последней войны явилось образование двух могущественных центров, господствующих над всеми остальными. Вместе с тем эта война доказала всю гибельность войны. Чтобы достичь известных успехов, нужно изменить методы: на место борьбы нужно поставить соглашение».

Соглашение — вот совет, который Гильфердинг преподал капиталистам в 1922 году на основании своего анализа мирового положения.

Товарищи, вопрос теоретического объяснения империализма разрешается, однако, не только в Германии, но и в России. Я просил бы именно русских товарищей обратить на это внимание. Именно легальный марксизм, представленный в то время Туган-Барановскими, Струве и Булгаковыми, защищал тогда теорию, что возможности капиталистического накопления неограничены. Я хочу лишь в нескольких словах коснуться корней этой теории. Нарождавшиеся тогда в России марксисты хотели доказать народникам, что в России капиталистическое развитие возможно и необходимо. И что же? Указанным марксистам удалось это доказать, но вместе с тем они доказали и кое-что лишнее. («Ленин тоже»?) Да, Ленин тоже! Они доказывали, что капитализм неограничен и вечен. Тем самым они дали теоретическое доказательство невозможности социализма. И вот здесь, товарищи, намечается аналогия с Германией. Туган-Барановский, Струве и Булгаков — все они кончили свою деятельность в лагере буржуазии. Правда, имеются и другие случаи, но я утверждаю, что они объясняются теоретической непоследовательностью.

Я обсуждаю этот вопрос столь подробно, ибо утверждаю, что здесь речь идет не о второстепенном, а центральном пункте теории. Критика, направленная в Германии и Австрии австро-

210 марксистами против этой теории, по моему, должна считаться опровергнутой, и те товарищи, которые отвергают эту теорию,— имеется целый ряд русских товарищей, отвергающих ее,— обязаны занять в этом вопросе определенную теоретическую позицию. Не сейчас, не здесь, но они обязаны это сделать.

Теперь я перехожу к тому вопросу, который при составлении нашей общей программы и программ отдельных партий имеет решающее значение: к вопросу, по которому я резко расходуюсь с тов. Бухариным. Это — вопрос о требованиях переходного времени, о частичных требованиях, о программе-минимум. Товарищ Бухарин полагает, что эти конкретные требования переходного времени, эти частичные требования следует отделить от основной программы. Для них он приготовил отдельный кабинет, на дверях которого красуется надпись: «программа действий». В этом кабинете разрешается всячески грешить. (Бухарин с места: «Но доступ в этот кабинет всем открыт!»). Вы говорите, что доступ всем открыт. Хорошо, в таком случае мы откроем двери и посмотрим, что происходит в этом кабинете: творится ли там допустимое с программной точки зрения. (Возглас: «Что вы считаете допустимым?») Об этом именно и идет речь. У нас в Германии также делались возражения против включения в программу временных требований, предназначенных для периода, предшествующего завоеванию власти. В этом у нас,— подобно тому, как это делает тов. Бухарин,— усматривали особую опасность оппортунизма. Поэтому нам надлежит особенно внимательно рассмотреть вопрос, насколько тактические принципы отделимы от остальных принципов и целей. Я должен оговориться, что при этом имею в виду не конкретные принципы, не конкретные требования дня, а тактические принципы. И я утверждаю, что, отделяя друг от друга тактику, принципы и цели, мы совершаем крупную ошибку и сохраняем ту опасность, которую хотим устранить (Возгласы немецкой делегации: «Совершенно верно»). Следует только присмотреться к истории II Интернационала, присмотреться к той стадии разложения, которую он переживает, чтобы убедиться, что именно это отделение тактических принципов от целей обусловило переход его в ряды оппортунистов. С чего началось все это дело в Германии? С дебатов между Бернштейном и Каутским по вопросам тактики. Конечная цель оставалась одна и та же. Далее, если мы сейчас пожелаем определить разницу между коммунистами и реформистами, то нам придется сказать: у нас разные конечные цели; мы стремимся к социализму и коммунизму, а они — нет. Как же мы докажем это утверждение? Мы докажем его следующим образом: у нас разная тактика; эти люди идут иным путем. В этом ведь главный аргумент. Итак, я утверждаю: специфическая разница между нами и реформистами заключается не в том, что мы отсылаем ваши ча-

211 стичные, переходные — и как вы их там ни называйте — требования в отдельный кабинет и вытесняем их из нашей программы. Нет, разница заключается в том, что мы приводим наши переходные требования и переходные лозунги в теснейшую связь с нашими принципами и целями. Разумеется, эта связь сама по себе не дает еще достаточных гарантий; ведь и хорошо составленная карта не всегда гарантирует вам, что вы найдете правильный путь. Товарищ Ленин недавно заявил, что Россия прежде всего должна научиться читать и писать. Мне кажется, что эти слова, может быть, в несколько ином смысле относятся и к коммунистическим партиям Запада: мы должны научиться читать книгу действительной жизни! В этом наша главнейшая задача. Итак, я утверждаю, что опасность оппортунизма находится совсем не там, где чует ее товарищ Бухарин. Напротив, эта опасность сторожит нас на пути, ведущем от данной исходной точки к социализму, к диктатуре пролетариата. Оставляя значительную часть этого пути без должного освещения, мы рискуем в темноте (возгласы: «Бухарин!») совершить множество ошибок. Особенно заинтересовало меня то, что Бухарин сказал о проекте Итальянской Коммунистической партии. Итальянская партия пишет, что она против переходных требований, ибо из этих требований не следует делать политического credo.

Существует целый ряд таких переходных требований и мероприятий, которые должны превратиться в credo. Это мы должны потребовать от отдельных партий.

Товарищи, вопрос об этих переходных требованиях и о программе-минимум далеко не новый. В России эта борьба однажды уже была проведена, и я полагаю, что не безынтересно привести относящиеся сюда документы. Это было осенью 1917 года, когда здесь, в России, обсуждался вопрос о программе русской партии. Тогда возник вопрос: следует ли русской партии, стоящей непосредственно перед завоеванием власти — положение к тому времени определилось уже с достаточной ясностью — сохранить лишь программу-максимум, отказавшись от программы-минимум. Я полагаю, что крайне важно привести мнение, высказанное тогда тов. Лениным. Вы извините меня, если цитата окажется несколько длинней. Итак, тов. Ленин сказал тогда:

«Поистине вся наша программа была бы только жалким клочком бумаги, если б она не была в состоянии помочь нам во всех случайностях и перипетиях нашей борьбы. При этом я имею в виду помощь, связанную с соблюдением программы, а не с несоблюдением ее. Коль скоро наша программа является формулировкой исторического развития общества от капитализма к социализму, то она, очевидно, должна в общих чертах формулировать и все переходные фазисы этого развития, т.-е. она

212 должна всегда указывать пролетариату соответствующую линию поведения в духе приближения к социализму. Из этого следует, что в жизни пролетариата вообще не должно быть таких моментов, когда он вынужден покинуть свою программу или когда эта программа покинет его.

Из этого следует практический вывод, что не должно быть такого момента, когда пролетариат, поставленный ходом событий у власти, не смог бы или не обязан был бы принять известные меры для осуществления своей программы, принять известные переходные меры в духе социализма. За утверждением, будто в какой-либо момент политического господства пролетариата социалистическая программа может оказаться совершенно непригодной, не давать никаких указаний для своего осуществления, бессознательно скрывается другое утверждение, утверждение, что социалистическая программа вообще никогда не может быть осуществлена.

... От общей или принципиальной части программы мы переходим к программе-минимум.

Здесь мы сразу же натыкаемся на, казалось бы, «весьма левое» и вместе с тем совершенно неудовлетворительное предложение товарищей Бухарина и В. Смирнова, рекомендующих совершенно устранить программу-минимум. По их словам, деление программы на программу-минимум и программу-максимум «устарело» и бесполезно; речь, дескать, идет о переходе к социализму. Никакой программы-минимум не надо, а требуется лишь программа переходных мероприятий на пути к социализму.

Таково предложение двух вышеуказанных товарищей, которые, однако, почему-то не решились представить соответствующую программу, хотя задачи и порядок дня ближайшего партийного съезда, предусматривающего пересмотр партийной программы, казалось бы, должны были уяснить товарищам, что они обязаны составить соответствующий проект. Возможно, что авторы этого «мнимо-левого» предложения сами несколько усомнились в своей правоте... Как бы там ни было, следует разобраться в их точке зрения.

Вследствие войны и хозяйственной разрухи, все страны вынуждены перейти от монополистического капитализма к монополистическому государственному капитализму. Таково объективное положение вещей. Однако, в момент революции монополистический государственный капитализм непосредственно переходит в социализм. В эпоху революции нельзя идти вперед, не приближаясь к социализму. Таково объективное положение, созданное

213 войной и революцией. Это было подтверждено нашей апрельской конференцией, выдвинувшей лозунг «Советской республики» (политическая форма диктатуры пролетариата) и национализации банков и трестов (важнейшая мера при переходе к социализму). С этим все большевики вполне согласны, в этом они вполне единодушны. Но товарищи В. Смирнов и Бухарин хотят пойти дальше и совсем откинуть программу-минимум. Поступить так, значило бы действовать вопреки мудрому совету мудрой пословицы, гласящей: «Не хвались, идучи на рать, а хвались, идучи с рати». (Брандлер: «Слушайте, слушайте», смех.)

Мы начинаем борьбу за завоевание политической власти нашей партией. Эта власть, в случае, если нам удастся захватить ее, будет диктатурой пролетариата и беднейших крестьян. Если мы захватим власть, то мы не только не побоимся переступить рамки буржуазного правопорядка, но, напротив, мы определенно, ясно и громогласно заявляем, что переступим эти рамки, что бесстрашно пойдем к социализму и что именно к социализму ведет наш путь. Он ведет через республику Советов, через национализацию банков и трестов, через рабочий контроль и через всеобщую трудовую повинность, через национализацию земли, через конфискацию инвентаря крупных помещиков и т. д., и т. д. В этом смысле мы уже дали программу переходных требований по пути к социализму.

Однако, мы не должны хвастать, «идучи на рать»; мы не должны отказываться от программы минимум, ибо это было бы похоже на пустую похвальбу. («Слушайте, слушайте».) Мы ничего не «требуем от буржуазии»; мы сами осуществим нашу программу, мы не побоимся повседневной работы в рамках буржуазного порядка.

Эта была бы пустая похвальба, ибо сперва надо завоевать власть, а мы еще не завоевали ее. Сперва следует на деле осуществить переходные меры по пути к социализму, следует довести революцию до победы международной социалистической революции. И лишь затем, когда мы вернемся с поля брани, можно будет выбросить программу-минимум, как, ненужный балласт.

Можем ли мы теперь поручиться, что она нам не понадобится. Конечно, не можем; не можем по той простой причине, что мы еще не завоевали власть, не осуществили социализм и не дожили еще даже до начала всемирной социалистической революции.

Следует твердо, смело и неуклонно стремиться к этой цели, но было бы смешно заявлять, что эта цель до-

214 стигнута, когда всем известно, что она еще не достигнута. Отказ от программы-минимум равносилен громогласному заявлению (вернее, похвальбе) будто «мы уже победили». Нет, дорогие товарищи, мы еще не победили».

Теперь позвольте привести еще несколько выдержек, поясняющих вышеизложенное. Я полагаю, что они послужат нам опорной точкой в наших дальнейших дебатах по вопросу о программе. Товарищ Ленин сказал тогда следующее:

«Я не знаю, победим ли мы завтра или несколько позже. — Лично я склоняюсь к тому именно, что мы победим завтра,— я пишу эти строки 6-го октября 1917 года,— и что мы можем опоздать с захватом власти; однако, завтра, все же остается завтра, а не сегодня. — Мы не знаем, как скоро после нашей победы наступит революция на Западе. Мы не знаем, не наступит ли после нашей победы временный период реакции и победы контрреволюции. В этом нет ничего невозможного; поэтому мы после нашей победы возведем тройную линию окопов против такого рода возможности.

«Мы всего этого не знаем и не можем знать. Никто этого не может знать, и поэтому смешно выбрасывать программу-минимум, необходимую до тех пор, пока мы живем в рамках буржуазного общества, пока мы этих рамок не разрушили, пока мы не создали необходимых предпосылок для перехода к социализму, пока мы не победили и не уничтожили нашего врага — буржуазию. Все это наступит и, быть может, наступит скорее, чем это кажется некоторым. Лично я полагаю, что это начнется завтра; однако, пока это завтра еще не наступило.

«Возьмем политическую программу-минимум. Она рассчитана на буржуазную республику. Мы добавляем, что мы не ограничиваемся рамками буржуазной республики и тотчас же начнем борьбу за нечто более высокое — за Советскую республику. Мы обязаны это сделать. С безграничной смелостью и решительностью мы должны птти — и пойдем — к этой новой республике. Однако, программу-минимум ни в коем случае не следует выбрасывать. Ибо, во-первых, у нас еще нет Советской республики, во-вторых, не исключена возможность, что будут сделаны попытки произвести реставрацию (а их следует сначала дождаться и отразить), в-третьих, при переходе от старого к новому, порою возможны «смешанные типы» (на это несколько дней тому назад правильно указал «Рабочий Путь»). Например, возможно одновременное существование республики Советов и Учредительного Собрания. Все это должно быть изжито прежде, чем можно будет выбросить программу-минимум».

215 Под конец тов. Ленин замечает: «То же самое мы видим и в экономической области. Все мы согласны с тем, что боязнь идти к социализму является величайшею подлостью и изменою делу пролетариата. Мы все согласны, что первым, основным шагом на этом пути должны быть такие мероприятия, как национализация банков и трестов. Осуществим сперва эти и подобные им меры, а там уже посмотрим. Тогда станет виднее, ибо практический опыт безмерно увеличит наш кругозор, практический опыт, который в миллион раз ценнее самых лучших программ. Вполне возможно, и даже вероятно, и даже несомненно, что без «смешанного типа» мы в переходное время не обойдемся. Так, например, мы не сможем тотчас же национализировать мелкие предприятия с одним или двумя наемными рабочими. Не сможем мы также поставить их под действительный рабочий контроль. Быть может, их роль будет крайне незначительной, быть может, национализация банков и трестов свяжет их по рукам и ногам. Все это совершенно верно. Однако, для чего нам выбрасывать программу-минимум, пока существуют хотя бы самые незначительные остатки буржуазного общества. Как марксисты, смело приступающие к величайшей в мире революции и вместе с тем трезво учитывающие факты, мы не имеем права выбрасывать программу-минимум. Если мы выбросим ее уже сейчас, то мы тем самым докажем, что мы еще до победы потеряли голову. Но мы не имеем права терять голову ни до победы, ни во время победы, ни после победы: ибо если мы потеряем голову, мы потеряем все». Товарищи, эти слова Ленин написал 6-го октября 1917 г., когда ситуация позволяла ему заявить: «Пролетарская диктатура, наша победа — дело завтрашнего дня. Пока, однако, она не наступила; мы еще живем сегодняшним днем». Товарищи, с точки зрения мирового политического положения, можно и теперь вполне справедливо сказать: торжество мировой революции безусловно наступит не сегодня. Быть может, и не завтра, если понимать это «завтра» так, как его понимал Ленин в 1917 году. С точки зрения мирового политического положения следует сказать: путь, ведущий от нынешнего положения к осуществлению пролетарской диктатуры в мировом масштабе, измеряется годами, быть может, десятилетиями, даже наверное десятилетиями, если принять во внимание не только крупно-капиталистические области, но и остальной мир колониальных полуземледельческих и т. п. стран. Собираясь в столь продолжительный путь, как тот, что предстоит нам, следует воздвигнуть ряд вех, точно определяющих местность. И вот я спрашиваю себя: каковы должны

216 быть эти тактические вехи, эти основные принципы. Главное возражение тов. Бухарина сводилось к утверждению, что мы не можем включать конкретные лозунги дня в нашу общую программу, ибо эти конкретные требования дня весьма преходящи: они могут меняться каждую неделю, каждый месяц. Во-вторых, эти конкретные требования, по его мнению, в разных странах весьма различны. Следовательно, мы не можем их привести к одному знаменателю. На это я отвечаю следующее: ни в общую программу, ни в национальные программы нам незачем включать конкретные требования, разработанные во всех деталях. Но мы должны дать основные тактические указания, тактические принципы; должны дать, так сказать, те методы, из которых все эти отдельные конкретные требования могут быть выведены точно и недвусмысленно.

И вот, товарищи, мне кажется, что в переходный период, помимо таких вопросов, которые во всех странах отличны друг от друга и меняются каждый месяц, каждую неделю, имеется также целый ряд крупных вопросов общего характера, которые необходимо зафиксировать в коммунистической программе, и я говорю: общая программа Коммунистического Интернационала, в которой значительная часть нашего великого пути обозначена попросту белым пятном, такая общая программа будет иметь для западных партий лишь весьма незначительную практическую ценность. (Возгласы германских делегатов: «Совершенно верно!»). В ближайшее время следует обратить главное внимание именно на этот переходный этап, на точное обозначение пути. Я хочу коснуться некоторых вопросов переходного периода, которые, по моему мнению, безусловно должны быть включены в общую коммунистическую программу. Сюда я отнесу вопрос о контроле над производством, о государственном капитализме, директивы о налоговой и финансовой политике отдельных партий. («Совершенно верно!»). Ведь с этими вопросами партиям приходится сталкиваться ежедневно. Их конкретная форма меняется. (Бухарин: «Ах, так!»). Да, меняется, но должны существовать директивы, из которых можно было бы вывести соответствующие практические указания. Возьмем, например, Эрфуртскую программу: она содержит принципы налоговой политики, которые ныне, разумеется, уже устарели. Вы не станете отрицать, тов. Бухарин, что налоговый и финансовый вопросы в отдельных странах, в том числе и в Германии, за все эти годы были весьма различны, и все же общие директивы весьма полезны, важны и необходимы.

Затем, товарищи, вторым важным вопросом переходного периода является отношение к буржуазной демократии. Я нахожу в проекте программы, составленном тов. Бухариным, блестящую критику буржуазной демократии. Но взгляните на Коммунистический Интернационал, как на нечто целое,

217 посмотрите на все его партии, начиная, скажем, с Индии и кончая Советской Россией. Полагаете ли вы, что такая программа достаточна для Коммунистического Интернационала? (Бухарин: «нет!») Она далеко недостаточна. Необходимы руководящие указания, во-первых, по вопросу об отношении коммунистов к демократии в тех странах, где еще нет буржуазной демократии, так как некоторым партиям приходится еще бороться с абсолютистскими и феодальными государственными формами. Во-вторых, мы должны дать руководящие указания по вопросу о тактике коммунистов при таких условиях, когда, как, например, в Германии, встает вопрос о защите республики против покушения со стороны монархистов. В третьих, мы нуждаемся в указаниях по вопросу о тактике коммунистов, когда, подобно ноябрьским дням 1918 г. в Германии, дело идет о сокрушении демократии и провозглашении диктатуры. Я повторяю, что все эти переходные фазисы должны быть указаны лишь в основных чертах, без всяких подробностей. Что это возможно, доказывается Коммунистическим манифестом 1848 года. Загляните, например, в последний отдел его, трактующий об отношении коммунистов к другим партиям, к буржуазной демократии, мелкой буржуазии, и т. д. В немногих кратких словах здесь указывается основная линия поведения. То же самое мы должны найти и в нашей программе. Всякая программа — я пользуюсь здесь выражением Розы Люксембург, которое мне кажется весьма своевременным — должна являться руководством во все важные переходные фазисы. Программа, которая хотя бы для одного из этих фазисов оказывается непригодной, имеет весьма малую политическую ценность.

Вдобавок я нахожу, что тов. Бухарин не был последователен до конца. Если он из своего отрицательного отношения к включению в программу переходных требований сделает должные выводы, то ему придется энергично возражать против болгарской программы и против нашей германской программы. Он этого еще не сделал, но ему безусловно придется это сделать.

Этим я кончаю свои замечания по данному вопросу и вкратце перехожу к вопросу о переходных требованиях, о военном коммунизме и о новой экономической политике в ее применении к западным странам. В данном случае я в общем согласен с тем, что сказал тов. Бухарин. Я хочу лишь сделать несколько добавочных замечаний.

Здесь было совершенно правильно указано, что и военный коммунизм, и НЭП были порождены необходимостью, что они возникли силою обстоятельств. Они не являются результатом заранее выработанного готового плана; они — результат необходимости. И военный коммунизм, и НЭП обусловлены не причинами специфически русского характера, а причинами

218 общим. И вот я спрашиваю: как представляется дело по отношению к Западной Европе?

Троцкий развил вполне правильную мысль,— и тов. Бухарин не менее прекрасно сделал это — что между требованиями гражданской войны и требованиями экономики существует известное противоречие. Что касается военного коммунизма, то он, в первую очередь, является результатом гражданской войны. Мы предвидим, что нам на Западе после завоевания власти тоже придется пережить период гражданской войны. С другой стороны, мы предвидим, что этот период будет, вероятно, значительно короче. Поэтому мы утверждаем, что военный коммунизм на Западе сыграет, быть может, менее значительную роль, чем здесь, в России. Разумеется, мы не в состоянии предвидеть все подробности, однако, мы должны установить, что в период гражданской войны все хозяйственные нужды должны быть подчинены военным нуждам.

Теперь несколько слов о НЭП'е на Западе. И на Западе мелкие крестьяне имеют известные нужды, хотя и в ином масштабе. Я обращаю, однако, ваше внимание на то, что обычно принято рассуждать так: здесь — Россия, и она проводит определенную экономическую политику, а там — Германия, которая тоже будет проводить определенную экономическую политику. При этом, однако, забывают, что тот момент, когда перед Германией встанет этот вопрос, речь будет идти не об изолированной Германии, а, повидимому, об экономическом блоке: Германия — Россия. Что это значит? Это значит, что к германской хозяйственной области примкнут широкие мелкобуржуазные массы России. Это означает для России усиление промышленных сил.

Насколько теперь можно предвидеть, такое политическое положение явится для России шагом вперед, а для Запада, вероятно, будет шагом назад по сравнению с тем, что там могло бы быть.

Товарищи, огромное значение экономической политики для западных партий заключается в программном закреплении нашего отношения к средним слоям населения, к мелким крестьянам, кустарям и ремесленникам. Я полагаю, что нам не следует здесь фиксировать в программе то, что не является экономической необходимостью. Следует, однако, включить в программу, что стремление, по возможности, щадить эти слои населения при известных условиях, может отступить на второй план перед требованиями гражданской войны.

Наконец, еще одно замечание, в связи с болгарской программой.

И в нашей программе, и в болгарской, имеется требование: кооперативное объединение мелких ремесленников и кустарей после завоевания власти. Мне хотелось бы лишь здесь добавить, что в промышленности, у кустарей эти коопе-

219 ративные товарищества сыграют несколько иную роль, чем в земледелии. Представьте себе государство, обладающее, подобно Германии, довольно развитой промышленностью. Тогда, с исторической точки зрения, скоро наступит момент, когда эти широкие слои кустарей будут втянуты в крупную промышленность. Иначе обстоит дело с мелкими и средними крестьянами. По отношению к ним осуществление идеи кооперативного объединения должно быть рассчитано на продолжительный срок, и эти кооперативные товарищества будут носить несколько иной характер, чем в промышленности.

В заключение я еще раз вкратце коснусь общей структуры программы. В данный момент мне хочется сделать одно замечание: в общем и целом можно вполне присоединиться к предложению, сделанному товарищем Бухариным. В нашей программе отсутствовал анализ капиталистического периода. Мы начали прямо с анализа эпохи империализма. Мы пришли к убеждению, что анализ капиталистической эпохи необходим, и поэтому его придется внести дополнительно.

Мне хочется к этому прибавить, что я считаю заслуживающим внимания предложение товарища Варта предпослать программе также и анализ докапиталистического метода эксплуатации. Коль скоро мы желаем создать такую программу коммунизма, которая имела бы действительно мировое значение, мы должны коснуться и этого вопроса.

Перехожу, наконец, к внешней форме нашей программы. Товарищ Бухарин порицает программу за ее обширные размеры. Товарищи, нам тоже не нравится, что наша программа столь длинна. Однако, в данном случае, мы находимся в положении того французского епископа, который писал своему другу: «Я пишу тебе длинное письмо, ибо не имею времени написать короткое». У нас тоже не было времени, чтобы составить короткую программу. Разумеется, совершенно необходимо иметь короткую программу, быть может, еще более краткую, чем программа Бухарина. Говоря это, я ссылаюсь на мнение Энгельса, высказавшегося о составлении программы следующим образом: «Всякая программа должна быть возможно более краткой; значительная часть ее должна быть рассчитана на устные разъяснения». — Вместе с тем программа, разумеется, должна быть возможно более простой, возможно более общепонятной. Мы вполне признаем, что и в этом отношении германская программа нуждается в исправлениях.

Товарищи, я теперь прихожу к концу. Я говорю: мы должны облечь нашу коммунистическую программу в крепкую броню. Это особенно относится к принципам и целям, выраженным в нашей программе. Мы должны дать нашей программе такую закалку, чтобы никакие удары ей не были страшны. Мы не должны, однако, думать, что мы достигнем этого, если оставим, так сказать, «без освещения» — или, иначе

220 говоря, не нанесем на нашу карту значительную часть предстоящего нам пути.

Товарищ Бухарин и некоторые другие товарищи опасаются, что если этот путь будет нанесен на нашу карту, то им в нужный момент не удастся перескочить через него. В ответ на это, товарищи, я утверждаю, что, например, наши русские товарищи, сохранявшие, скажем, еще 6-го октября 1917 года свою программу-минимум, сумели в нужный момент перепрыгнуть через нее. И я уверен, что создание программы, обеспечивающей нашу победу, ни в какой мере не зависит от невключения этого пути в наш путеводитель. (Оживленные аплодисменты).

3. Доклад т. Кабакчиева​

(18 ноября 1922 г.).

Товарищи, Коминтерну предстоит серьезная задача — выработать свою программу в целом и программу основных секций в отдельности. Чем продиктована эта необходимость?

II Интернационал обанкротился. Эпоха мирного развития и растущего процветания капитализма в период с 1871 года до наступления империалистической эпохи, т.-е. до начала XX века, породила и укрепила оппортунистические тенденции внутри II Интернационала, наложив свою печать на программу социал-демократических партий. Для этих последних характерно стремление приспособить рабочий класс к капитализму, примирить его с капиталистической системой и отдалить социализм на неопределенное время.

Вот почему социал-демократические партии придавали основное значение программе-минимум, т.-е. партийным требованиям, осуществимым в рамках и на основе капиталистического строя, и затушевывали конечную цель: завоевание политической власти путем пролетарской революции и установление диктатуры пролетариата.

Но, с одной стороны, развитие империализма и империалистические войны, начавшиеся с периферии капиталистического мира и втянувшие, в конечном счете, и крупные капиталистические государства в мировую империалистическую войну 1914 года, а с другой — российская революция 1905 года с последующими турецкой, китайской и персидской революциями положили конец мирной эпохе капиталистического развития и послужили началом новой эпохи войн и революций. Это — эпоха всеобщего и глубокого мирового экономического и политического кризиса. В эту эпоху приобрело новый размах революционное движение пролетариата. Империализм,

221 война и кризис обострили классовые противоречия, дав новый могучий толчок борьбе классов.

Сознательным революционным элементам пролетариата, оторвавшимся от социал-демократических партий, вступившим в непримиримую борьбу с оппортунизмом и порвавшим с национальной буржуазией, удалось восстановить международную солидарность революционного пролетариата.

Таким образом были созданы предпосылки для основания Коминтерна, начало которому было положено в Москве в 1919 году.

Революционное коммунистическое движение рабочего класса характеризуется новыми методами борьбы. Это — борьба за завоевание политической власти путем массового выступления, всеобщей стачки, вооруженного восстания. Центром усилий пролетариата становится уже не программа-минимум, но революционная борьба за установление пролетарской диктатуры.

Коммунистические партии не могли и, конечно, не могут пользоваться старой программой социал-демократических партий. Если Парижская Коммуна, этот первый опыт завоевания пролетариатом политической власти, дала Марксу возможность отчетливо наметить цели и средства пролетарской революции — диктатуры пролетариата, то Великая Российская Революция, передавшая в руки пролетариата политическую власть в крупнейшей стране мира, при чем эта власть остается в его руках уже в течение целых пяти лет, имеет еще более крупное историческое значение, служа мировому пролетариату по форме и по средствам образцом пролетарской диктатуры. Итак, пример российской революции должен быть для Коминтерна и его секций самым существенным источником при определении целей и форм диктатуры пролетариата, равно как и путей к завоеванию власти. В опыте российской революции и надлежит черпать основные данные при выработке программы Коминтерна и его секций.

Коминтерн выработал и провозгласил свои принципы еще на своем I Конгрессе. II Конгресс К. И. заложил основы его организации. III Конгресс наметил основные линии тактики Коминтерна в переживаемый нами период. Теперь настало время выработать программу Коминтерна и его секций. Если IV Конгресс и не может окончательно справиться с этой задачей, он должен, по крайней мере, наметить путь, по которому надлежит работать в текущем году секциям Коминтерна, способствуя тому, чтобы на ближайшем Конгрессе Коминтерна возможно было прийти к окончательной программе.

В основу построения ныне представляемому Конгрессу проекта программы Коммунистической партии Болгарии положена следующая система: программа разбивается на две части:

222 одна содержит в себе общие принципы, теоретическое обоснование программы; другая — конкретные цели и требования, за осуществление которых борется партия, т.-е. изложение программы в собственном смысле этого слова.

Теоретически-принципиальная часть подразделяется на 4 пункта:

1) Краткий анализ революционного кризиса, созданного империалистической войной, и условий, в которых возникла коммунистическая партия.

2) Анализ капиталистического производства и развитие капиталистического общества, образование рабочего класса, создание условий для социальной революции в самых недрах капиталистического строя.

3) Анализ империалистически-капиталистической эпохи, империалистическая война, ее последствия, обострение противоречий, гражданская война и российская революция, как начало мировой пролетарской революции.

4) Влияние империализма и империалистической войны на развитие Балкан и Болгарии, новые условия, в которых приходится бороться партии, цели, преследуемые ею в эту эпоху.

Вторая часть программы, программа в собственном смысле слова, начинается с определения конечной цели, преследуемой партией, и переходит затем к требованиям, за осуществление которых борется партия в эпоху социальной революции и диктатуры пролетариата, в так называемую переходную эпоху от капитализма к коммунизму.

Значительное место в нашей программе уделено общим балканским условиям, в которых приходится бороться и подготовлять революцию Балканским Коммунистическим партиям. Таким путем мы рассчитываем дать типичную программу, могущую быть использованной другими Коммунистическими партиями Балкан. Одновременно с этим мы определяем в нашей программе задачи, стоящие перед Балканской Коммунистической Федерацией, как организацией, необходимой для подготовки и окончательной победы балканской революции.

Теперь перед нами встает вопрос, должна ли Коммунистическая партия иметь программу-максимум и программу-минимум или у нее должна быть только общая программа для переходного периода?

Коммунистическая партия не может принять программы-минимум в таком смысле, как ее понимали социал-демократические партии до войны, потому что в основе ее понимания современного положения лежит признание того факта, что капитализм вступил в период глубокого кризиса, быстро и неизбежно ведущего его к полному распаду и гибели, при чем задача пролетариата не приспособляться,— таков был смысл старой программы-минимум,— но ускорять его крушение и победу революции.

223 С другой стороны, политические требования (демократического характера) программы-минимум не могут быть осуществлены, пока власть остается в руках буржуазии, которая путем диктатуры утверждает свое классовое господство даже в наиболее демократических странах, а экономические требования программы-минимум в большинстве случаев не могут быть осуществлены в силу экономического кризиса, дороговизны жизни и распада капитализма.

Коммунистическая партия держится той точки зрения, что капиталистическое общество переживает революционный кризис и находится в начальной стадии мировой пролетарской революции. Вот почему основная задача пролетариата и Коммунистической партии — завоевание политической власти и осуществление программы-максимум.

Возникает следующий вопрос: может ли Коммунистическая партия впредь до завоевания власти, т.-е. в течение периода, который ныне кажется нам более длительным, чем в 1918 — 1919 г.г., может ли она совершенно отказаться от каких бы то ни было требований в рамках буржуазного общества? Конечно, нет. Но эти требования не имеют уже того смысла и значения, какой они имели в старой программе-минимум; это только переходные требования, в борьбе за которые рабочий класс в переживаемый кризис быстро дорастает и до крупных требований программы-максимум.

В настоящее время эти переходные требования имеют революционный смысл и значение, образуя своего рода этап на пути расширения и обострения классовой пролетарской борьбы.

Некоторые из них носят временный характер и зависят от условий, в которых развертывается борьба; они должны носить характер «лозунгов» (требований минуты).

Другие носят более длительный характер; это наиболее существенные требования, за которые борется и будет бороться Коммунистическая партия впредь до завоевания власти; они должны войти в программу. Но так как они тоже носят временный характер, не обнимают собой требований максимум и не определяют условий борьбы и так как, с другой стороны, борьба за их осуществление всегда неизбежно приводит к вопросу о завоевании власти и осуществлении требований максимум, то им нельзя уделить самостоятельного места в программе. Они должны быть присоединены к программе-максимум и следовать за ее требованиями.

При выработке требований программы-максимум надо использовать опыт российской революции и программу Российской Компартии. Программа РКП содержит в себе то, чего не хватало старой социал-демократической программе, что составляло ее основной пробел: в российской программе конкретно излагаются задачи пролетариата в период социальной революции, в период борьбы за завоевание власти и устано-

224 вление пролетарской диктатуры уничтожение капиталистического государства и старого режима, построения нового государства и социалистического общества.

Основная цель коммунистической программы — правильно очертить основные задачи революционного пролетариата. Можно ли в этой области игнорировать опыт российской пролетарской революции, имеющей всемирное историческое значение? — Конечно, нет.

Коммунистический Интернационал и его секции должны использовать обширный опыт российской революции, вложившей реальное содержание в программу мирового пролетариата, конкретно наметившей требования и средства борьбы в процессе мировой пролетарской революции.

Этим я не хочу, конечно, сказать, что надо копировать в точности российскую программу; я говорю только, что надо использовать ее, как руководство при тщательном изучении реальных условий и выработке соответствующих этим условиям программ для отдельных стран.

Возникает и другой вопрос: должна ли программа отвечать на все вопросы тактики — единый фронт, рабочее правительство и т. д., встающие перед коммунистическими партиями в переживаемый период? В программе надлежит наметить лишь общую линию нашей тактики в согласии с принципами Коммунистической партии и условиями ныне переживаемой исторической эпохи, но нельзя предусмотреть частных случаев применения этой линии в каждый данный момент.

Поднят вопрос: должна ли программа Компартии быть программой действия или нет? Программа Компартии должна быть программой действия и еще чем-то: программой принципиального характера. Это означает, что программа Компартии должна быть не платформой, содержащей в себе временные требования момента, но теоретическим и принципиальным изложением нашего исторического мировоззрения, обнимающим в то же время основные требования, за которые борется революционный пролетариат в переходный период до завоевания власти и в период пролетарской диктатуры.

Теперь я должен ответить на критические замечания по поводу нашего проекта программы. Тов. Бухарин указал, что мы уделили слишком много места парламентаризму и слишком мало места средствам революционной борьбы. Упрек этот необоснован. Тотчас же после первого Конгресса Коминтерна болгарская компартия одновременно со своим присоединением к Коминтерну приняла декларативную программу (на партийном съезде в мае 1919 г.), положив в основу ее принципы и тактику Коминтерна. Эта декларативная программа учитывает опыт Российской революции и очерчивает основные задачи партии: завоевание политической власти в массовой борьбе рабочего класса и беднейшего крестьянства. в борьбе,

225 завершающейся вооруженным восстанием и установлением диктатуры пролетариата в форме Советов рабочих и крестьянских депутатов. Но в то же время Коммунистическая партия Болгарии не отказалась от участия в избирательной борьбе при выборах в парламент и муниципалитеты; в отличие от некоторых других компартий, отказавшихся от участия в избирательной и парламентской борьбе после победы Советского строя в России, болгарская компартия продолжала еще с большей энергией и большим успехом участвовать в этой борьбе. Ей удалось объединить под своим знаменем на парламентских выборах свыше 1/4 избирателей и завоевать целый ряд городских и сельских муниципалитетов. Эти парламентские успехи были достигнуты партией путем пропаганды и борьбы за революционные требования. Борьба партий в парламенте и муниципалитетах неразрывно связана с борьбой широких рабоче-крестьянских масс, с массовыми выступлениями партии, непрерывным ростом количества ее членов и ее влияния на массы.

Коммунистическая партия борется за уничтожение капиталистического государства и его органов,— от парламента до полиции и военщины — и за установление Советской республики. Итак, тактика Болгарской компартии не находится в противоречии с тактикой Коминтерна. Наоборот, она находится в полном согласии с принятыми на II Конгрессе Коминтерна тезисами по вопросу о парламентаризме.

В предлагаемом проекте программы парламентским выступлениям не уделено большего внимания, чем они этого заслуживают. Быть может, лучше было бы включить эту часть программы в главу первую — о Советской республике, в которой следующим образом охарактеризована буржуазная демократия.

«Под маской демократии капиталистическое государство удерживает власть и привилегии в руках господствующего меньшинства за счет громадного большинства трудящихся классов, экспроприированных и эксплуатируемых. Своего господство буржуазия утверждает путем преследований и кровавого террора; даже устанавливая демократический, республиканский строй, она на деле проводит диктатуру при помощи полиции, армии и всего аппарата капиталистического государства.

Парламент и конституционно-парламентский строй служат лишь орудием диктатуры буржуазии».

Наш проект программы очерчивает средства революционной борьбы за завоевание власти. В программе говорится:

«Пролетариат совершит социальную революцию, завладев политической властью и установив классовую диктатуру». И далее: «Империалистическая война открыла эпоху социальной революции». В эту эпоху программа-максимум Коммунистической партии приобретает основное непосредственное практическое значение в борьбе всего международного пролетариата.

226 Опыт российской революции и революционного движения в других странах ясно наметил как требования пролетариата, так и средства их осуществления: от организации пролетариата и борьбы рабочих масс за непосредственные интересы ко всеобщей политической стачке и вооруженному восстанию.

«Революционные массы (рабочие и беднейшие крестьяне) при помощи оружия овладевают политической государственной властью, подавляют буржуазную и контр-революционную оппозицию, утверждают, таким образом, свое господство, обеспечивают полную победу революции и т. д.».

Итак, наиболее важные средства революционной борьбы указаны в нашей программе.

Возражение, будто требования-максимум нашей программы изложены слишком конкретно и подробно, необосновано; правда, наша программа не довольствуется общими и туманными формулами; она пытается дать точные и ясные определения требований, как максимум, так и минимум, но она не входит в излишние подробности, могущие затруднить нашу работу на следующий день после завоевания власти.

Мы изо дня в день повторяем, что пролетариат должен готовиться к завоеванию власти и пролетарской диктатуре. Нельзя точно предугадать, когда произойдет революция, но переживаемый капиталистическим миром общий экономический и политический кризис может привести к ней весьма скоро, особенно в центральной Европе и на Балканах. В переживаемую эпоху нельзя упускать из виду этой возможности; компартии и революционный пролетарский авангард должны иметь ясную и точную программу, очерчивающую их задачи на следующий день после завоевания власти. С другой стороны, конкретная и ясная, лишенная подробностей, программа-максимум есть могучее средство пропаганды коммунистического воспитания и организации рабочих и крестьянских масс вокруг компартии.

Скажу в заключение, что действительно целая дюжина программ ничего не стоит, когда в основе нет подлинно революционного движения пролетариата

Но, с другой стороны, столь же верно, что любое пролетарское движение, не имеющее под собой прочной теоретической базы и не преследующее определенной революционной цели, осуждено на бесплодие и на роль орудия в руках буржуазии.

В переживаемую эпоху социальной революции, когда изо дня в день растет роль Коминтерна и компартий, когда социал-патриоты, пользуясь своим влиянием на массы, служат главной опорой господства буржуазии, Коминтерн и его секции должны иметь программу, построенную на солидной теоретической основе; теория Маркса — вот программа, самым ярким образом очерчивающая требования революционного пролетариата.

227

VII. Колониальный вопрос​

1. Доклад т. Равенштейна​

(22 ноября 1922 года).

Товарищи, это было в дни Муданской конференции, когда телеграмма из Нью-Йорка сообщила, что временный посол Соединенных Штатов в Константинополе, г-н Моргентау, на банкете Американского союза банковских директоров выразился следующим образом о политике Англии в ближне-восточном кризисе. Моргентау восхвалял Англию за ее поведение и заявил, будто за последние две недели Англия спасла цивилизацию. При этом он добавил, что никто, кроме имевших возможность заглянуть за кулисы, не может постичь, какая блестящая работа снова исполнена Англией.

Этот представитель американского банковского капитала заявил, следовательно, что Англия снова явилась спасительницей цивилизации и вновь сыграла, так сказать, роль Спасителя.

Почти одновременно с этим, 6-го октября, г-н Бонар-Лоу, тогда еще не более, чем бывший министр и лидер юнионистов в английской Нижней Палате, заявил в своем письме в редакцию «Таймса», что он в общих чертах одобряет политику правительства в ближне-восточном вопросе. Он сказал: если бы туркам не было сделано такое недвусмысленное предупреждение, то они, опьяненные своей победой, попытались бы проникнуть в Константинополь и во Фракию. Предотвращение колоссальной резни на Востоке и в Константинополе было продиктовано не только интересами Англии, но и всего человечества.

Бонар-Лоу угрожал даже французскому империализму отказом в своей дальнейшей поддержке его стремлений овладеть громадными суммами, которые должны быть выжаты из немецкого народа по Версальскому мирному договору. Г-н Бонар-Лоу, бывший во время правления Ллойд-Джорджа его верным сотрудником и помощником и несущий вместе с ним ответственность за все деяния коалиционного правительства, утверждал здесь, следовательно, то же самое, что и представитель

228 американского денежного мешка, Моргентау, или сам Ллойд-Джордж, трубивший на все лады, что Англия борется и боролась в течение последних недель не только за свои собственные интересы, но и за все человечество.

Товарищи! В какую бездну фальши заглядываем мы, едва только сделав два моментальных снимка с нынешнего и новейшего ближне-восточного кризиса. После уроков восьмилетней всемирной войны и всемирного хаоса, государственные мужи, как Ллойд-Джордж, этот рыночный глашатай, или пуританский лжец, как Бонар-Лоу, неподдельный представитель ограниченного английского среднего класса, имеют еще смелость изображать политику Англии и преступления английского правительства, снова едва не приведших Европу на край ужаснейшей мировой бойни, как борьбу за порядок и право, за культуру и цивилизацию. Это было бы неслыханным, если бы мы не знали, что англо-саксонская пуританская фальшь, которой проникнуты эти господа, будучи специфически-буржуазной, является в то же время самой отвратительной и вызывающей наибольшее омерзение.

Ваша газета «Известия», товарищи, один из наших пролетарских провозвестников истины, писала как-то по случаю Генуэзской конференции: «Англия — страна Шекспира и Ллойд-Джорджа. Первый был комедиантом, второй — тоже. Первый был творцом всемирно известных исторических драм, второй тоже охотно был бы таким. Первый сделал «много шуму из ничего», второй — тоже. Первый выставил вопрос: быть или не быть? Второй тоже стоит перед этим вопросом. Единственная разница между одним и другим следующая: первый приобрел себе место в истории, благодаря своему гению, мирным путем, второй завоевал себе это место путем насилия». Пролетарская газета была права еще в более глубоком смысле. В параллели, проводимой между Шекспиром и его мыслью, с одной стороны, и нынешней британской буржуазной фальшью, проявляющейся в каком-нибудь Бонар Лоу или в каком-нибудь Ллойд-Джордже — с другой, рельефно выступает глубокая разница между восходящей буржуазной культурой возрождения в ее высочайшей западно-европейской форме, какую она приобрела еще задолго до того, как зарделась утренняя заря пролетарской культуры, и упадком этой культуры на закате эры империализма. Это похоже на спуск с величайших горных высот в вонючее разлагающееся болото.

Товарищи, для иллюстрации уничтожающего влияния империализма вообще, вряд ли можно подыскать более подходящий исторический пример, чем восточный вопрос. Восточный вопрос является в течение столетия вопросом о будущности бывшей Турецкой империи. В то же время он является вопросом о будущности стран и народов, образующих переход от южной Европы к Азии. С развитием империализма положение

229 этих стран стало, конечно, империалистическим вопросом первейшего ранга, фокусом и узлом империалистических трений.

Товарищи, разрешите мне сделать небольшой исторический обзор, чтобы с высоты исторического наблюдения охватить взглядом важный ближне-восточный вопрос, в котором так заинтересован весь всемирный пролетариат и в особенности — русский.

В начале прошлого столетия Наполеон мог еще с известным правом выставить утверждение: кто владеет Константинополем, тот владеет миром, т.-е. тогдашним миром доимпериалистического капитализма. Это было в общих чертах верно, т. к. Константинополь уже тогда стратегически господствовал над сообщением с Индией.

Все XVIII столетие было заполнено борьбой французского и британского торгового капитала за преобладающее торговое положение в Америке и в Индии. В Семилетнюю войну казалось, что борьба эта уже решена в пользу британского капитала. Однако, восстание американских колоний еще раз поколебало английское владычество. Но крупная решающая борьба началась лишь в 1793 году с выступления Англии против французской буржуазной революции для завоевания абсолютного владычества на море. Это была борьба, сопровождавшая великую буржуазную революцию. Наполеон был лишь кондотьером французского торгового капитала XVIII столетия, завладевшего военным путем всей западной и средней Европой. Поход на Москву,— вы могли бы, товарищи, недавно отпраздновать 110-тилетнюю годовщину этого события: Москва сгорела 15 и 16 сентября, а отступление наполеоновских войск началось 19-го октября,— был лишь последним шахматным ходом в этой колоссальной всемирно-исторической драме. Шахматным ходом, имевшим целью предоставить тогда еще молодой царский деспотизм к услугам всемирно-завоевательных планов Наполеона. Наполеон хотел из Москвы завоевать Константинополь и через город Ближнего Востока — Стамбул нанести Англии смертельную рану на истинном Востоке — в передней Индии. Весь Ближний Восток был лишь шахматной пешкой в этой гигантской игре. Все мы знаем, что ход Наполеона не удался. В безбрежной России о силу еще юной России разбились громадные планы завоевателя миров, величайшие планы, которые охватывал человеческий мозг со времен Александра Великого.

Англия победила в продолжавшейся столетие борьбе. Британский торговый капитал завоевал победу на всех океанах мира при помощи царского деспотизма, и с этого момента он мог спокойно продолжать свое дальнейшее развитие по пути к более высокой фазе, фазе нынешнего промышленного капитализма. Была подготовлена почва, был заложен фундамент для величайшей мировой державы, какую когда-либо видел мир,

230 для Британской всемирной империи, охватывающей пять частей света и простирающейся от северного до южного полюса, обнимая все океаны. Родилась подлинная Океания.

Товарищи, выражение «кто владеет Стамбулом, владеет всем миром» — уже не имеет сегодня такого значения, какое оно имело в те, отстоящие от нас едва на столетие, дни, но уже кажущиеся такими бесконечно далекими. Капиталистический мир стал шире, проблемы мировой политики — как и современный капитализм — стали более громадными, более всеобъемлющими. Сто лет тому назад Дальний Восток еще не был центром мировых проблем. Африка была в своей большей части еще даже неизвестна. Но все же будет уместно в кратких чертах рассмотреть различные фазы, которые восточный вопрос прошел в XIX столетии.

Новая фаза начинается около 100 лет тому назад, в 1822 г., восстанием тогдашнего греческого населения вокруг Эгейского моря. Это восстание явилось одним из показателей развала Оттоманской империи, начавшегося уже в XVIII столетии, но ставшего лишь в XIX веке ясным и угрожающим. В то же время начинает нависать над Ближним Востоком все более и более угрожающий призрак царского деспотизма.

Диалектика истории втянула во все европейские и мировые дела царскую Россию, бывшую в XVIII столетии еще только полуевропейской державой, не участвовавшей или участвовавшей лишь наполовину в европейских делах и, во всяком случае, не признававшейся за равную крупными западными капиталистическими державами XVIII столетия. Поход Наполеона на Москву имел всемирно-историческое значение, в особенности потому, что имел своим последствием поход Москвы на Париж. Низменные страны, прилегающие к Северному морю, никогда еще не видавшие восточно-европейских завоевателей, увидали впервые сынов Урала и Закаспия, победивших в качестве наемников британского капитала французский торговый капитал.

Начиная с 1812 года, Россия была уже не только мировой державой, но также и одной из великих держав, даже величайшей великой державой после Англии.

А начиная с 1815 года, восточный вопрос становится, прежде всего, также и русским вопросом. В двояком смысле. Для самой России — вопрос о расширении ее границ по направлению к Средиземному морю становится таким же преобладающим вопросом ее внешней политики, как и овладение окном на Балтийском море в дни Петра Первого. Для западных великих держав — вопрос, надолго ли овладеет Россия наследством византийцев и султанов, станет ли снова Айя-София главным собором греко-русской церкви и, благодаря этому, Россия — средиземноморской державой,— этот вопрос становится политически преобладающим. Восстание и освободительная война

231 эллинов поддерживалась Россией, несмотря на то, что они вос-ставали против законного авторитета султана, и на то, что они получали поддержку от всех, кто был в тогдашней Европе «ли-беральным», т.-е. революционным. Это восстание содержит уже в зародыше новые фазы восточного вопроса в XIX столетии,— даже империалистическую фазу, фазу, предшествовавшую все-мирной войне. Почему? — Потому что, благодаря этому восста-нию, Россия впервые на практике стала претендовать на поло-жение средиземноморской державы. В этом русском требова-нии, даже в требовании свободи проливов, был всемирно-исто-рически предрешен конфликт с Британской империей, старав-шейся уже в начале XIX столетия превратить Средиземное море в стратегически занятый ею водный путь в Индию.

В XIX столетии, после Крымской войны, конфликт этот более не прорывался, оставаясь скрытым под поверхностью политических событий. В последнюю четверть XIX столетия конфликт отодвигается на задний план тем обстоятельством, что после берлинского конгресса Пруссия и Германия очень скоро становятся фактором первостепенной важности для ту-рецких дел.

Но лишь только Германия, как фактор в этой огромной борьбе сил, выбыла из строя, русско-британский конфликт должен был выступить со всей силой.

Когда германский империализм оказался побежденным в мировой войне,— а в ней царизм сражался на стороне бри-танского империализма в надежде на получение Константино поля, подобно тому, как он в 1812 году сражался на стороне Англии для сокрушения Франции,— противоречие между бри-танскими империалистическими интересами и русскими авто-матически обнаружилось вновь. Но теперь русский интерес заключается в действительной свободе проливов, и он же являет-ся интересом пролетарской России. В свою очередь заинтере-сованность русского пролетариата в свободе проливов предста-вляет собой вместе с тем интересы пролетариата всего мира. Ведь свобода проливов означает не что иное, как уничтожение власти британского империализма над этим мировым узловым пунктом.

Интересы современной пролетарской России в этом вопросе совпадают не только с интересами всех других народов, живу-щих на берегу Черного моря, но, в равной мере, также с инте-ресами пролетариата западных стран.

Товарищи, это соперничество, весь восточный вопрос с 1822 года, все более становившийся крестом для западно-евро-пейских дипломатов и политиков и опасностью для народов, имеет свои корни в том факте мирового исторического значения, что Оттоманская империя в начале XIX века начала разваливаться и внезапно стала казаться нежизнеспособной.

232 Необходимо еще раз в кратком очерке представить фазисы этого крушения. В первые десятилетия XIX века Оттоманская империя уже не составляла подлинного единства. Крупные паши в провинциях фактически превратились в независимых сатрапов. Однако, после отпадения Греции начался период реформ: империя была преобразована Решид-Пашой. При нем, равно как и при Али-и Фуад-Паше, была образована сильная бюрократия, которая стала пользоваться новыми средствами, предоставлявшимися молодым капитализмом, в особенности телеграфом, с целью господства над сатрапами в провинциях. Губернаторы провинций из полунезависимых князей превратились в креатуры Порты, по большей части низкого происхождения. Система эта, наконец, завершилась деспотизмом Абдул Гамида, т.-е. системою, основанной исключительно на шпионстве и контроле придворных паразитов. В 1909 году эта система рухнула. Бюрократия, сделавшая вновь возможным деспотизм в высшей форме, сама стала жертвой деспотизма и уничтожила его в так называемой турецкой революции. Буржуазный историк Брельсфорд, давший лучшее изображение этой революции, назвал ее коротко и энергично — обанкротившейся анархией. Однако, европейский капитализм сумел выжать из этой обанкротившейся апархии немалые доходы.

Товарищи, наш несравненный передовой боец и теоретик, Роза Люксембург, в своем лучшем и обширном теоретическом труде показала, что процесс накопления капитала не может происходить без некапиталистического окружения, на которое он оказывает разлагающее действие; иными словами, без более старых докапиталистических форм производства, разрушаемых капитализмом.

Но независимо от каких бы то ни было теоретических доказательств, несокрушимым, как стена, является факт, что исторически капиталистическое накопление во всех своих фазисах, в том числе и в последнем, не может происходить и фактически не происходит без некапиталистического окружения. И на-ряду с блестящими примерами, которые Роза Люксембург дала в своей книге, вся история Оттоманской империи представляет один из наиболее ясных примеров. Роза Люксембург показала также, что накопление во всех его исторических фазисах оказывается непонятным и на деле в истории не происходит без применения голого насилия. Вся колониальная политика капитализма с XV до XX столетия — нет надобности говорить об этом подробно — представляет собой непрерывный ряд доказательств этого. Формы же насилия разнообразны. Уничтожение натурального хозяйства, равно как и иных докапиталистических хозяйственных форм, является одним из важнейших видов этого насилия. Капитал пользуется различными средствами и путями, при чем одним из важнейших повсюду является непрерывное увеличение налогового бремени. В Турецкой им-

233 перии развитие протекало совершенно так же, как в Британской Индии, в Нидерландской Индии, во французских Северо-Африканских владениях и во всех молодых колониальных странах. Товарищи, известный радикальный английский писатель Брельсфорд, которого я уже цитировал, не так давно в своем превосходном труде «Македония», где он описывает борьбу революционных славянских национальностей в Турции при Абдул-Гамиде, пришел к тем же выводам, что и марксисты. В книге этой говорится, например, следующее:

«Поскольку европейскому влиянию удалось после Крымской войны навязать туркам призрачную личину культуры, оно содействовало лишь ослаблению и распаду».

И далее прибавляет:

«Еще важнее, пожалуй, влияние так называемых капитуляций, которые создали для подданных так называемых культурных государств своего рода государства в государстве».

Товарищи, капитуляции, исторически возникшие вследствие силы Оттоманской империи и слабости чужестранцев — капиталистических купцов Запада,— в результате исторического развития стали одной из главных причин слабости Востока и в частности — Турции.

Товарищи, в юридическом и экономическом положении иностранных капиталистов в Турции точно отражаются отношения капитала к бессильным восточным народам, которые рассматриваются, как объекты эксплуатации, подлежащие барщине и оброку за спасибо. Положение этих иностранных капиталистов в точности воспроизводило привилегированное положение дворянства в старых сословных монархиях до буржуазной революции. Дворянство также совершенно не платило налогов, пользовалось всеми преимуществами, в том числе правом давить чернь. Различие состоит лишь в том, что это современное капиталистическое дворянство в Турции и других восточных странах сверх того состоит из чужих, не принадлежащих стране, элементов. Такое же положение было бы введено после войны западно-европейским капитализмом и в России, если бы ему удалось кинжалом и ядом погубить пролетарскую революцию. Коротко говоря, в капитуляциях заложено, так сказать, ядро господства над Востоком иностранного капитала, который его не только эксплуатирует, но также и унижает.

Товарищи, само собою понятно, что нынешняя новая Турция, при помощи своих крестьянских масс победившая наемников европейского капитала, потребует на мирных переговорах уничтожения капитуляций, и требование это явится так сказать conditio sine qua non.

Товарищи, из этих немногих исторических замечаний уже видно, в какой степени вопрос об уничтожении капитуляций является основным для Турции, а также для всех остальных восточных народов. До тех пор, пока капитуляции не будут

234 уничножены, будет продолжаться униженное состояние этих народов по отношению к европейскому капитализму.

Последствия крушения Оттоманской империи можно понять лишь в том случае, если иметь в виду географические, этнографические и исторические особенности Балканского полуострова. Обстоятельства эти потому так важны, что из рассмотрения их можно сделать важный вывод также и для будущего, а именно — можно понять, что политическая связанность Балкан с Анатолией как в древности, так и в новой истории, отнюдь не случайна. Глубочайшая обусловленность всех исторических проблем Балканского полуострова заложена, как показал вместе с другими великий сербский географ Цвийич, в их своеобразном географическом характере. Тогда как оба других южно-европейских полуострова создали в общем одну национальность и одну культуру, на Балканском полуострове об этом никогда не могло быть и речи.

Для живущих на нем народов и наций он представлял в географическом отношении в сильнейшей степени разобщающие условия. Эгейское же море и по сей день, как во времена древней Эллады, является не разделяющим, но соединяющим элементом. Прямым последствием географических условий является чрезвычайная пестрота этнографических, антропогеографических и культурных условий на полуострове. Географы, как Цвийич, различают не менее, чем 4 культуры и, по крайней мере, шесть языков. И на основе этих географических фактов, которые, как это показали также и для России великие учителя Маркс и Энгельс в своих знаменитых этюдах о Крымской войне, в конечном итоге являются определяющими в истории народов, необходимо было еще до Балканской войны прийти к следующему выводу: единственное удовлетворительное разрешение балканских проблем заключается в объединении Балкан с Передней Азией, в особенности же — в объединении самих Балкан. В согласии с этим была составлена еще до Балканских войн программа балканских социалистов. На-ряду с другими великими империалистическими державами именно царизм со своей бессовестно двусмысленной политикой постоянно пытался всеми силами воспрепятствовать этому объединению. Каково было положение на Балканах уже в последние годы XIX и в начале XX столетия? Брельсфорд, например, уже в 1903 году констатирует: нет такого места во всем мире, где национальная идея стала бы причиной таких громадных разрушений, или развилась бы до того чрезмерно и неразумно, как в Македонии. Но вместе с тем он клеймит коварство английской дипломатии, которая в 1877 году отказалась дать свободу Македонии, опасаясь, что она станет добычей Великой Болгарии, а последняя в свою очередь сможет стать сильным союзником России. Для Македонии, той части полуострова, в которой с конца XIX столетия национальные войны принимали все более

235 отвратительные формы, фактически не мог быть разрешен вопрос, к какому из Балканских государств должно принадлежать македонское население. Все ужасы, огромное количество убийств, все насилия и мерзости, имевшие место в страшные годы македонских восстаний, должны быть отнесены на кровавый счет капиталистических правительств. Все ужасы, приводящие нас, даже теперь после опыта нашего кровавого века, в содрогание, также должны быть отнесены на счет капитализма, как и вся кровь, пролитая в мировой войне, в революциях и теперь снова в турецко-греческой войне. Это одна и та же длинная цепь кровавых преступлений. Брельсфорд в 1903 году должен был указать, помимо печальной роли великих держав, также на другой фактор уничтожения и разрушения,— на тот фактор, который и по сей день еще в полной мере оказывает свое роковое влияние, а именно — на власть христианских попов. Брельсфорд говорит о них после того, как на месте свел с ними самое близкое знакомство, и он изображает огромную власть епископов над крестьянами. Они не напрасно назывались деспотами. «Они делали дела на нетерпимости и торговали пропагандой». Крест на востоке в такой мере стал символом одной лишь войны, что трудно характеризовать православное христианство иначе, как отрицательными чертами. Брельсфорд констатирует, что в православном духовенстве не осталось ни следа гуманных чувств. Он подробно показывает, в какое глубокое варварство погрузилась греческая церковь. Эти различные слуги Христа жестоко враждуют друг с другом и непрестанно призывают верующих к убийствам, хотя они являются слугами не только одной веры, но даже одной и той же церкви, так как болгарская схизматическая церковь ничем не отличается от греческой православной, кроме внутренней церковной организации. Так эти знатные люди постоянно натравливали свою паству на убийства, не имея при этом иных более благородных мотивов, чем те, которые заставляют одного купца стремиться сломать шею другому. Этот исторический факт также представляется в высшей степени важным; если обратить внимание на современные обстоятельства и на ту роль, которую в последней греко-турецкой войне сыграло греческое духовенство в Фанаре, мы видим ту же самую отвратительную и зверскую роль. Начиная со средних веков православная церковь на Ближнем Востоке превратилась в чисто мирское орудие власти без высших или духовных целей, в машину для эксплуатации невежества, бедности, суеверия и страха малоимущего терроризованного крестьянства.

Товарищи, эра империалистских, то-есть вызванных империализмом, войн открывается для Оттоманской империи Триполитанской авантюрой Италии в 1911 году. Можно со спокойной совестью сказать, что империализм никогда не был более бесстыдным. Для аннексии Боснии и Герцеговины

236 Австрией в 1908 году по крайней мере изыскивались оправдания, например, тот факт, что оккупация, как бы то ни было, продолжалась в течение значительного промежутка времени и дала уже определенные результаты. Итальянское нападение было лишено всякого намека на оправдание, за исключением разве того оправдания, которое хищное животное находит в своей хищности. Те, у кого остались в памяти подробности этого инцидента, знают также, что бедной Италии этот разбойничий поход был навязан несколькими крупными банками, которые с циничной откровенностью раскрывали свои карты. Италия начала эту войну, так как того хотел Римский Банк. Этот разбойничий поход явился школьным примером империализма с его самым голым бесстыдством.

Итальяно-турецкая война, как вам известно, была локализована: она не привела ко всеобщей войне еще и потому, что Италия мудро не осмелилась протянуть руку к «естественной» области своей экспансии, то-есть к Албании, ибо это привело бы ее непосредственно к войне со своей «союзницей», Дунайской монархией.

Таким образом, турецко-итальянская война закончилась в октябре 1912 года Лозаннским миром, знаменовавшим нежелание крупных разбойничьих государств допустить ликвидацию ближне-восточного вопроса, так как это вызвало бы всемирный пожар, но этот мир был непосредственным поводом второй крупной фазы империалистического конфликта на Балканах, дав возможность четырем балканским государствам предъявить совместно требования к Оттоманской Порте. Так он стал прелюдией к ужасной трилогии, которой суждено было разыграться и закончиться, так сказать, сумерками богов. Война впервые ясно обнаружила силу и слабость новой Турции, которая после революции 1908 года, прогнавшей Абдул Гамида, с великим трудом пыталась отряхнуть прах рокового прошлого.

Турецко-итальянская война имело особо важное значение, потому что она дала сильный толчок пробудавшемуся Исламу. В этом — мировое историческое значение турецко-итальянской войны. В этот роковой 1911 год — то был год и марокканского кризиса — впервые вглубь и вширь всего Ислама проникло сознание пробудавшейся в нем новой силы. Ряды Ислама всколыхнулись от Геркулесовых столбов до устьев Хуанг-хе в далеком Китае. Чем это было вызвано? Конечно, целым комплексом причин, перечислять которые здесь вряд ли возможно. Но в общем и целом они служили новым подтверждением того положения, что империализм в своем ослеплении сам вызывает к жизни силы, которые в будущем уничтожат его. Одной из основных причин было начало Триполитанской авантюры. Едва ли можно сомневаться, что французские колониальные империалисты, игравшие тогда главную роль в правительстве фран-

237 пузской республики, дали толчок Триполитанской авантюре главным образом из боязни восстановления и распространения турецкого влияния через Триполитанию и соседний Федан на почти независимых обитателей пустыни, в особенности на Тибести, служащий связующим звеном между Триполи и Средиземным побережьем, с одной стороны, и Блед-ос-Суданом, страной чернокожих, кратко выражаясь, центральной Африкой, с другой. Незадолго перед тем младо-турки утвердили свое господство в Тибести. Стремления их были направлены на восстановление старого влияния Стамбула и проникновение его в самое сердце черного континента, где Ислам и по сей день носит характер воинствующей и победоносной религии. В 1911 г. французы все еще стремились к распространению своего господства на расположенные там независимые исламские государства. В 1910 г. они потерпели серьезное поражение в борьбе с султаном Вадай. Вадая нельзя было бы одолеть, если бы Тибести, Борку и пр. страны с их необузданно разбойничьим населением и воинственными племенами получали поддержку регулярных турецких отрядов. Французские колониальные империалисты видели громадную опасность в младо-турецкой политике. Эта младо-турецкая политика наносила им тяжелый удар, препятствуя укреплению консолидации громадного французского колониального царства, которое, по их мнению, должно было захватить весь северо-запад черного материка. Еще в 1911 г. они готовы были из-за этого начать войну с Германией, а если окажется необходимым, то и мировую войну. Этим определялось тогдашнее поведение Франции в отношении Турции. Поскольку Турция еще прочно стояла на африканском материке, она была для Франции опасна, и колониальные политики французского министерства иностранных дел использовали в качестве пушечного мяса итальянское крестьянство, чтобы разбить младотурок.

Итальянский разбойничий поход, имевший целью помешать распространению турецкого политического влияния, или, вернее, воспрепятствовать восстановлению того влияния, которое Турция потеряла в 80-тых годах, вследствие оккупации Египта Англией и потери Судана и экваториальной области, сильнейшим образом способствовал пробуждению воинственных тенденций в Исламе. Итальянский поход непосредственно вызвал, выражаясь языком капиталистической печати, вспышку т. н. исламского фанатизма в Египте, Тунисе, во всей северной французской колониальной Африке, где магометанское население страшно тяготилось властью неверных. Столь тонкий знаток Ислама, как французский профессор Ле-Шателье, редактор «Revue du monde musulman», предостерегал Францию от серьезных последствий, которые будет иметь объединение Ислама для Европы во всех областях, в том числе и в экономической. Панисламизм, благодаря итальянскому разбойничьему

238 походу, собственно говоря, впервые стал первоклассным политическим фактором. Лишь сравнительно краткой продолжительностью турецко-итальянской войны можно объяснить то обстоятельство, что она не вызвала более глубокого отзвука в расположенных вокруг Средиземного моря исламских странах. Если бы не это, то Абиссиния, и тогда и теперь, единственное независимое африканское государство, нашла бы случай вновь связаться со Средиземным морем, от которого она была отрезана в 1896 г. в результате столь же печальной итальянской авантюры.

Товарищи, за турецко-итальянской войной последовала т. н. война союзников, балканская война в собственном смысле этого слова, бывшая непосредственным результатом первой. Война порождает войну. Империалистическое насилие родило новое, еще худшее насилие.

Временное примирение стремлений главнейших соперников: сербов, болгар и греков произошло при покровительстве царя. Но война эта ни на один шаг не приблизила разрешения какой-либо из балканских проблем. Наоборот, в результате ее лишь обострились противоречия, лишь сильнее разгорелась ненависть национальной буржуазии, национализм вошел в лихорадочную стадию, и в конечном счете — балканские народы еще сильнее подпали под власть европейского империализма и его финансового капитала.

В этом отношении война послужила прообразом мировой войны, воспроизведшей все ее явления в исполинском масштабе. В каждом отдельном вопросе это можно было ясно доказать еще тогда.

Особенно ярким примером этих затруднений является вопрос о будущем Эгейских островов, стратегическое и политическое значение которых известно было всем европейским кабинетам еще со времени Чесменского сражения 1770 года, когда русский флот уничтожил турецкий. Стампалия, например, западный, расположенный у Анатолийского побережья, остров, давно уже был известен английскому адмиралтейству, как превосходная морская база. Лежащие к востоку от Стампалии острова не могли стать греческими, так как они географически примыкали к Малой Азии.

Единственным удовлетворительным разрешением вопроса о будущем этих островов и всех частей Балкан была бы, если возможно, более широкая автономия отдельных частей и их взаимное федерирование. Это касается как азиатской Турции, так и зап.-европейской части Оттоманской империи. Война 1912 года заставила младо-турецких доктринеров понять, что государство, подобное Оттоманской империи, со столь различными национальностями, культурами и ступенями развития, может управляться централистически лишь при наличии абсолютизма времен кровавого Гамида.

239 Их попытки дальше распространить централизацию потерпели и должны были потерпеть полное крушение. Их парламентаризм был карикатурой и абсолютно бессмысленной затеей в государстве, включающем даже курдов и албанцев, находящихся еще на стадии первобытных племен.

Еще революционный македонский комитет 1903 г. выдвинул на первый план идею федерации с автономией отдельных частей, как единственное средство мирного культурного развития.

Но если младотурки не усвоили этой идеи, то при всем их доктринерстве в оправдание им можно сказать, что каждая попытка реформ наталкивалась на эксплуатацию со стороны европейского капитала. Управление Оттоманским Долгом служило европейскому капиталу воистину выкачивающим насосом, который чем дольше действовал, тем сильнее и быстрее выкачивал. Управление Оттоманским Долгом в процессе своего развития стало совершенно независимым государственным учреждением в турецком государственном механизме. Уже в 1911 г. доход его достигал свыше 5 миллионов турецких фунтов, т.-е около 5½ миллионов фунтов стерлингов, при общем бюджете турецкого государства, исчислявшем доход в 26, а расход в 33 миллиона. Такой дефицит естественно вызывал необходимость все новых и новых займов, и Управление Оттоманским Долгом распоряжалось значительной частью самых обременительных налогов. Таким образом выплачивались европейскому финансовому капиталу крупные суммы в форме налогов на овец, с десятинных сборов, налогов на соль и прочее. Десятинный сбор отнимал у крестьян по крайней мере 12½% земельного дохода, и таким образом турецкий крестьянин в течение целого месяца и того больше бесплатно работал на своей земле единственно для уплаты этой части долга. При своем вступлении в правительство младотурки нашли безнадежно запутанные финансы, и непосредственно вскоре затем сначала наступление Дунайской монархии, а затем,— два года спустя,— итальянское, вынудили их прибегнуть к крупным вооружениям. Не было никакой возможности достигнуть равновесия между доходами и расходами. Налоговое обложение должно было расти. Руководителям финансов приходилось пополнять государственную кассу путем все новых и новых займов. Балканские войны во всяком случае сыграли при этом важную роль. Участвовавшим в войне государствам пришлось заключить новые займы на сумму свыше 1.600 миллионов франков. Несмотря на все, младотурки в период балканской войны вынуждены были прибегнуть к мерам, которые при правильном применении придали бы войне революционный характер. Когда после быстро наступивших первых колоссальных поражений осенью начались мирные переговоры, перемирие было заключено, и старые креатуры Гамида, вновь захватившие в ру-

240 ки власть, согласны были на все, чего требовали от них при по-кровительстве европейской дипломатии победители,— младотур-ки совершили 23 января 1913 г. под предводительством Энвера государственный переворот, завладели властью и прервали пе-реговоры. Этот государственный переворот открывал возмож-ность выступить с протестом против европейского империа-лизма. Протест Энвера и его товарищей носил ярко выражен-ный характер, он был внешним проявлением ярости, нарастав-шей во всем исламском мире, благодаря жестокой политике насилия, практикуемой европейскими христианскими капи-талистическими державами. В ту пору со всех частей ислам-ского мира неслись протесты против этой политики, имевшей целью изгнание Турции из Европы. Так, например, конгресс британско-индийских мусульман протестовал против поли-тики английского правительства, делавшего в Константи-нополе унизительные для Турции предложения о заключении мира. В Египте тоже росло сочувствие угрожаемой Турции, проявлявшееся все ярче и ярче. На страницах европейской печати пробивалось сознание, что и младотурецкий госу-дарственный переворот может оказаться опасным для европейского крупного финансового капитала, если младотурки сделают цен-тром национальной обороны Анатолию, не считаясь с интере-сами европейских финансистов и употребив все имевшиеся в их распоряжении денежные суммы на оборону находившейся в опасности родины.

Товарищи, могло ли это не послужить уроком совре-менным туркам, могли ли они не принять этого к сердцу? К со-жалению, в настоящее время возобновилась уплата процентов по турецкому долгу. В апреле 1921 г. такое частичное погаше-ние имело место во Франции. Второе погашение произошло 17 июля 1922 г. Таким образом, по-видимому, господа финан-систы, возглавляющие Управление Оттоманским Долгом, наме-рены не только регулярно уплачивать проценты, но и полностью возместить европейским держателям облигаций недополученное ими в период войны, когда молодая Турция боролась за свое существование. Европейский империалистический Шейлок хо-чет получить свой фунт полностью. Вот почему в частности французские владельцы столь необыкновенно дружественно на-строены в отношении Турции: они надеются дополучить с нее недополученное лучше, чем это удалось им в России.

Товарищи! Едва ли кто станет возражать против того, что, покуда Турция не вырвется из рабства долгов, как это сде-лала Россия, она не сможет освободиться от ига европейского империализма. Если ангорское правительство этого не поймет, то турецкие крестьяне и турецкие рабочие не должны успо-коиться, пока путем ожесточенной борьбы не добьются испол-нения этого требования. Не для того эти рабочие и крестьяне в течение 8 лет проливали свою кровь, чтобы теперь еще раз

241 в нужде тягостно-тяжелым трудом добывать жирные барыши европейскому капиталу.

Товарищи, мы уже сказали, что балканская война 1912 — 1913 г.г. доказала как силу, так и шаткость положения Турции. В тот момент слабость младотурок заключалась, прежде всего, в их боязни применить против империализма орудие революции, и прежде всего — освободиться от тягости Оттоманского Долга. Их сила тогда вновь блистательно проявилась в военной области. Более того, их положение тогда было гораздо прочнее, чем в 1878 году. У Чаталджи болгарская сила была разбита, и когда, вскоре после этого, союзники, как бешеные, схватили друг друга за горло, туркам было уже легко вновь овладеть Восточной Фракией и Адрианополем. Христианским государствам Балканского полуострова собственная слепота помешала изгнать турок из Европы. Однако, более глубокая историческая и географическая причина заключалась в том, что Константинополь является соединительным, а не разделяющим пунктом, влияние которого простирается одинаково как на запад, так и на восток, что Босфор и Дарданеллы представляют собой не горную цепь с неприступными проходами, как Пинд, а объединяющий путь сообщения. С этой точки зрения окончание балканской войны, послужившей введением к мировой войне, имеет пророческое значение для переживаемой нами сейчас эпохи. Теперь снова была сделана попытка с применением гораздо больших сил и все же она опять потерпела неудачу. Братоубийственная распря, которой в 1913 году окончилась столь единодушно начатая балканская война, весьма симптоматична и исторически понятна. Болгарские властители, которые в начале XX столетия придали величайшую интенсивность национальной борьбе против турецкой деспотии и расширили свои национальные требования далеко за пределы тех этнографических границ, на которые могло рассчитывать болгарское влияние,— эти властители самой своей победой разожгли зависть и жадность других победителей. Болгары проявили наибольшую бессердечность при подавлении своих национальных врагов, а теперь Болгария должна была унизиться, и это унижение было так глубоко, что в нем зародились зачатки новой войны. Когда 28 июля 1912 г., после двух лет изнуряющей борьбы, Болгарии, при полном безучастии великих держав, был навязан Бухарестский мир, стало ясно, что единственным победителем является европейский империализм. Целый год самой ужасной массовой бойни, которую Европа не переживала со времени 1870 г., ни на йоту не приблизил мир к прочному разрешению балканского вопроса. Далее, Бухарестский мир создал для каждого из союзников положение, которое должно было вызвать величайшее недовольство и иметь роковые последствия. В особенности Болгария оказалась в положении, в точности воспроизводившем положение Франции в 1871 г.

242 после аннексии Эльзас-Лотарингии. Отныне болгарский реванш должен был стать решающим фактором среди буржуазных классов. На-ряду с яростной жаждой мщения, между тремя союзниками возник еще новый источник серьезных трений после того, как албанцы добились независимости и с самого начала вступили с сербами во враждебные отношения, продолжающиеся еще по сей день. Можно утверждать с математической точностью, что из этой войны в самый короткий срок возник бы новый конфликт на Балканах, если бы 1 августа 1914 г. его не предупредила еще большая катастрофа. И теперь, спустя 8 лет после начала мирового пожара, после того, как полуостров должен был вновь пережить все ужасы 1914 — 18 г.г.,— теперь положение потенциально ничем не отличается от положения 1913 г. Вновь провозглашен лозунг войны. Турки, которые, по словам английского премьера Асквита, должны были навсегда быть изгнаны из Европы, из европейского рая, снова вернулись. Национальная вражда на Балканах все еще сохраняет свой свирепый и кровавый характер. Снова Болгария, разбитая и униженная, оказалась рабой европейского капитала.

А если мы обратимся к другим балканским народам, то мы увидим, что вся разница в сравнении с 1913 г. заключается в том, что их положение стало еще более тяжелым и отчаянным.

Греция, втянутая своей буржуазией в новую войну с Турками, вторично оказалась на краю пропасти.

Тов. Радек в своем недавнем изложении современного финансового и экономического состояния страны дал описание переживаемых ею бедствий. Но историческое значение этих бедствий мы сможем понять, только сравнив современное состояние Греции и ее состояние до балканской войны с тем, хотя бы и медленным, процессом, который предшествовал эпохе империалистической войны. В 1890 г. страна сделала заем в 570 миллионов франков, из которых она фактически получила только 413 миллионов.

Каждый житель этой нищей маленькой страны был отягощен долгом в размере 260 франков золотом. В 1893 г. этот долг требовал ежегодно уплачиваемой золотой ренты в 58 млн. А так как вся совокупность государственных доходов была значительно ниже, то банкротство было неизбежно. Новая война, злополучная греко-турецкая война 1897 г., возложившая на страну новые тяготы, дала международному капиталу случай заново и еще крепче затянуть финансовую петлю, из которой несчастная страна успела вырваться. Была образована международная финансовая комиссия, которой был предоставлен полный контроль над взиманием и использованием податных доходов, необходимых для уплаты государственного долга и контрибуции Турции. Таким образом, греческий народ снова ввержен в долговое рабство. Он в этом отношении уже ничем не отличается от турецкого народа и от других восточных наро-

243 дов. Международная финансовая комиссия осуществила новые займы, которые, конечно, принесли крупному капиталу значительные барыши. Сборы с различных монополий, равно как и с важнейших обложений, были предоставлены в распоряжение комиссий. Для погашения долга и уплаты процентов Греция должна была вносить около 40 мил. франк. золотом ежегодно. Несчастный греческий народ платил солью, керосином, спичками и другими монополизированными продуктами. При помощи этой суровой финансовой политики международному капиталу удалось во время возникновения балканской войны выжать из все еще нищей страны такую большую сумму, что государственный долг уже сократился до 824 милд. франков. Благодаря улучшению экономического положения и обогащению буржуазии, удалось привести в равновесие государственные доходы и расходы. Конечно, все это было достигнуто только путем крайне тягостной налоговой системы, вызвавшей невероятное вздорожание жизни для всех городских потребителей, в особенности для рабочих, вследствие чего еще больше усилилась эмиграция, несмотря на то, что в деревнях скудость населения приостанавливала всякий прогресс в области земледелия. Но как бы то ни было, накануне балканской войны, путем величайшего напряжения, стране фактически удалось освободиться от контроля международной финансовой комиссии и зажить более или менее самостоятельной жизнью, хотя уплата дани еще продолжалась. Но балканские войны немедленно разрушили с таким трудом восстановленное равновесие. В 1904 г. расходы на армию и флот исчислялись в 20 1/4 мил. франк.; в 1912 — 13 г.г. эти расходы повысились до 45 милд., а в 1914 г. нормальная военно-морская смета уже предусматривала 130 мил. Греция окончательно вступила на путь империалистических захватов в угоду европейскому империализму. Благодаря завоеваниям балканских войн, территория Греции увеличилась на 56.000 кв. кил., а население на 2 миллиона. Но тяготы, возложенные на старую и новую Грецию, стали значительно больше. Новые провинции, особенно второй по важности торговый центр — Салоники, разоренные войной, находились в ужаснейшем экономическом положении. Одним словом, балканские войны создали в Греции положение, которое во многих отношениях было гораздо хуже, чем в начале XX века. Мировая война и войны с турками еще больше усилили этот процесс. В настоящее время Греция с ее разрушенным хозяйством, безвыходным финансовым положением, колоссальным долгом и наплывом голодных беженцев из Анатолии и Фракии находится в состоянии гораздо худшем, чем то, в котором несчастная страна находилась за все время своей независимости. Вот какие последствия империализм и империалистические войны имели для одного из победителей 1912 — 13 г.г. Как турецкий, так и греческий народ может спасти только мощное восстание против империалистов Запада и

244 их отечественных пособников. Прежде всего необходимо упразднение невероятных тягот, которые финансовый капитал возложил на несчастную страну. Греческий государственный долг должен быть аннулирован, равно как и оттоманский.

Положение разросшегося сербского королевства, которому так мало пристало название «Сербо-Хорватского государства», нисколько не лучше, а, может быть, и хуже, чем положение Греции, ибо, помимо экономических бедствий, которые в Сербии так же велики, как и в Греции (Сербия ведь только что вступила в долговые обязательства по отношению к американскому капиталу), Сербо-Хорватское государство переживает еще яростную политическую борьбу своих составных частей. При помощи одного только террора и нарушения конституции сербское единое государство не сможет устоять не только против рабочих, но и против хорватов. История в течение 8 лет молотила эту несчастную страну, от которой, по-видимому, осталась одна только солома. В Сербии мы видели только убийства и разрушения,— и если бы не возросла боеспособность и сила коммунистического рабочего движения, то можно было бы смело сказать, что улучшения ни в чем не достигнуто. Даже буржуазные наблюдатели вполне согласны с тем, что Сербо-Хорватское государство является блефом без всякой внутренней связи, и что в один прекрасный или скверный день оно распадется, если только ослепленные белградские властители не вынуждены будут своевременно покончить с централизацией и установить широкую автономию для его частей.

Товарищи, параллель с довоенным положением вещей может быть еще более продолжена. Именно итальянский империализм в 1911 году первым повел наступление и тем начал на Ближнем Востоке кровавый пир, длящийся и по сей день. Однако, теперь получается впечатление, что итальянский империализм, хотя он и принадлежит, так сказать, к числу победителей, настолько обессилен внутренним истощением и всерастущей мощью революционного движения в Италии, что не посмеет больше вмешиваться в вопросы Ближнего Востока. Правда, он все еще оккупирует Додеканес, а в этом скрыта опасность вмешательства в балканские и близне-восточные дела. Но, казалось, что Италия отступилась от своих притязаний на Анатолию. Буржуазные государственные деятели Италии принялись даже насвистывать пацифистские мотивы. Люди типа Факта и Нитти стали обвинять других в империализме. Они сами, дескать, агнцы невинные. Тем временем, однако, на развалинах довоенного империализма выросла новая сила, грозная и вооруженная до зубов. Вырос фашизм, доведший националистическое опьянение до таких безумных размеров, которые до сих пор были известны только на Балканском полуострове. Фашисты ныне являются силой, держащей в своих руках судьбу Италии; господин Муссолини уже успел заявить:

245 стоит нам лишь завладеть Италией, и экспансия начнется. Экспансия, которая, разумеется, перекинется через Адриатическое море, рассматриваемое ныне итальянскими националистами, как их священная собственность. Авантюра Габриэля д'Аннунцио в такой же мере, как и история мировой войны, показала, к чему приводит подобная экспансия. Она приведет к столкновению с сербами. Это столкновение тотчас же разожжет на Балканах новый пожар, ибо, например, албанцы немедленно примкнут к итальянцам для борьбы против сербов.

Товарищи, усиление фашизма в Италии, это возрождение империалистических идей в новых, более современных формах, представляет страшную опасность не только для самой Италии, но и для всего Балканского полуострова и, следовательно, и для Ближнего Востока. Международный пролетариат обязан собрать все свои силы, чтобы помочь нашим итальянским товарищам уничтожить эту новую опасность.

Товарищи, только одно Балканское государство, только одно государство Ближнего Востока, участвовавшее в гигантской борьбе 1911 — 1922 г.г., вышло из этой борьбы окрепшим и, так сказать, возрожденным. Это государство — Турция, магометанская страна.

Это возрождение Турции после страшных событий и огромных потерь сперва в итальяно-турецкой, затем в балканской, мировой и, наконец, греко-турецкой войне должно было показаться чудом в глазах Западной Европы.

То, что анатолийские крестьяне совершили за эти 11 лет в военной области, кажется невероятным и должно в глазах европейской буржуазии уподобиться чуду. Быть может, это кажется ей в еще большей мере чудом, чем все совершенное в этом отношении Россией. Еще недавно один из голландских знатоков ближне-восточного вопроса высказал по этому поводу в газете «Гандельсблад» следующие соображения:

«Поразительная перемена в передней Азии, удивившая даже лучших знатоков и наиболее фанатических туркофилов, невольно выдвигает вопрос, каким образом могло случиться, чтобы отжившая, казалось, свой век и обреченная на гибель Турция, исчерпавшая свои последние материальные и моральные силы в течение 4-хлетней мировой войны и не проявившая во время этой войны никаких особых талантов и дарований, вдруг оказалась способной поразить весь мир. Эта страна, обреченная, казалось, на гибель, проявляет ныне в условиях полнейшей изолированности величайшие организационные способности и высокий энтузиазм».

Эти слова достаточно ярко характеризуют впечатление, произведенное в Европе турецкими победами последних месяцев. Тот же автор продолжает:

246 «Простые турецкие генералы и политики лучше поняли психологию азиатских народов, чем все восточные отделения при министерствах крупных западно-европейских государств по Дауннинг-Стрит или в другом месте. В Лондоне было, ведь, казалось, досконально доказано, что Мустафа со всем своим националистическим движением исчерпал свои силы и что неминуемая изоляция Мустафы среди Анатолийского плоскогорья раньше или позже приведет к крушению всего движения. «Говорят, что Анатолия уже во время мировой войны окончательно истекла кровью, что она — страна вдов и сирот. Земля не обработана, нет семян, сельскохозяйственные машины и рабочая сила отсутствуют. Страна раньше или позже потеряет терпение и восстанет против националистических вождей. Так говорили в Лондоне. Что Анатолия, действительно, страна вдов и сирот, это верно. Только ее верой в национальную идею можно объяснить тот факт, что она после гибели миллионов людей оказалась способной еще целых 4 года вести непрерывную войну и нанести своим железным кулаком удар, сбросивший в море английского наемника. «В настоящее время недостаточно занимать выжидательную позицию. Мы должны покинуть наше европейское высокомерие или, может быть, невежество в отношении идей Ислама не просто ради увеличения наших знаний, а исключительно в силу здорового эгоизма и заботы о нашем будущем, дабы не увидеть в одно прекрасное утро огромные врата Азии навеки закрытыми перед нашими изумленными глазами». Товарищи, столь глубокое впечатление произвели турецкие победы на несколько более дальновидных наблюдателей. Еще больший отклик нашли эти победы во всем Исламе. От столпов Геркулеса вплоть до островов Тихого океана разнесли муэдзины хвалу анатолийским солдатам и их герою — Кемалю. Любопытно познакомиться с мнением даже великого визиря Марокко, человека тесно связанного с властителями Европы. В Женеве он заявил одному из интервьюеров: «Победа турок меня очень обрадовала. Эта победа вызвала в Марокко сильное оживление. Хотя наша страна и не поддерживает особенно близких связей с Турцией, все же наши симпатии на ее стороне. Франция поступила очень хорошо, соблюдая на Востоке турецкие интересы. Все мусульмане будут ей за это благодарны». Весь этот неизмеримый мир Ислама, находящийся в настоящее время под французским верховным управлением, со своими миллионами желтых, белых, коричневых и черных магометан разных рас и разных языков, удается еще держать в руках, благодаря предупредительному отношению хотя бы к правящим классам Ислама и всяческому воскурению им фи-

247 миама. Французские правящие классы в этом отношении делают все от них зависящее, поскольку это не противоречит их политическому авторитету. Поскольку это оказывается возможным, проводится политика ассимиляции. Франция ведь тоже держит в своих руках добычу, вырванную ею из тела Турции. Она прочно засела в Сирии, где она имела хоть и старинные «права», как выражаются на дипломатическом жаргоне, но без надежды стать там твердой ногой.

Товарищи, весьма нетрудно установить те веские причины, которые заставили милитаристскую и империалистическую Францию г. Пуанкаре сыграть роль миротворца во время последнего восточного кризиса. Они вытекают из мирового политического положения и к ним еще присоединяются непосредственные экономические и финансовые причины, о которых придется еще сказать несколько слов. Зато гораздо труднее понять ту роль, которую под эгидой Ллойд-Джорджа сыграла Англия, начиная с момента турецкого наступления. Хочется даже сказать, что, на первый взгляд, эта роль казалась почти непонятной. Ллойд-Джордж занял по отношению к туркам и к Исламу такую позицию, которая, казалось, противоречила всем подлинным интересам Британской империи. Часть крупной империалистической печати Англии имела наготове простое объяснение для обнаружившегося в сентябре перед всем миром возрождения турецкой мощи. Объяснение это сводилось к своего рода волшебному средству, заимствованному из арабских сказок «Тысяча и одна ночь». Объяснение это выражалось словами: «рука помощи из Москвы». Так, например, газета «Таймс» писала 6 октября:

«Некий странный конгломерат исторических сил собирается ныне вокруг злосчастного города Константинополя. На первом плане — турки. А в глубине сцены — власть, правящая в России. Это — чужая и мрачная власть, ставящая себе цели, плохо согласующиеся с национальными вожделениями Турции. Цели эти весьма определенно и основательно противоречат всему тому, во имя чего союзники вели эту войну».

Далее газета продолжает:

«Кемалисты связаны с большевиками целым рядом явных и тайных соглашений и договоров. Длинный период, в течение которого они, благодаря войне с Грецией, были отрезаны от Запада, не оставлял им другого выбора, как связаться с большевиками. Большевики энергично помогали им деньгами и амуницией и проникли во все тайны турецкой политики. Турция помощью Советской Москвы пробуждена к новой жизни не для того, чтобы Турция продолжала жить, а для того, чтоб она напала на западную культуру в ее самом слабом месте — на Балканском полу-

248 острове, дабы путем новых волнений снова раздуть в утомленной Европе пожар революции». «Большевики,— говорится далее,— стремятся воспользоваться турецким национальным движением, чтобы добиться таким образом доступа к наиболее беспокойным странам Юго-Восточной Европы». «Таймс» указывает на те шансы, которые открываются ныне перед большевизмом в балканских странах, и заявляет, что союзники обязаны предотвратить осуществление этих большевистских целей. Вот приблизительно те соображения, которыми, повидимому, руководствовался и г. Ллойд-Джордж. Другая, несколько более дальновидная часть капиталистической печати определила истинную сущность г. Ллойд-Джорджа, заявив, что он, как и во время мировой войны, продолжает провоцировать и поддерживать войну. Обозреватель либерального еженедельника «Нэйшен» указал, что только благодаря благоразумию и уверенности генерала Гаррингтона в начале октября удалось сохранить мир. Он утверждает, что господа Ллойд-Джордж, Уинстон Черчилль и лорд Биркенхэд всячески провоцировали войну. Журнал «Нью Стетсмэн» также отмечает существование в кабинете военной партии, к которой принадлежат г.г. Ллойд-Джордж и Черчилль, решившие, по собственному почину, вооруженной рукой изгнать турок из так называемой нейтральной зоны. Наиболее резким и характерным было, пожалуй, выступление бывшего поклонника и оруженосца г. Ллойд-Джорджа — Горвина, который в журнале «Обсервер» вскрыл истинную сущность политики Ллойд-Джорджа во время последнего восточного кризиса. Он писал: «Мы должны прямо посмотреть в глаза жестокой действительности. После четырех лет борьбы британское правительство безвозвратно и позорно проиграло великую войну на Востоке. Дипломатический севрский фарфор разбит вдребезги, и в итоге правительство не сумело ни, как Гладстон, опереться на Россию, ни, как Биконсфильд, на Турцию. Министры сумели лишь скомбинировать ошибки всех предыдущих политических течений. Ныне необходимо раз навсегда перестать из корыта выливать воду вместе с ребенком; необходимо перестать идти от одного зла к еще большему злу. Вместо того, чтобы провоцировать одновременно и Турцию, и Россию, вместо того, чтобы отталкивать Францию и Италию, вместо того, чтобы восстанавливать против себя всех мусульман и тем самым подрывать основы нашего государства,— вместо всего этого следует раз навсегда захлопнуть эту трагическую книгу, продиктованную ослеплением и заблуждениями. Мы должны не только отказаться от духа и метода, одушевлявших эту политику; мы должны также свернуть с того пути, по которому мы шли до сих пор, ибо если мы будем продолжать идти в том же направлении, то государство вскоре окажется перед огромными и смертельными, дотоле беспримерными опасностями».

249 Многие из наиболее умных буржуазных политиков тоже пришли к выводу, что политика Ллойд-Джорджа по отношению к Турции, с точки зрения британского владычества, может быть названа безумной и даже более того — преступной.

И следует сказать, что при объективном рассмотрении всех фактов придется неизбежно прийти к этому выводу. Антитурецкую и эллинофильскую позицию Ллойд-Джорджа можно объяснить весьма несложными причинами материального характера, как, например, это сделал тов. Розенберг в своей статье, напечатанной в «Инпрекоре». Господин Ллойд-Джордж давно уже принадлежит к некоей кучке финансистов, тесно связанных с греческими дельцами. Эти еврейско-греческие финансисты, несомненно, оказали на него очень крупное влияние. Впрочем, и с другой стороны указывалось на влияние плутократических кружков. Это, например, сделал известный католический писатель Честертон. Не приходится сомневаться, что на Ллойд-Джорджа влияли и причины идеологического характера, как, например, его ограниченная и ханжеская религиозность, богобоязненность, побуждающая его видеть в каждом христианине, будь это хотя бы грек и византиец, какое-то избранное существо по сравнению с проклятыми турками.

Во всяком случае, может считаться твердо установленным, что политика Ллойд-Джорджа на Ближнем Востоке и в обновленной Турции принесла Британской Империи страшное поражение. Поражение это вполне определилось уже в момент Муданской конференции, повлекшей за собой возвращение турок во Фракию и, следовательно, установление полного господства турок над проливами.

11-го октября, когда главнейшие результаты конференции стали уже известны, крупная голландская капиталистическая газета высказалась следующим образом: «Единственное, что еще осталось англичанам, это — удовлетворение, что они пока еще остаются в Чанаке, дабы охранять свободу проливов. Спрашивается, однако, что следует понимать под свободой проливов? Четвертый параграф Национального Ангорского договора гласит: предотвращение всякой возможности нападения на город Константинополь — резиденцию калифа и охрана Мраморного моря. Несмотря на этот принцип, проливы и Босфор должны быть совершенно свободны для торгового судоходства всех национальностей. — Эта формулировка точно определяет турецкую точку зрения на свободу проливов. И если оба берега будут возвращены туркам, то это, конечно, не означает, что английские броненосцы смогут свободно разъезжать по ним. О взглядах Ллойд-Джорджа на эту свободу проливов можно заключить по его торжественному заявлению, сводившемуся к тому, что впредь уже не должно быть, чтобы проливы во время войны оказывались закрытыми. Так было в 1914 году, когда Россия оказалась запертой в Черном море,

250 когда флоты союзников не могли вступить в связь с русским флотом, и когда можно было Румынию занять вплоть до Черного моря. Итак, Ллойд-Джордж желает, чтобы впредь ни одна пушка не могла быть направлена на английские военные суда и чтобы ни одна мина не понеслась по быстрому течению проливов к входу в Дарданеллы — навстречу английскому броненосцу. Это — невыполнимое желание. Правда, Лига Наций могла бы установить нечто в роде контроля над демилитаризацией района, окружающего проливы. Однако, если бы дело дошло до войны, то Россия и Турция, независимо от того, будут ли там какие-либо укрепления или нет, совместно примут должные меры против проникающего туда противника. Возведение оборонительных укреплений не требует много времени. Минные заграждения устанавливаются весьма быстро. В случае войны проливы снова будут закрыты, ибо союзники сами возвращают туркам оба берега проливов. Таким образом, пресловутая свобода проливов, во имя которой собиралась воевать Англия, отныне является лозунгом, лишенным всякого содержания». В этих словах нейтральной капиталистической стороны ясно и определенно указывается, что Ллойд-Джордж собирался в сентябре сражаться за позицию, им уже оставленную. Программа обновленной Турции, еще раз сформулированная Кемалем в Смирне, ныне, благодаря Муданской конференции, в значительной своей части уже проведена в жизнь. Тогда говорилось: мы требуем Малую Азию, Фракию до Марицы и Константинополь! Мы готовы всемерно гарантировать свободный проход через Дарданеллы и обязуемся не укреплять их. Было бы, однако, вполне справедливо, если бы великие державы разрешили нам возвести на берегу Мраморного моря оборонительные укрепления, дабы защитить Константинополь от всяких неожиданностей.

Из этого, очевидно, вытекает совершенно то же, что утверждала крупная голландская газета: «Если Турция снова окончательно овладеет обоими берегами, то свобода проливов окажется лозунгом, лишенным содержания. Даже если бы так называемая Лига Наций гарантировала эту свободу, и Турция вступила бы в члены этой Лиги,— все же формула эта имела бы значение только в условиях мирного времени. Мир же на Балканах зависит от европейского империализма и от того, объединятся ли балканские народы, освободившись из-под ига этого империализма и его туземных сообщников».

В том же интервью Кемаль указал и остальные мирные условия: 1) отмена капитуляций, вполне справедливо названных им посягательством на независимость Турции; 2) передача Турции греческого флота, который, в противном случае, мог бы угрожать побережью Анатолии; 3) возмещение убытков за произведенные греками опустошения.

251 О значении этих требований в настоящее время не стоит распространяться. Поражает лишь отсутствие одного требования — требования об уничтожении так называемого «Оттоманского долга». Коль скоро турецкий народ действительно жаждет свободы,— а в этом мы уже убедились — он должен настаять на выполнении этого требования.

В интервью Кемаль отметил весьма важный фактор, благодаря которому нынешняя Турция значительно усилилась по сравнению с прежней Турцией. Ныне Турция почти что представляет собою единое национальное целое. В ее состав более уже не входят арабские области, владение коими доставляло столько хлопот деспотическому правительству Гамида и где турецкому солдату приходилось действовать в роли жандарма. Таким образом, обновленная Турция пришла в такое положение, что ей уже не приходится, как прежде, тратить значительную часть своих сил в изнурительной борьбе национальностей. Эти провинции ныне отделены от государственного организма Турции и стали добычей западного империализма. Сирия пока что находится под французским владычеством, Палестина и Месопотамия находятся под управлением Англии, хотя официально мандат принадлежит Лиге Наций. Нельзя, однако, утверждать, чтобы империализм, особенно английский, имел особенные основания радоваться этим новым захватам.

История мандатов на Палестину и Месопотамию — не что иное, как длинный мартиролог. Положение вещей в этих странах до сих пор в высшей степени неустойчиво.

В Палестине обе преобладающие национальности, т.-е. евреи и арабы, одинаково недовольны. Хотя нет возможности даже в самых общих чертах изложить весьма запутанную историю этой страны, но одно можно сказать: английское владычество не было в состоянии, хотя бы мало-мальски, наладить мирное сотрудничество между национальностями в новой Палестине. Сейчас страна находится накануне выборов в своего рода представительное учреждение. Арабы, однако, бойкотируют выборы. Панисламистское движение, о котором нам придется еще сказать в дальнейшем, продолжает расти.

В Ираке положение, пожалуй, еще более запутано и еще более неблагоприятно для английского империализма. Длительная оккупация вызвала бы огромные расходы, а это абсолютно противоречит стремлению уменьшить расходы, что в настоящее время является главным лозунгом буржуазных кругов всех капиталистических стран.

Оккупация Месопотамии, явившаяся результатом войны, создала для Англии такое положение, от которого еще во время войны предостерегал Брельсфорд в своей книге «Лига Наций». Он писал тогда: «оккупация Месопотамии и стратегически и политически означала бы ослабление Англии».

252 Англия уже теперь предпочитает ввести нечто вроде самоуправления как в Ираке, так и в подчиненных английскому влиянию частях Аравии. Более того, введение самоуправления под английским протекторатом является даже необходимостью для самой Англии. Но самоуправление усилит, однако, как это было и в Египте, стремление уничтожить ненавистное английское владычество.

Согласно последним сведениям, в Багдаде, в первой половине октября, верховным английским комиссаром, сэром Перси Коксом, и премьер-министром Ирака, было подписано нечто вроде союзного договора. Договор этот определяет отношения между Англией, владеющей мандатом над Ираком, и рассматривается как первый важный шаг в деле предоставления Ираку постоянного самоуправления.

Британия берет на себя обязательство добиться принятия Ирака в Лигу Наций, чем автоматически уничтожается английский мандат.

Одновременно получено сообщение, что английское правительство всячески пытается урегулировать границы Ирака. Далее английское правительство выражает уверенность, что после соответствующей ратификации договора, создания твердого законного правительства и установления границ, правительство Ирака возбудит ходатайство о вступлении в Лигу Наций.

Товарищи, в этом снова особенно ясно и заметно обнаруживается коварная политика английского империализма.

По аналогии с королевством Фейсала, пользующегося лишь кажущейся независимостью, Англия пытается и здесь создать себе союзника в лице одного из так называемых независимых арабских государств. Этот союзник будто бы даже станет членом Лиги Наций. Характерно, однако, что Египет — одно из магометанских государств — уже теперь считающееся независимым, не имеет права вступить в пресловутую Лигу — это покорное орудие в руках великих держав. В данное время Англия, по-видимому, пытается всеми средствами укрепить свое господство на огромной территории Аравии. Г-жа Розита Форбес — известная путешественница, находящаяся на службе у английского правительства, отправилась на этих днях с тайным поручением в Аравийскую пустыню. По-видимому, ей поручено золотом и подарками склонить одного из вождей бедуинов на сторону Англии. И это вполне понятно, ибо в течение ближайших лет Англия рискует ни более, ни менее как потерять на всем протяжении Аравийского полуострова доступ к Индии. Если арабам удастся в течение ближайших лет освободиться от английского протектората, то рухнет весь стратегический мост, над постройкой которого Англия трудилась целых 200 лет.

Итак, на Ближнем Востоке сейчас многое поставлено на карту. Можно сказать, что мировая история на Ближнем Во-

253 стоке пойдет по такому пути, по какому пойдут арабы в ближайшие месяцы и годы.

Товарищи, Англия всеми средствами, смотря по обстоятельствам — хитростью или силой — пытается удержать свое господство в этих странах.

Интересы мирового пролетариата и народов Востока совершенно параллельны в том отношении, что и те, и другие заинтересованы в падении этого господства.

Ирак как будто является самой слабой, стратегически наименее благоприятной позицией соединительного моста Британской империи. Стратегически он расположен менее благоприятно, чем Палестина или Египет. Добраться до него и удержать его труднее. Преобладающая часть его населения до сих пор состоит из кочевников, которые вовсе не имеют охоты подчиниться британскому игу. Отрезать их от свободной пустыни невозможно. Борьба со свободными племенами бедуинов возможна только путем подкупов.

Товарищи, трудность положения британского империализма на Ближнем Востоке бросается в глаза, если посмотреть на стратегическую позицию ближне-восточного мира во всей ее безграничной широте. Весь этот ближне-восточный мир от границ Белуджистана до Средиземного моря с точки зрения британского империализма является не чем иным, как колоссальным подступом к индийской крепости, перезанным рвом, который должен облегчить свободное сообщение между обоими великими водными пространствами, т.-е. между Средиземным морем и Индийским океаном, на которых Англия является и должна остаться хозяином.

Еще в 1918 — 19 г.г. британский империализм находился в состоянии наступления на всей этой колоссальной площади. Особенно отчетливое представление об этом британском наступлении, сопровождавшем последнюю стадию мировой войны на этом огромном фронте, который простирается на тысячу миль от центральной Азии до Черного моря, дает книга одного английского военного специалиста, разболтавшего по этому вопросу, может быть, больше, чем было полезно и необходимо.

Товарищи, я говорю о книге капитана В. С. Блеккера из корпуса разведчиков. Эта книга вышла под названием «О секретной службе в Верхней Азии». В предисловии к этой чрезвычайно интересной работе известный английский империалистический деятель и стратег, Ионг Эсбенд, пишет, что очень небольшие отряды британско-индийских магометанских войск уничтожили 10.000 большевиков и распространили страх Божий и почтение к индийским солдатам под британским руководством на тысячи километров вглубь Азии.

Вряд ли возможно ярче осветить открыто сообщаемый этими военными исторический факт, что мировая война в 1918 г. на громаднейшем пространстве, тянущемся от плоскогорья Памир

254 и китайского Туркестана до Черного моря, автоматически превратилась в борьбу между пролетарской Россией и британским империализмом. Два непримиримых врага бросились друг на друга среди этой неизмеримой, тянущейся на тысячи миль, горной цепи и в этих беспредельных пустынях в момент рождения пролетарской Республики, когда Британская империя достигла высшей точки своего могущества.

С тех пор британский империализм быстро покатился под гору, а власть пролетарской Республики также быстро пошла в гору. И теперь, через четыре года, гордая Британская мировая империя вынуждена, как равный с равным, сноситься с новой пролетарской властью, внушающей ей такой страх и ненависть. Мало того, ей пришлось пасовать перед магометанской державой, которую она считала уже разрушенной.

Товарищи, этот случай напоминает грандиозную перемену судьбы, какую так мощно изобразил величайший английский драматург Шекспир в своих королевских драмах, особенно в «Генрихе V». Но, пожалуй, самым важным является следующее: капитан Блеккер хвастает, что мусульмане из британской Индии и жители Пенджаба под британским руководством выполнили порученную им грязную работу. Он утверждал даже, что, если бы этого захотели в Лондоне, они могли бы разбить юную Красную армию и задушить Красную Республику. Насколько это правильно в военном отношении, пусть решают военные специалисты, но мы знаем, что британские офицеры и британский империализм теперь уже не могут распоряжаться мусульманами британской Индии, как еще недавно во время великой войны. Чувства индийских мусульман по отношению к Англии вследствие английской политики так изменились, что они уже не пойдут против Советской России, а если и пойдут, то лишь в очень небольшой части. Но наша задача, товарищи, добиться того, чтобы в ближайшее время ни один магометанский солдат не пошел в качестве наемника против пролетарской свободы.

Тут мы снова подходим к главному интересу, какой события на Ближнем Востоке представляют для борьбы мирового пролетариата, для нашего Коммунистического Интернационала, для свержения капитализма. Эти события образуют новый фазис в гигантской борьбе, которая все более развивается и в процессе которой восточный мир в целом, в особенности мир Ислама, поднимается против владычества европейского капитала. Это восстание имеет колоссальное значение для мировой истории, и поэтому пролетарский Интернационал должен более, чем когда-либо, обращать на него серьезное внимание и, по мере возможности, поддерживать его. Независимость восточного мира в целом, всей Азии, независимость магометанских народов в целом, народов, которые составляют не только большинство

255 населения Азии и Малой Азии, но и являются все еще растущей силой и в черной части света, где они уже почти перешли черезу реку Замбези,— эта независимость сама по себе означает конец западного империализма, в первую очередь — британского.

Без политического господства над азиатскими народами, без эксплуатации народов Ислама, на-ряду с индусами, китайцами и другими народами Дальнего Востока, дальнейшее существование империализма невозможно. Почему? — Потому что освобождение народов Ислама и других народов Востока означает, что они прекращают уплату дани европейскому капиталу, и что накопление капитала, производившееся за счет этой дани, не сможет продолжаться. Но приостановка накопления прежде всего смертельно поражает капитал. Это перерезывает его жизненные артерии. Правильность этой мысли снова подтверждается развитием событий за последние два года. То движение, та революция, которые охватили Ближний и весь остальной Восток и которые принесут ему полную политическую самостоятельность, неотразимы. Народы Ислама стремятся не только к политическому, но и к экономическому освобождению, и в этом скрыта гибель для капитализма Запада.

Одно мощное движение в течение нескольких десятилетий проходит по всему исламскому миру. Оно подчас отстраняет и уничтожает национальные и расовые различия. Это панисламистское движение. Штоддард, один из новейших историков Ислама, указывает, в какой сильной степени чувство ненависти по отношению к европейцам было пробуждено и укреплено событиями последних лет, предшествовавших мировой войне. Влиятельный магометанский политический деятель накануне великой войны писал в «Revue du monde musulman»:

«События последних десяти лет и судьба, постигшая магометанский мир, пробудили в сердцах мусульман до сих пор неизвестные им чувства взаимной симпатии и солидарности, а также всеобщую ненависть против всех угнетателей».

Штоддард особенно подчеркивает, что эти чувства ненависти против людей Запада не ограничиваются кругами журналистов и политических деятелей, но разделяются всеми классами. Каждый класс имеет свои особые основания ненавидеть политическое господство европейцев. Но ненавидят за все, и это создает нечто общее, что при определенных условиях может заглушить все другие чувства. Мировая война приветствовалась широкими массами мусульман, как заслуженная кара за западно-европейскую жадность и высокомерие. Газета «Танин» пишет 24 октября 1914 года: «Они не хотели видеть зла в своих собственных странах или где бы то ни было, но при ничтожнейшем инциденте они вмешивались в наши дела: каждый день они подкапывались под одно из наших прав или под какую-нибудь часть нашего суверенитета. Они производили вивисекцию над нашим трепещущим телом и вырезывали из него це-

256 лые куски... А мы, подавляя чувства возмущения в нашем сердце, бессильно сжимали кулаки, и когда в нашей груди бушевал огонь, мы, приниженные, втихомолку роптали и думали: о, если бы они напали друг на друга и устроили бы взаимную резню. И вот теперь они режут друг друга как раз так, как хотел этого турок».

Итак, для многих дальновидных исламистов мировая война явилась радостным событием. Штоддарт утверждает, что если великая война немедленно не сопровождалась грандиозным восстанием Ислама, то только благодаря тому факту, что наиболее влиятельные вожди Ислама считали, что время для такого восстания еще не наступило, и в общем осуждали также выступления младотурок на стороне одного из борющихся империализмов. Подлинные духовные вожди пантюркизма... пантюркизма? Нет, панисламизма, т.-е. люди, стоящие во главе великих исламистских братств, в особенности Сенусии, считали время неподходящим для восстания. Да они и не были материально подготовлены к нему. Они еще не успели должным образом сговориться между собой и, кроме того, призыв калифа к священной войне слишком ясно носил на себе штемпель «made in germany». Эти дальновидные мусульмане не имели никакой охоты бросаться в мировую борьбу на стороне одного из борющихся империализмов. И если, несмотря на то, повсюду в исламистских странах, находящихся под французским и английским владычеством, вспыхивали восстания, то они были самопроизвольными и не являлись следствием призыва крупных вождей. Эти вожди рассчитали правильно, ибо все случившееся во время и после войны должно было невероятно усилить панисламистское движение. В первую очередь выяснилось, что капиталистические государства во время войны ничему не научились. Достаточно известно, как они в тайных договорах, заключенных во время войны, продолжали свою политику разделов и завоеваний. А когда наступил мир! Предоставим слово Штоддарду, который отнюдь не является революционером, пусть он обрисует впечатление, произведенное версальской мирной конференцией на народы Ислама. Он говорит, что действия европейских империалистических держав, тайные договоры, дробящие мир Ислама, наполнили эти народы яростью и еще никогда не испытанным в такой мере чувством оскорбленной справедливости. Поднялась волна страстной решимости, которая, повидимому, лишь предвещает гораздо более сильную бурю.

Этот страстный порыв, который, по словам историка Ислама, все еще усиливается, эта бурная волна, предвещающая еще более сильный шторм, принимает все большие размеры с 1919 г.

Исследователя не должно вводить в заблуждение то обстоятельство, говорит г. Штоддард, что восстания мусульманских народов Ближнего Востока, происходившие в 1918 и в следую-

257 щих годах, по своей внешности имеют национальный характер. Исламский национализм и панисламизм, как они ни разнородны, в конечном счете едины в своем стремлении к полному освобождению Ислама от всякого политического контроля Европы.

Ислам, в противоположность капиталистическому миру, способен к известному единству, потому что связь, объединяющая всех мусульман,— нечто большее, чем только религиозная связь. Ислам не только религия — это законченная система общественного строя, своеобразная цивилизация с собственной философией, культурой и искусством, которая в своей, длящейся столетиями, борьбе со своей соперницей, христианской культурой, сделалась органическим, самосознающим себя целым.

Эти слова английского знатока Ислама Морисона еще до войны подтвердили мнение такого выдающегося исследователя Ислама, как профессор Ле-Шателье, а знаменитый, может быть, наиболее знаменитый знаток Ислама, Вамбери, после итальянского наступления на Триполи, писал:

«Чем больше растет мощь и авторитет Запада в старом мире, тем более укрепляется связь единства и общности интересов, существующая между различными частями населения Азии, и тем сильнее разгорается фанатическая ненависть по отношению к Европе».

Господин Штоддард следующим образом описывает последствия мировой войны на Востоке вообще и в исламистских странах в частности:

«Война уничтожила престиж Европы на Востоке и открыла восточным народам глаза на слабости Запада. Война имела громадное воспитательное значение для народов Востока. Примем во внимание хотя бы следующее: миллионы азиатов и негров были вырваны из отдаленнейших лесов Азии и Африки, чтобы в качестве солдат и рабочих служить войне, которую вели белые люди. Хотя главная масса этих вспомогательных войск принимала участие в колониальных военных действиях, все же миллион их или больше попали и в Европу. Там они убивали белых людей, насиловали белых женщин, пользовались всеми жизненными благами белых, изучили все их слабости и возвратились обратно, чтобы рассказать все это своим землякам. Теперь Азия и Африка знают Европу так, как они ее еще никогда не знали, и мы можем быть уверены, что они применят на деле свое знание. В настоящее время положение таково: Восток, разрываемый на части столкновением старого и нового, противостоит Западу, который исполнен глубоких внутренних раздоров и испытывает тягостные последствия своего собственного безумия. Еще никогда отношения между обоими мирами не таили в себе столько неподдающихся учету возможностей катастрофы». Буржуазный наблюдатель Ислама, как и все известнейшие из исследователей Ислама, приходит к сле-

258 дующему заключению: отношение между западным капитализмом и миром Ислама, переживающим в течение последнего века свою эпоху возрождения, возрождения, начавшегося в Аравии в начале нашего XIX столетия, между капиталистическим миром, истощенным и подточенным вследствие чрезмерного напряжения сил и слишком глубоких ран, миром, которому грозит находящийся в нем самом враг — революционный пролетариат, и миром Ислама, который во всех отношениях — в области религии и культуры, политики, экономики — подымается из глубины той пропасти, в которую погрузился в XVIII столетии, это отношение приняло теперь вновь такой же напряженный характер, как во времена крестовых походов, когда после появления турок в мире Ислама XI века возникла столетняя война между Востоком и Западом.

В этой столетней тяжбе эпохи средневековья Запад одержал победу и окреп в борьбе, хотя эта борьба в то же время нанесла мировой культуре глубокие, почти неисцелимые раны.

Теперь отношение между Востоком и Западом обратное. Против упадочного и разлагающегося западного капитализма молодой, все усиливающийся мир Востока и Ислама грозно подымает бесчисленные миллионы, которых империализм столь глубоко унижал, эксплуатировал и грабил в течение десятилетий, что они все решительнее и решительнее восстают против него. Силы Запада еще ослабляются тем, что ему грозит внутренний враг — революционный рабочий класс, который уже давно покончил бы с ним, если бы социалистические предатели не поддержали этой рушащейся системы. Но и без этого можно констатировать большую разницу в положении по сравнению с довоенными годами. До 1914 г. царизм был почти столь же опасным врагом для свободы Востока и для свободы народов Ислама, как и западный империализм. Теперь царизм уничтожен, и пролетарская Россия вступила в свою роль защитницы действительного самоопределения и свободы восточных народов.

До 1914 г. Германия внешним образом была другом исламского мира, а в действительности таким же злым и коварным врагом его, как и остальные. Германия, как империалистическая держава, исчезла. Ее союзница Придунайская монархия уничтожена. До 1914 г. Италия была одним из врагов независимости исламских государств; итальянский империализм настолько ослаблен войной, что вынужден отказаться от всех притязаний на Балканах и в Анатолии и оказался в состоянии только в Ливии сохранить видимое господство, которое несомненно скоро падет. Итальянский пролетариат после многих шагов назад, сделанных им с 1920 г., должен сделать только один шаг вперед, и у итальянских империалистов будет отбита охота удержать в своих руках Ливию.

Из шести наиболее сильных врагов Ислама остаются теперь только два, не считая одного меньшего: голландский ка-

259 питализм, который обожрался во время войны и теперь, как вспомогательное судно, следует за британским броненосцем. Вместо шести — только два: британский и французский импе-риализм. Из этих двух серьезных врагов один французский империализм проявляет по отношению к миру Ислама большую уступчивость, можно сказать больше — благоразумие.

Непосредственно после войны положение казалось еще иным. Зверства французских войск на Ближнем Востоке под предводительством палача Гюро, конечно, еще не забыты. Еще в конце 1921 г. г. Штоддарт, обрисовав серьезность положения на Ближнем Востоке, писал в своей книге:

«Наиболее утешительное явление последнего времени за-ключается в том, что британское правительство, повидимому, дошло до сознания все возрастающей опасности на Востоке и в соответствии с этим стало изменять свое отношение. С другой стороны, наиболее мрачным явлением на Ближнем Востоке остается сохранение Францией прежней непримиримости. По-лучается впечатление; будто французская политика, застыв в своих старых традициях, не решается взглянуть в лицо дей-ствительности. Когда дойдет до взрыва,— а этот взрыв должен произойти, если позиция Франции не изменится — то в один ненастный день 20 или 30 французских батальонов будут на-стигнуты ураганом ненависти, идущим из глубин Аравийской пустыни, и будут уничтожены. Такую печальную участь пред-видят все, кто разбирается в восточном вопросе, и говорят, что французская политика сама себе это приготовила».

Отсюда видно, насколько опасным представлялось еще не-давно положение французской оккупации в Сирии этому хорошо осведомленному автору. Он предвидел самый смерч ненависти араб-ских бедуинов, который готов разразиться над французскими войсками и снести их с лица земли. С тех пор французская по-литика по отношению к исламским странам изменилась. Под какими влияниями? Помимо причин, коренящихся в общем положении французского владычества и о которых мы уже го-ворили, необходимо признать, что здесь некоторую роль сы-грали капиталистические интересы и особенно интересы нефтя-ного капитала. Это совершенно самостоятельная глава, но здесь я могу только сослаться на нее. Важнее то, что надежда, ко-торую мог лелеять, например, господин Штоддарт еще в 1921 г., а именно, что британская политика по отношению к Исламу будет изменена, потерпела полное крушение. Попытки умиро-творения, производившиеся лордом Мильнером в Египте, не дали ничего положительного. Все наблюдатели, побывавшие за последнее вре́мя в Египте, единогласно утверждают, что египетские народные массы настроены открыто враждебно по отношению к английскому капитализму и псевдоконституцио-нализму, что английская власть поддерживается лишь силой британских штыков, а что касается Месопотамии, то уж из но-

260 вейших сообщений видно, как опасно там положение Англии. Можно с уверенностью сказать, что господство Англии в окраинных областях Аравии, в Палестине, на Синайском полуострове, в Ираке и Омане зависит от совершенно неизвестного здесь в Европе фактора, именно от настроения бедуинских шейхов в независимой Аравии. Во всяком случае, совершенно достоверно, что империалистические державы Запада, интересы которых за последнее время столь явно столкнулись между собой в вопросе о возмещении убытков Германией, взаимно враждебны и в восточной политике, оказываясь здесь не друзьями, а соперниками, ведущими интриги друг против друга.

Между тем панисламизм располагает политическими деятелями, идейное влияние которых среди миллионов мусульман все еще возрастает и которые, конечно, не преминут воспользоваться трениями между двумя единственными серьезными врагами, еще противостоящими Исламу. Эти духовные вожди Ислама не торопятся, они дожидаются удобного момента. И когда он настанет, то они, можно сказать с уверенностью, обрушатся на того или иного из своих врагов всеми доступными им средствами.

В этой всемирной исторической борьбе за политическое освобождение Ислама долг революционного пролетариата оказать этой борьбе наибольшее, доступное ему внимание, равно как и моральную и политическую поддержку. У пролетариата всего мира есть всего один враг — империализм, но этот империализм не единое целое, и пролетариат не единственный его непримиримый враг. Самый могущественный враг как пролетариата, так и восточных, особенно мусульманских, народов — это Британская империя, чей охватывающий весь мир империализм покоится на господстве в Индии, в Средиземном море и в Индийском океане. Во власти мусульманских народов уничтожить опору, на которой покоится британский империализм. Если рухнет эта опора,— рухнет вместе с ней и британский империализм, и его падение вызовет столь могучий отклик во всем мире Ислама и Востока, что и французское владычество не переживет этого краха. Таким образом, освобождение мусульманского мира, особенно стран Ближнего Востока, от политического господства Европы послужит не только интересам местных народов, крестьян и рабочих, еще не захваченных капитализмом восточных областей, но и важнейшим интересам западно-европейского пролетариата, пролетариата всего мира. Неизбежным последствием этого освобождения будет крушение западного империализма, уничтожение наглых империалистических мирных договоров, торжество революции во всей Европе, присоединение западно-европейских советских республик к средне-европейским и восточно-европейским государствам, освобождение балканских национальностей и образование большого союза освобожденных балканских республик.

261 Международный пролетариат приветствует стремление мусульманских народов к полному экономическому, финансовому и политическому освобождению от влияния и владычества империалистических держав, как стремление, которое, не будучи направлено непосредственно к уничтожению вольнодеятельного рабства и частной собственности на средства производства в мусульманских странах, все же угрожает устоям власти европейского капитала.

2. Доклад т. Роя.​

Товарищи, восточный вопрос уже несколько раз пришлось обсуждать на Конгрессе. Его следовало бы обсуждать в связи с вопросом о наступлении капитала, ибо, говоря об этом наступлении, нельзя упускать из виду резервы, на которые оно опирается или будет опираться в будущем. Но это не было сделано.

Когда этот вопрос в последний раз подвергся обсуждению, время было настолько ограничено, что нельзя было дать сколько-нибудь ясное представление о вопросе. Поэтому я сомневаюсь, чтобы мне удалось точно и пространно изложить вам положение в странах Востока, которое, как я думаю и уверен, очень важно для развития и конечной победы движения в западных странах. Но я постараюсь сделать все от меня зависящее, несмотря на ограниченное время, находящееся в моем распоряжении.

Вторым Конгрессом Коммунистического Интернационала были выработаны общие принципы тактики в борьбе за национальное освобождение в колониальных и полуколониальных странах.

Эти принципы должны были определять отношение пролетарской революции и пролетарского движения в странах с развитой промышленностью к национальной борьбе отсталых народов, но урок 1920 года, т.-е. года II Конгресса Коммунистического Интернационала, не позволил нам развить эти принципы до более или менее широких размеров. Но с того времени, т.-е. за истекшие два года, движение в колониальных и полуколониальных странах прошло долгий период развития. Несмотря на все упущения, несмотря на все, что должно было быть сделано Коммунистическим Интернационалом и в частности — коммунистическими партиями западных стран — для установления более тесного контакта с этими движениями и для их развития, и что не было сделано, мы в настоящее время в состоянии говорить с большим знанием, большим опытом и большим пониманием об этих движениях в колониальных и полуколониальных странах.

262 В тезисах, принятых на II Конгрессе Коммунистического Интернационала, указывалось, что национальное движение в колониальных и полуколониальных странах является в своей основе по существу революционной борьбой и, как таковая, составляет один из фазисов борьбы за всемирную революцию. Поэтому было постановлено, чтобы коммунистические партии западных стран, в особенности партии стран империалистических, оказывали всяческое содействие развитию этого движения. Но мы тогда еще не знали, как провести в жизнь эту инструкцию, эту резолюцию Конгресса; ибо в те дни лишь немногие понимали, что широкое понятие «колониальные и полуколониальные страны» охватывало различные народы и различные области, обнимавшие в своих границах все виды социального развития, все виды политической и промышленной отсталости. Мы установили, что только потому, что они политически, экономически и социально отстали,— они могут быть все связаны в одну группу, в одну общую проблему. Но это был ошибочный взгляд. В настоящее время мы знаем, что восточные страны нельзя считать однородным целым ни с политической, ни с экономической, ни с социальной точки зрения. Поэтому Восточный вопрос является для Коммунистического Интернационала — конечно, если он желает взять его всерьез — вопросом гораздо большей сложности, чем вопрос о борьбе на Западе. Социальный характер движения в западных странах единообразен. Но на Востоке это не так.

Восточные страны могут быть разделены на три категории. Во-первых, страны, приближающиеся к стадии наиболее высоко развитого капитализма. Страны, где промышленность развилась не только благодаря ввозу капитала из метрополии, но где вырос также туземный капитализм, а с ним своя буржуазия с развитым классовым сознанием и ее противник — пролетариат, который также развивает свое классовое сознание и ведет экономическую борьбу, постепенно переходящую в политическую. Во-вторых, страны, в которых капиталистическое развитие находится еще на более низком уровне и в которых феодализм является еще основой общественного строя. В-третьих, страны с преобладающими еще примитивными условиями, где общественный строй основан на патриархальном феодализме. Итак, как же можно установить для стран с таким различным общественным порядком, с такими различными условиями развития общую программу или общую тактику для содействия развитию в них революционного движения? Задача IV Конгресса состоит в том, чтобы разработать эти основные принципы II Конгресса Коммунистического Интернационала. Мы в настоящее время стоим перед конкретной проблемой изыскания наилучших путей для развития движения в этих странах, так как, несмотря на все вышеуказанные различия, в каждой из них существует революционное движение.

263 Но поскольку социальный строй каждой из этих стран различен, поскольку разнообразен также и характер их революционного движения. В зависимости от различия социального строя этих стран должны быть также различны наша программа и тактика.

Учитывая все это, все делегации восточных партий, присутствующие на этом Конгрессе, подготовили совместно с Восточной секцией Коммунистического Интернационала тезисы, которые уже представлены Конгрессу. В этих тезисах обрисовано общее положение на Востоке, а равно и развитие движения со времени II Конгресса и указаны также общие линии, определяющие развитие движения в этих странах.

Во время II Конгресса, то-есть тотчас же по окончании империалистической войны, имело место общее возмущение колониального населения. Это возмущение было вызвано усиленной экономической эксплуатацией во время войны.

Это великое революционное возмущение привлекло внимание всего мира. В 1919 году произошло возмущение в Египте, а также в Корее. В странах, лежащих между этими двумя крайними пунктами, также можно было отметить революционное возмущение большей или меньшей силы и остроты. Но в то время эти движения представляли собой лишь временные возмущения, а с тех пор различные элементы и социальные факторы, входившие в состав этих движений, уже выяснились по мере развития социально-экономической базы. В связи с этим мы в настоящее время наблюдаем, что элементы, принимавшие активное участие в тех движениях два года тому назад, постепенно покидают их, если уже не совсем их оставили. Так, например, в странах, капиталистически более или менее развитых, высшие слои буржуазии, т.-е. та часть буржуазии, которая имеет, так сказать, уже известные интересы в стране и вложила крупные капиталы в промышленность, находит, что в настоящее время ей более выгодно находиться под защитой империалистов, ибо, если бы великое социальное возмущение, имевшее место в конце войны, приобрело революционный характер, то оно смело бы не только иностранных империалистов, но и туземную буржуазию. Ни в одной из восточных стран буржуазия не развита настолько, чтобы иметь уверенность в своей способности занять после свержения иностранного империализма его место и охранить законность и порядок. Эти слои буржуазии в настоящее время опасаются, что в случае свержения власти иностранцев, в результате революционного возмущения, наступит период анархии, хаоса и гражданской войны, что — ясно — противоречит их интересам. Это значит, что промышленное развитие буржуазии нуждается в мире и порядке, установленном в большинстве стран Востока иностранными империалистами. Угроза этому миру и строю, возможность беспорядков и революционного возмущения явилась для ту-

264 земной буржуазии побудительной причиной для компромисса с империалистическими державами.

Это, конечно, ослабило движение в некоторых восточных странах, но этот временный компромисс не ослабляет основы движения. Для сохранения своей власти в этих странах империализм должен изыскивать помощь на месте, должен иметь некоторый социальный базис, должен пользоваться поддержкой того или иного класса туземного общества. В настоящее время он считается с необходимостью отвергнуть старые методы империалистической эксплуатации и делает туземной буржуазии или некоторой ее части известные политические и экономические уступки. Эти уступки на время успокоили туземную буржуазию, но открыли перед ней более широкие перспективы. Они дали ей возможность экономического развития и вызвали капиталистическую конкуренцию, ибо по мере развития промышленности в колониальных странах она подкапывает монополию империалистического капитала.

Поэтому временный компромисс туземной и империалистической буржуазии не может быть длительным. Он заключает в себе зародыш будущего конфликта.

Далее, во второй группе стран, где ростовщический и торговый капитал, феодальная бюрократия и феодальный милитаризм являются руководящими социальными элементами и вождями национального движения, тоже была введена эта компромиссная политика империализма, но она не дала здесь таких удовлетворительных результатов, как в других странах, ибо интересы феодальной бюрократии и колониальных феодальных лендлордов не так легко совместимы, как интересы империалистической и туземной буржуазии. Поэтому мы видим, что в прошлом году Турция заняла первое место в борьбе всех колониальных народностей.

Но последние события в Турции показывают слабость ее национального движения. Мы знаем, что национальная борьба не может развиться в народе сознания его политической самостоятельности до тех пор, пока его социальная структура и экономика связаны с феодально-патриархальной системой; до тех пор, пока буржуазия не станет во главе общества, националистическая борьба не может выявить всех своих революционных возможностей. Так, во всех этих странах националистическая борьба усиливалась пропорционально развитию буржуазии. Поэтому, хотя мы и знаем, что всегда имеется опасность компромисса колониальной буржуазии с империалистической буржуазией, мы всегда должны принципиально настаивать на том, что буржуазное, националистическое движение в колониальных странах объективно революционно и поэтому имеет право на нашу поддержку. Но мы всегда должны принимать здесь в расчет особые исторические условия. Буржуазия становится революционным фактором, когда она поднимает знамя восста-

265 ния против отсталых, средневековых общественных форм, т.-е. когда борьба направлена против феодального порядка и буржуазия ведет за собой народ. Тогда буржуазия является авангардом революции.

Но этого нельзя сказать о новой буржуазии в большинстве восточных стран. Правда, в этих странах буржуазия руководит борьбой, но не борьбой против феодализма. Она ведет борьбу против иностранного капитализма. Тем самым ее борьба является восстанием слабой, подавленной и неразвитой буржуазии против более сильной и более развитой. Это — не классовая война, а война внутри одного класса, и, как таковая, она содержит в себе элементы компромисса. Таким образом, националистическое движение и революционная борьба за национальное развитие колоний не может быть просто основана на движении, вдохновленном буржуазной идеологией и руководимом буржуазией. И мы видим теперь, что в каждой стране все эти руководящие факторы — либеральная буржуазия в более передовых странах и феодальные военные клики в более отсталых — постепенно стараются добиться компромисса с империализмом и с империалистическим капиталом.

Это ставит нас лицом к лицу с вопросом: имеется ли возможность, что другой социальный фактор вмешается в эту борьбу и вырвет руководство из рук теперешних вождей? Мы видим, что в тех странах, где капитализм достаточно развит, такой социальный фактор уже появляется. В этих странах мы видим появление пролетариата, а там, где проникновение капитализма подчинило крестьянство, образовались широкие массы бедных и безземельных земледельческих рабочих. Эта масса постепенно втягивается в борьбу, которая уже не является чисто экономической, но каждый день принимает более и более определенный политический характер. Таким образом, в странах, где все еще господствуют феодализм и феодальная военная клика, возникает и развивается аграрное движение. При каждом конфликте, при каждом столкновении интересы империалистического капитала совпадают с интересами туземного землевладения и феодального класса. Когда народные массы восстают, когда националистическое движение принимает революционные размеры, оно угрожает не только империалистическому капиталу и иноземному господству, но и туземным высшим классам, состоящим в союзе с иностранными эксплоататорами.

Итак, в колониальных странах развивается тройная борьба, направленная одновременно против иностранного империализма и туземных высших классов, прямо или косвенно усиливающих и поддерживающих иностранный империализм. Коренной вопрос, который нам предстоит разрешить, заключается в следующем: когда туземная буржуазия и туземный высший класс приходят в столкновение с империализмом вслед-

266 ствие расхождения их интересов или вследствие того, что их экономическое развитие встречает препятствие в империалистическом засильи, каким образом можно возбудить их к борьбе и поддержать эту борьбу? Мы должны суметь использовать объективное революционное значение этих факторов. В то же время мы должны твердо помнить, что эти факторы могут итти с нами до данного предела и не далее. Они пойдут с нами до известного предела и затем попытаются остановить революцию. Мы уже имели такой опыт почти во всех странах. Обзор движения во всех восточных странах за последние несколько лет помог бы нам развить эту точку зрения, но время не позволяет нам этого. Все же я думаю, что многие из вас хорошо знакомы с развитием движения в этих странах. Вы знаете, как движение в Египте и Индии было приостановлено робостью и колебаниями буржуазии; вы знаете, как великое революционное движение, в котором участвовали широкие массы крестьянства и рабочего класса, и которое представляло серьезную угрозу для империализма, не могло нанести ему серьезного вреда исключительно потому, что руководство этим движением было в руках буржуазии.

Буржуазия была разделена на две части. Высший слой ее, владельцы крупных промышленных и коммерческих предприятий, интересы которых были тесно связаны с империалистическим капиталом,— считали революцию опасной для себя и поэтому перешли на сторону империалистов, стали препятствием к развитию националистической революции. У них не было решимости, смелости стать во главе широкого революционного движения и повести его вперед, и поэтому движение, преданное этими элементами, пришло в теперешнее состояние упадка.

Затем, с другой стороны, мы имеем пример турецкого движения. Это движение происходило на наших глазах, и вы знаете, что блестящие победы турецкого народа не были доведены до своего логического конца феодальной военной кликой, которая в настоящий момент стоит во главе движения. Окончательная победа турецкого народа, окончательное политическое и экономическое освобождение турецкой нации было и будет скомпрометировано во имя интересов небольшой феодальной клики, которая сочла удобным продаться одной группе империалистов для борьбы против другой. Это может повести к усилению этой группы и к возведению на престол Мустафы Кемаля-паши на место султана, бывшего игрушкой в руках британского империализма. Но это ни в какой мере не разрешает турецкого вопроса. Два или три месяца тому назад революционные элементы всего мира приветствовали победу Мустафы Кемаля-паши, а теперь мы получаем известие, что Кемаль в свободной Турции, освобожденной усилиями революционных рабочих и крестьян, жестоко преследует всех тех, кто защищает благосостояние

267 этих рабочих и крестьян. Таким образом, доказано, что хотя буржуазия и феодальная военная клика в той или иной из этих стран могут взять в свои руки руководство националистическим революционным движением, но наступает момент, когда эти люди неизбежно предают движение и становятся контрреволюционной силой. Если мы не подготовимся к тому, чтобы политически воспитать другие социальные элементы, которые объективно являются более революционными, и в нужную минуту поставить их на место старых вождей, окончательная победа националистического движения становится проблематичной.

Два года тому назад мы не так ясно представляли себе эту проблему, но указанная тенденция существовала, как объективный факт, и в результате ее мы видим, что в большинстве восточных стран существуют коммунистические партии, политические партии масс. Мы знаем, что в большинстве этих стран коммунистические партии, собственно говоря, не являются таковыми в западном смысле, но их существование доказывает, что имеются социальные факторы, требующие образования таких партий, выражающих требования, интересы и стремления народных масс,— крестьян и рабочих, партий, направленных также против того национализма, который выступает за экономическое развитие и политическое усиление туземной буржуазии. Существование этих коммунистических партий и их историческая роль становятся еще более показательными, если смотреть на дело со следующей точки зрения: если буржуазия имела несчастье появиться в колониальных и полуколониальных странах слишком поздно (на 150 лет позже, чем на Западе), это не значит, что она сыграет роль освободителя, так как она может итти лишь до известного предела и не далее. Поэтому националистическое революционное движение в этих странах, где многие миллионы должны добиться национального освобождения, а также экономического и политического освобождения от империалистического владычества, это движение не будет успешным под руководством буржуазии.

Поэтому мы признаем необходимость существования этих коммунистических партий, которые в настоящий момент могут быть названы ячейками и которые призваны сыграть крупную роль, так как должны будут взять на себя руководство националистической революционной борьбой, когда она будет оставлена и предана буржуазией. Именно они окажутся способными продолжать борьбу за освобождение от гнета империализма. Они одни окажутся в силах понести за собой колониальные народы и угнетенные национальности во имя завоевания полной политической и экономической независимости. Эти партии исторически предназначены для этой задачи и социально способны на нее, потому что они зиждутся на объективно наиболее революционном факторе, т.-е. на рабочих и крестьянках,— на факторе, который не имеет никаких общих интересов с импе-

268 риализмом и социальное и экономическое положение которого не может быть улучшено до тех пор, покуда эти страны подчинены капитализму и империализму. Вследствие всего этого, лишь под руководством рабочих и крестьян, под руководством политической партии, представляющей рабочих и крестьян, национальное революционное движение в этих странах сможет одержать окончательную победу.

Необходимость организовать коммунистические партии в этих странах приводит нас к вопросу о программе и тактике этих партий. Я позволю себе указать, что Коммунистическому Интернационалу следовало бы обратить серьезное внимание на это при обсуждении вопроса о программе, имея в виду особые трудности применения программы Интернационала в восточных странах. Эти трудности обусловлены тем (к сожалению, в этом приходится сознаться), что наши товарищи по Коммунистическому Интернационалу до сих пор очень мало занимались изучением этих вопросов.

Прежде, чем мы сможем выработать соответствующую программу и наметить тактическую линию коммунистических партий в восточных странах, необходимо, чтобы отдельные секции Интернационала уделили несколько больше внимания изучению этих вопросов. Это будет не бесполезный труд для них, потому что капитализм и господство буржуазии в их собственных странах в настоящее время в значительной мере зависят от положения в колониальных странах; современный империализм ищет спасения в развитии промышленности колониальных стран. Во время войны империализм, в частности, британский, вынужден был ограничить свои монопольные права в области экономической и промышленной жизни отсталых колониальных стран. Таким образом, в такой стране, как Индия, на которую в течение более ста пятидесяти лет смотрели, как на аграрный резерв, как на источник сырья для британской промышленности, оказалось возможным довольно значительное развитие промышленности за время войны. Нарушение капиталистического равновесия в Европе заставляет империалистов искать новых рынков, с помощью которых это равновесие может быть восстановлено. Они стараются найти разрешение этой проблемы, развивая промышленность в таких странах, как Индия и Китай. Полагаясь на свои рессурсы, находящиеся в колониальных странах, империализм пытается довести свое наступление против европейского пролетариата до решительной победы. Мы не должны упускать из виду это обстоятельство; можно было бы возразить, что это не так, что империализм стремится задержать экономическое развитие колониальных стран с тем, чтобы продукты промышленности метрополий могли находить там сбыт. Это слишком механический подход к вопросу. Мы не должны забывать, что если длина одежды китайцев увеличится на несколько дюймов, текстильное про-

269 изводство всего мира должно будет удвоиться. Развитие промышленности повысит жизненный уровень 400 миллионов китайцев и таким образом удвоит мировое текстильное производство. Развитие китайской промышленности не означает неизбежного сокращения производства в метрополиях. Развивая свою промышленность, колониальные страны должны приобретать машины, которых они сами не могут производить; таким образом, хотя для некоторых отраслей промышленности значение колониальных рынков может оказаться суженным, однако, поскольку дело касается машиностроительной промышленности, оно может лишь увеличиться.

Таким образом, часть продуктов, производимых в Англии и других странах, для которых до сих пор рынком сбыта служила Центральная и Западная Европа, найдет новых потребителей, в том случае, если разовьется спрос на эти продукты в колониальных странах. Таким образом, вы видите, что координация капитализма метрополий, с одной стороны, колониальных и полуколониальных стран, с другой стороны, должна сыграть важную роль в широко задуманном плане наступления капитализма. Чтобы быть в состоянии противиться наступлению капитала в европейских странах, мы должны поставить наше движение в связь с движением в колониальных и полуколониальных странах.

Двухлетний опыт координирования нашей деятельности с деятельностью буржуазных националистических партий в этих странах показал нам, что подобная координация не всегда практична. Необходимо иметь свои собственные партии в этих странах. С помощью этих партий мы сумеем хорошо использовать и буржуазные революционные партии.

Это приводит нас к вопросу об едином фронте против империализма. Рядом с единым рабочим фронтом в западных странах мы должны организовать единый противоимпериалистический фронт в странах колониальных и полуколониальных. Задача этого единого противоимпериалистического фронта — связать все пригодные для этого революционные силы в единый фронт, направленный против империализма. Этот единый фронт, как показывает нам опыт последних двух лет, не может быть организован под предводительством буржуазных партий. Таким образом, мы должны создать собственные партии в этих странах, чтобы принять на себя руководство в деле организации этого единого фронта. Подобно тому, как тактика единого пролетарского фронта увеличивает силы рабочих организаций в западных странах и ведет к разоблачению предательской тактики социал-демократических партий, заставляя их принять активное участие в конфликтах, точно так же создание единого противоимпериалистического фронта в колониальных странах устранит от руководства движением робкие и колеблющиеся буржуазные элементы и выдвинет массы на передовые позиции.

270 так что главной опорой движения будут наиболее революционные элементы, что должно обеспечить его конечную победу.

3. Доклад т. Катаяма.​

Товарищи, я намерен говорить о вопросах, касающихся Японии и Дальнего Востока вообще. Япония играет очень важную роль во всемирном революционном движении. Это единственная из стран Дальнего Востока, действительно независимая в экономическом и политическом отношении. Важность Японии в мировом революционном движении обусловлена тем, что в ближайшем будущем японские рабочие могут восстать против капиталистов. Поэтому я прошу вас уделить моей речи серьезное внимание. Все мы знаем, и мне нет нужды повторять это, что мы должны защищать русскую революцию. Японский империализм угрожает Советской России, и поэтому IV Всемирный Коммунистический Конгресс должен отнестись с бóльшим вниманием, чем до сих пор, к тому, о чем я намерен говорить. Япония представлена на Конгрессе для того, чтобы ускорить наступление всемирной социальной революции. Поэтому, товарищи, я хотел бы, чтобы вы прочли те данные, которые я включил в свой доклад о Японии и ее положении. Я сообщу здесь несколько фактических данных, которые помогут вам понять, что представляет собой Япония:

Япония обладает наиболее развитой промышленностью среди стран Дальнего Востока. Я сообщу относящиеся сюда цифры:

271 Все это рабочие, работающие по найму и во многих случаях жестоко эксплоатируемые. Рабочий день в прядильной промышленности равен 11 или 12 часам; есть и ночные смены. На этих фабриках работают женщины и девочки. Кроме того, насчитывается 4.160.000 семейств сельского пролетариата и крестьянства промежуточных слоев. Часть рабочих, занятых в промышленных предприятиях, входит в рабочие организации: в 1920 году было 838 союзов с общим числом членов в 269.000, а в 1921 году 671 союз с общим числом членов в 246.000 и 229 союзов арендаторов с общим числом членов в 24.000. С этого времени, конечно, имел место прирост числа членов. Союз земельных собственников, представляющий собой, если не считать 125 членов, союз крестьян-собственников, имеет 1.422.000 членов. Есть также общества взаимопомощи. В 1920 году их было 685 с общим числом членов в 2 миллиона. Эти союзы оказали помощь 3.169.000 лицам, в общем на сумму до 1.551.000 иен. Вот, товарищи, голые факты, почерпнутые из правительственного отчета. Конечно, поскольку дело касается рабочих союзов, правительство постаралось уменьшить их число, на самом деле у нас их больше. Милитаристское правительство подавляет и эксплоатирует японских рабочих. Они подвергаются притеснениям всякий раз, когда начинают освободительное движение, но все же их классовое сознание пробуждается. Японским рабочим пришлось ознакомиться с европейской техникой и с европейскими промышленными методами. За короткий промежуток в 40 или 50 лет, которые пошли на это, они овладели всей современной техникой. Я помню, что, когда мне было 13 или 14 лет, в Японии не было фабрик, достойных упоминания; общая длина железных дорог равнялась всего 25 милям, а об угле и керосине мы и не слыхали: для освещения употреблялись исключительно свечи. Машин в Японии не было, если не считать водяных колес и прялок. Между тем в настоящее время наша железнодорожная сеть имеет протяжение в 6.000 миль, общее водоизмещение нашего парового флота равняется 1 миллиону тонн, и, к своему стыду, я должен сознаться, что у нас есть военный флот с водоизмещением в 700.000 тонн. Таким образом, за 40 — 50 лет японцы выучились строить пароходы и паровозы, строить сложные машины, а рабочие испытывают все больший и больший гнет. Им пришлось изучить и военное искусство. В 1894 году Япония вступила в войну с Китаем, в 1904 году — с Россией. Японские рабочие жертвовали собой, превращались в пушечное мясо, но в конце-концов они поняли, что сражаются только за японских капиталистов. Это было настоящим откровением для японских рабочих. Они не только изучили всю современную сложную промышленную технику, но и организовали рабочее движение. Наши рабочие союзы еще очень слабы, но я могу ска-

272 зать вам, что в Японии нет Гендерсонов, нет Гомперсов. Наши союзы не заботятся об увеличении своих материальных рессурсов, а борются за революционизирование японских рабочих. Они добиваются, помимо увеличения заработной платы, сокращения рабочего дня и контроля над промышленностью и исполнены решимости повести борьбу за новый общественный строй. Лидеры наших союзов понимают неизбежные последствия капиталистической системы и разъясняют рабочим, что эта система не устранит безработицы, которая сможет быть устранена только после уничтожения капитализма.

Товарищи, наши рабочие очень отстали в области рабочего движения, но могу вас уверить, что у нас нет препятствий, лежащих в традициях, нет реакционной рабочей аристократии, и поэтому японские рабочие подвигаются вперед быстрее, чем рабочие других стран. Большая часть союзов была учреждена недавно, т.-е. несколько лет тому назад. Только один союз был организован около 11 лет тому назад. Я намерен иллюстрировать перед вами развитие японского рабочего движения. Союз Юай-Кай (японская рабочая федерация) был основан 11 лет тому назад, ставя себе задачей просветительную деятельность среди рабочих. Его основатель имел ученую степень и был в дружеских отношениях с начальником полиции в Токио.

Движение имело вначале лишь просветительный характер,— оно привлекло всеобщее внимание. Сузуки получил разрешение положить начало рабочей организации, будучи личным другом главы сыскной полиции, и очень гордился этим. Полиция даже помогала ему распространять орган японской рабочей федерации. Но рабочие не были удовлетворены существованием чисто просветительной организации. За короткий срок она сильно выросла. Десятки тысяч рабочих объединились в японской рабочей федерации. Она стала образовывать производственные союзы, которые постепенно превратились в сильные и радикальные организации, несмотря на то, что были основаны буржуазными деятелями. Сначала японская рабочая федерация сделалась социалистической, а на съезде, происшедшем в октябре этого года, она усвоила большевистскую программу. В нее входит 120.000 рабочих и 63 отдельных союза. На годичном съезде, состоявшемся в октябре, было между прочим постановлено подготовить всеобщую 24-часовую забастовку 1 мая. Была принята резолюция, требовавшая немедленного признания Советской России и уничтожения бюро труда при Лиге Наций. Было решено развить пропаганду за придание учебникам более радикального характера, потому что в Японии, как и в Америке, школы снабжаются учебниками, отравляющими умы детей ядом империализма и капитализма. Мы должны вести пропаганду за уничтожение милитаризма и джингоизма.

Мы видим, что за 10 лет союз, возникший под покровительством полиции, превратился в сильный и революционный

273 союз, левое крыло которого послало делегата для объединения с Красным Интернационалом Профсоюзов. Этот факт свидетельствует о том, что японское рабочее движение прогрессировало. Товарищи, я глубоко верю в японское рабочее движение. Японские рабочие за несколько десятков лет изучили промышленную технику и усвоили современные промышленные методы, на что европейским рабочим потребовалось больше ста лет. Японская промышленность была создана с такой быстротой силами японских рабочих, и я утверждаю, что японские рабочие научатся вести революционную борьбу не только в самой Японии, но и вообще на Дальнем Востоке.

Как известно, в настоящее время японские рабочие вместе с корейскими рабочими, особенно с независимыми революционерами Кореи, ведут работу по революционизированию Дальнего Востока. Я знаю, что за границей к японским рабочим относятся пренебрежительно за то, что они дешево продают свой труд; я знаю, что это явление наблюдается в Северной Америке, Канаде и Австралии, но поверьте, товарищи, что японские революционные рабочие, т.-е. все члены профессиональных союзов, не протестуют против антияпонского движения в Северной Америке и Австралии. У них есть более важное дело, чем заниматься этими протестами, и они знают, что могут выполнить это дело. Японские рабочие протестуют и ведут борьбу против бойкотирования китайских рабочих; японские союзы борются против капиталистов, жестоко эксплоатирующих корейских рабочих. Корейская рабочая организация в Японии объединена с японской рабочей федерацией. Они стремятся к полной эмансипации рабочего класса, началом которой послужила русская революция. Поэтому я могу уверить товарищей из тех стран, в которых распространено противояпонское движение, что японские рабочие — передовые революционные рабочие, и их боевые союзы не смущаются существованием этого движения. Они обратятся к вам, чтобы создать единый фронт против империализма и капитализма во всем мире. В этом отношении я могу с удовлетворением констатировать, что японские рабочие уже начали работу по созданию единого фронта на Дальнем Востоке. По почину Советской России и Коминтерна в феврале и марте этого года состоялась дальневосточная конференция, на которой мы установили единый фронт. Исходным пунктом было то, что японские, китайские и корейские коммунисты создают единый фронт против японского империализма. Товарищи из западных стран, я надеюсь, что, хотя вы у себя на родине мало думаете об японских рабочих, вы согласитесь предпринять попытку сокрушить японский империализм, не правда ли? Мы объединились под этим лозунгом, чтобы бороться против японского империализма на Дальнем Востоке.

274 Теперь я хотел бы сказать несколько слов о женском движении, потому что этому вопросу не было уделено достаточно внимания на IV Конгрессе. Японские работницы подвергаются чрезвычайно жестокой эксплоатации. Они томятся в плену у промышленников и работают 12 часов в сутки как в дневных, так и ночных сменах. Прежде японские женщины не имели права участвовать в политических собраниях и образовывать политические общества. Но теперь эти ограничения отменены. Японские женщины получают образование в высших образовательных учреждениях страны и пользуются добытыми знаниями, чтобы улучшить свое положение. Они не только принимают участие в политической жизни страны, но многие из них уже вошли в профсоюзы. Среди членов японской рабочей федерации есть несколько тысяч женщин. Во время забастовок женщины проявляют большую активность и всячески помогают бастующим. Они даже устраивают публичные собрания и произносят речи, которые иногда печатает даже капиталистическая пресса. Таким образом, японская работница, наконец, пробуждается. Девочки в начальных школах получают то же образование, что и мальчики.

Что касается вообще Дальнего Востока, товарищи, то в Корее наблюдается пробуждение национального самосознания. Освободительное движение стало усиливаться, и — это еще не получило известности — там готовятся к решительному выступлению. Корейские рабочие поняли, что для того, чтобы борьба за освобождение Кореи могла быть успешной, они должны действовать сообща с японскими рабочими.

Японский империализм стал чрезвычайно непопулярен среди японских рабочих, но все же сохранил свою силу. Я приведу вам доказательства этого. Прежде японская мать пугала своего ребенка тем, что посадит его в тюрьму; теперь же она грозит ему тем, что отдаст его в солдаты. Империалисты готовятся к новой войне, поэтому мы вместе с китайской делегацией предлагаем IV Конгрессу Коммунистического Интернационала принять резолюцию против оккупирования Японией северного Сахалина и для поощрения японских революционных рабочих в их борьбе против империализма и в подготовке грядущей социалистической революции в Японии.

275

VIII. Аграрный вопрос​

1. Доклад т. Варга​

(24 ноября 1922 г.).

Дорогие товарищи, аграрный вопрос подробно обсуждался уже на II Конгрессе Коммунистического Интернационала. Тогда были приняты те тезисы, которые и ныне лежат в основе нашей работы. Программа действий, предлагаемая вам аграрной комиссией, является не изменением этих тезисов, а дополнением их. Необходимость этого дополнения обусловлена историческими изменениями, происшедшими за последние 2 года.

Товарищи, на II Конгрессе все мы были убеждены, что в самом ближайшем времени революция перекинется дальше — на Запад. Это было время победоносного продвижения русской армии в Польше, время роста коммунистического движения во всей Европе, и под впечатлением этой нарастающей революционной волны в тезисах II Конгресса были прежде всего выявлены те точки зрения, которые непосредственно связаны с захватом власти. В настоящее время мы не имеем основания предполагать, что захват власти в европейских государствах есть нечто непосредственно предстоящее, и из этого вытекает необходимость привлечь широкие массы в качестве подкрепления и увеличить резерв для наступления Коммунистической партии.

Эта идея лежит в основе тактики единого фронта, и на этой же идее построена предлагаемая нами аграрная программа действий. Коль скоро мы хотим добиться в Европе решительного успеха, т.-е. установления диктатуры, мы должны, прежде всего, обеспечить себе активную поддержку широких слоев сельского населения и в дальнейшем добиться нейтрализации других его слоев. Ибо мы должны понять, товарищи, что русская революция научила многому не только нас, но и буржуазию. Буржуазия, полагавшая в момент захвата власти большевиками, что пролетарская диктатура — явление преходящее, ныне

276 на примере русской диктатуры видит действительные размеры угрожающей ей опасности. И буржуазия всего мира на-стороже. Ныне и речи быть не может о том, чтобы маленькой группе революционеров удалось захватить буржуазию врасплох.

Если мы ставим себе целью завоевание тех слоев, которые доступны нашей агитации, и нейтрализацию других слоев, то мы должны прежде всего определить метод нашей работы. Этот метод не может быть не чем иным, как установлением тесной связи с повседневными реальными интересами данных слоев сельского населения в условиях капиталистического строя. И мне хочется особенно подчеркнуть, что для завоевания этих слоев недостаточно просто выдвинуть какую-либо программу. Эти слои в общем относятся к Коммунистической партии с известным недоверием. Чтобы приблизиться к ним, недостаточно составить хорошую программу. Напротив, абсолютно необходимо привлечь эти слои путем выступлений, путем участия в их повседневной борьбе, необходимо устранить то недоверие, которое существует в них по отношению к Коммунистической партии. Для этого, прежде всего, необходимо привлечь на нашу сторону деревенский пролетариат, беднейших крестьян, т.-е. тех крестьян, которые не имеют достаточно земли, чтобы прокормиться ею, а потому вынуждены отчасти продавать свой труд; кроме того, мы должны привлечь беднейшие слои мелких крестьян. Но для этого их следует, прежде всего, освободить от идеологической опеки кулаков и крупных землевладельцев. В Европе это весьма трудная работа, ибо европейское крестьянство не является столь рыхлой массой, как русское крестьянство до революции. Сельское население Европы имеет свои политические, хозяйственные и кооперативные организации, организации, в которых главную роль повсюду играют кулаки. И метод нашей работы должен заключаться в установлении тесной связи с интересами бедных слоев и в освобождении их из-под опеки кулаков. Эта задача необычайно трудна. Трудность коренится прежде всего в самой природе европейских Коммунистических партий.

Во всех этих партиях почти без исключения замечается недостаток в силах, необходимых для проведения такого рода кампании. Наличные силы многих партий недостаточны даже для обслуживания промышленного пролетариата. Для работы среди сельского населения остается слишком мало сил, и поэтому может получиться такое положение, что Коммунистическая партия какой-либо страны окажется совершенно лишенной связи с сельским населением.

Приведу пример. Я обратился к одному товарищу, посланному румынской делегацией в аграрную комиссию, с вопросом:

Какие политические последствия имела аграрная реформа в Румынии — раздел земли между крестьянским населением?

277 Он вынужден был мне ответить: «мы этого не знаем». Рассказывая это, я нисколько не намерен упрекать Румынскую партию. Все мы знаем, при каких необычайно тяжелых условиях она работала в истекшем периоде. Я хочу только показать, что в очень многих странах у Коммунистических партий не хватало сил для широкой постановки работы среди сельского населения. Разрешение вопроса заключается, разумеется, не в отказе от работы в деревне. Нет, мы должны стремиться воспитать из представителей самого сельского населения, из деревенского пролетариата — вождей, агитаторов и партийных работников. Мы должны дать им специальную подготовку и затем снова поставить их на работу.

Эта работа, товарищи, это установление тесной связи с реальными интересами различных слоев трудящегося сельского населения сталкивается также и с крупными объективными трудностями. По-моему, крупнейшая трудность заключается в расплывчатости классового положения этих слоев. В промышленности классовая дифференциация выступает гораздо более резко и определенно. Там сразу ясно видишь. Это — промышленные рабочие, это — ремесленники, это — фабриканты. Там переход из одного слоя в другой довольно труден, и случаи такие встречаются редко. Правда, в переживаемый нами период капиталистической депрессии часто бывает, что какой-нибудь промышленный рабочий вместе с тем занимается мелкой спекуляцией и торговлей, что он дома изготовляет разные предметы. Но в общем классовые различия все-таки ясны и резки.

Совершенно иначе дело обстоит с сельскохозяйственным населением. Там имеется целый ряд промежуточных ступеней: от подлинного, совершенно безземельного, сельского пролетария, не имеющего никакой собственности, к малоземельному полукрестьянину, к мелкому крестьянину, к середняку и к кулаку. Там мы наблюдаем постоянный переход из одного слоя в другой. В силу этого неустойчива и классовая принадлежность. При перемене земельной культуры может статься, например, что мелкий крестьянин превратится в работодателя. С другой стороны, какое-нибудь внешнее обстоятельство может его вынудить частично снова продавать свой труд. Итак, мы видим, что не только отсутствует классовая дифференциация, но что, поскольку она существует, она часто носит чисто временный характер.

Кроме того, я хочу еще подчеркнуть количественное различие, существующее между сельским хозяйством и промышленностью. Я говорю о значении средних слоев. При нашей агитационной работе в городах мы, в общем, можем не обращать внимания на мелко-буржуазные, колеблющиеся слои мелких ремесленников, мелких торговцев и т. д. Напротив, подлинный сельскохозяйственный пролетариат в некоторых

278 странах весьма незначителен численно, тогда как мелкие и средние крестьяне образуют преобладающее большинство населения. Вследствие этого мы должны во время нашей работы в деревне уделять этим слоям значительно больше внимания, чем во время нашей работы в городах.

Я хочу, товарищи, вкратце указать на экономическую причину этого неопределенного классового положения в сельском хозяйстве. Она заключается в том факте, что наиболее важное в сельском хозяйстве средство производства — земля, весьма легко поддается делению и при том без особой опасности сильного понижения производительности. Товарищи, совершенно немыслимо, чтобы промышленным рабочим могла притти в голову мысль разделить железнодорожную линию, электрическую станцию, крупную верфь или машиностроительный завод. Ясно, что это было бы бессмыслицей, ибо, благодаря этому, было бы уничтожено производство. Наоборот, в сельском хозяйстве вполне можно поделить главное средство производства — землю, не уменьшая тем самым в сколько-нибудь значительной мере урожай. Если мелкий крестьянин достаточно развит, то раздел земли не повлечет за собой никаких дурных, с точки зрения производительной, последствий. Землю можно сколько угодно перепродавать, можно прикупить, можно обеднеть землей, благодаря раздроблению при наследовании. Коль скоро самая основа сельского хозяйства удободелима, следовательно, и классовое положение покоящегося на этой основе слоя должно быть неопределенным и колеблющимся.

Наконец, я хочу еще указать на крупную трудность, заключающуюся в разнообразии аграрных условий отдельных областей и отдельных стран. Тогда как проблемы промышленного пролетариата, условия, в которых он живет в общем, повсюду одинаковы,— в сельском хозяйстве замечаются крупные различия. Я укажу только на три главных типа. Во-первых, колониальные страны с порабощенным туземным крестьянством. Я имею при этом в виду, например, Египет и Индию, где наблюдается следующее положение вещей: крестьянин порабощается пришлыми разбойниками, находящимися в самой тесной связи с помещиками-феодалами данной области, с могущественными князьями — этими союзниками английского империализма. В этих областях борьба против империализма означает вместе с тем социальную борьбу угнетаемого, эксплоатируемого крестьянства против своих собственных помещиков; вместе с тем, национальная освободительная борьба является здесь освободительной борьбой крестьян против векового социального порабощения.

Второй тип представляют собой страны, где имеются еще сильные пережитки феодализма, где буржуазная революция

279 не довела своего дела до конца. Даже в Германии мы наблюдаем еще могущественные пережитки этого феодализма, и чем дальше на Восток — в Польше, на Балканах, в Румынии, в Малой Азии, тем чаще встретим мы приближающегося к феодальному типу земледельца.

Третий тип мы встречаем в чисто капиталистических странах, как, например, в Америке, где сельское хозяйство является лишь отраслью капиталистического производства. То же самое наблюдаем мы в английских колониях-поселениях, как, например, в Канаде, Австралии и даже в самой Англии. В этом случае мы сталкиваемся с обычными отношениями между эксплоатируемыми и эксплоататорами, аналогичными тому, что наблюдается в промышленности. Сколь запутаны бывают порой земельные отношения, об этом свидетельствует, например, маленькая страна — Юго-Славия, где мы во вновь присоединенных частях Боснии и Герцеговины наблюдаем совершенно феодальные отношения между сельскохозяйственными рабочими и бывшими крупными турецкими землевладельцами. Сама Старая Сербия, напротив, является чисто демократической крестьянской страной. В областях, отнятых от Венгрии, т.-е. в Южной Венгрии и Хорватии, имеется вполне развитое капиталистическое земледелие с крупными поместьями, оборудованными согласно последнему слову техники. Итак, на этой значительной территории наблюдается три типа, отличных друг от друга в социальном и политическом отношениях. Это, разумеется, необычайно затрудняет работу в деревне, ибо очередные лозунги в Старой Сербии должны быть совсем иные, чем в Боснии, а в капиталистической Хорватии или в областях, отторгнутых от Венгрии, они опять-таки должны носить другой характер.

Второе крупное различие заключается в земельном вопросе. Имеются страны, где в центре всех интересов сельского населения стоит земельный голод, но имеются также страны, где этот вопрос не играет почти никакой роли. Если мы возьмем, например, Польшу или Венгрию, отчасти также известные области Германии или Италии, то мы заметим, что самым важным вопросом является вопрос земельный; тогда как в Америке и в английских колониях он не играет абсолютно никакой роли; ибо там имеется достаточно земли. Во Франции этот вопрос тоже не имеет большого значения, так как население там увеличивается крайне медленно; на войне погибло около 1¹/₂ миллионов крестьянских сыновей, так что в настоящий момент об остром земельном голоде во Франции не может быть и речи. С другой стороны, в Болгарии, правда, наблюдается земельный голод, но так как там нет крупных поместий, которые можно было бы разделить, то земельный голод в Болгарии лишен интереса, если можно так выразиться. Итак, вы видите, что в этом отношении условия весьма неоднородны.

280 Я отметил характерную для беднейших слоев крестьянства черту: неясность и изменчивость их классового положения. Этим фактом определяется также и их политическая роль: она весьма изменчива. Их политическая позиция столь же изменчива, как и их экономический базис. Порою они чувствуют себя ближе к пролетариату, порою — в момент удачной хозяйственной конъюнктуры — ближе к кулакам. В общем — это весьма изменчивый элемент, требующий упорной и энергичной обработки. В связи с этим я должен также указать на изменения, происшедшие в классовом положении и в политической позиции сельского населения вследствие войны. Я хочу вкратце формулировать свою мысль: распределение материальных благ между сельским хозяйством и промышленностью, между городом и деревней за время войны изменилось в пользу деревни, в пользу сельского хозяйства. В связи с этим социальное положение различных слоев крестьянства, стоявших до войны ближе к пролетариату, повысилось, и они приблизились к кулакам. Я хочу сказать, что линия деления между слоями, доступными идее пролетарской революции, и слоями, недоступными ей, вследствие войны несколько понизилась, и что теперь, после войны, нам удастся завоевать менее значительные массы, чем это можно было бы сделать до войны. С другой стороны, война несколько резче разграничила доступные нашей агитации элементы от элементов, недоступных нам. Во время войны деревня разбогатела, благодаря тому, что цены на предметы питания поднялись сильнее, чем цены на все остальные товары. Вследствие этого разбогатели все те слои крестьянского населения, которые могли пустить избытки своего производства в оборот, на рынок. Те же элементы, которых это условие не удовлетворяло, которые вынуждены были частично зарабатывать себе на жизнь наемным трудом, в период войны обедняли, процесс расслоения подвигался, но конечно, далеко не так резко, как в промышленности. Я хочу еще добавить, что в последние 1 — 2 года наступило новое ухудшение. Я напомню вам крупный сельскохозяйственный кризис в Америке, в Аргентине; вы знаете и тот факт, что в результате значительно большего поднятия цен на продукты промышленности, крестьянин лишен преимущества дорого продавать продукты питания и сравнительно дешево покупать продукты промышленности. Это новейшее, недавно наступившее, ухудшение положения крестьянства выражается в возрастании его задолженности. Товарищи, вышеочерченное мною неустойчивое классовое положение буржуазных слоев деревни делает понятным то обстоятельство, что всюду, где имеется подлинный сельскохозяйственный пролетариат, этот сельскохозяйственный пролетариат должен рассматривать-

281 ся, как главный фактор революционного движения. Эти сельские безземельные подлинные пролетарии должны стать верными, надежными при всех обстоятельствах, боевыми союзниками нашей партии. Это, товарищи, ярко высказано в нашей программе действий.

Теперь я хотел бы обратить ваше внимание на то, что во французский перевод тезисов вкралась непонятная ошибка, я бы сказал — искажение. В немецком пункте 6 ясно говорится: «Это — наиважнейший фактор революционного движения». Во французском тексте весьма туманно говорится: «Один из важнейших факторов». Итак, прошу товарища, редактирующего перевод, отметить себе, что решающим и окончательным надлежит считать немецкий текст.

Как же подойти нам к сельским рабочим? Я полагаю, нет необходимости много об этом распространяться. Мы можем подойти к ним, исходя от их реальных злободневных требований, как наемных рабочих, пролетариев, поддерживая их борьбу за повышение заработной платы, улучшение условий труда, распространение на них социального законодательства и т. д. Мы должны не только поддерживать, но и объединять их борьбу, становиться во главе ее, связывать ее с борьбою промышленного пролетариата, доказывая таким образом сельским рабочим, что Коммунистическая партия является подлинной пролетарской партией. Я полагаю, вопрос не нуждается в дальнейших комментариях. Все необходимое содержится в программе.

Перехожу к нашей работе в полупролетарских слоях; я должен указать вам на грозящие здесь опасности — и справа, и слева. Справа грозит опасность в странах, где существуют многочисленные полукрестьянские и мелко-крестьянские слои: это опасность превращения нашей агитации в агитацию крестьянскую, опасность исчезновения принципиально резкого отличия работы Коммунистической партии от работы радикальной крестьянской партии. Я укажу два примера: во-первых, Францию, где подобного рода опасность кроется в методах работы, выдвигаемых товарищем Рено Жаном, дающих основание опасаться, что за интересами полукрестьянства и мелкого крестьянства могут быть забыты интересы подлинного сельскохозяйственного пролетариата. С другой стороны, подобную же опасность усматриваю я в докладе Американской делегации, где выставлено ни больше, ни меньше, как требование строгой государственной фиксации минимальных цен на продукты сельского хозяйства, что противоречит не только интересам промышленного городского пролетариата, как потребителя, но и интересам беднейшего сельского населения. — Вот опасности, грозящие нам справа.

282 С другой стороны, товарищи, я усматриваю некоторые опасности и слева. Я вижу в некоторых товарищах боязнь перед крестьянством, желание уцепиться за мысль, что лишь подлинные промышленные и сельскохозяйственные пролетарии могут быть активными борцами революции; что, в отличие от них, слой бедного крестьянства, беднейшего мелкого крестьянства не могут быть завоеваны для активной революции. Я считаю это столь же крупной ошибкой; ведь существует целый ряд стран, где без активной помощи со стороны этих слоев вообще невозможна пролетарская революция. Я бы сказал, что, за исключением Англии, ни в одной европейской стране не может удержаться диктатура пролетариата, если против нас окажется буржуазия, кулаки, среднее и мелкое крестьянство. Итак, боязнь прибегнуть к помощи крестьянства, скептическое отношение к возможности революционирования широких крестьянских слоев я считаю столь же крупной политической ошибкой, как и пренебрежение интересами сельского пролетариата. Дело ясно: надежные и стойкие боевые отряды даст нам только сельский пролетариат. Но в момент революционного движения в него должны быть вовлечены широчайшие слои деревенского трудового населения. Без этого во многих странах невозможно будет захватить власть, да и в наших странах без его активной поддержки ее нельзя будет удержать в наших руках.

Возникает вопрос: как подойти к различным слоям крестьянства? В программе наших действий указаны различные формы зависимости крестьянства от капитала: ипотечного, ростовщического, спекулятивного, дешево скупающего продукты мелкого сельского производства и дорого сбывающего их в городах, зависимость от промышленного капитала, искусственно повышающего путем монополии цены на продукты промышленности, от транспортного капитала, который, напр., в Америке, играет решающую роль, так как временами поглощает до 50% выручки. Быть может, некоторые из присутствующих товарищей читали интересный роман Норриса, где говорится следующее: в Америке железнодорожные компании меняют свои тарифы еженедельно или два раза в месяц. Несчастный парень, с великим трудом превратившийся из пролетария в мелкого хмелевода, спрашивает директора этой компании: «скажите, чем же определяется, собственно говоря, ваш тариф?», а директор отвечает: «мы устанавливаем его так высоко, как только может выдержать ваше хозяйство». Итак, компании поглощают все, что остается за вычетом заработной платы.

Кроме того, следует принять во внимание борьбу крестьян с капиталистическим государством, которое и в налоговом обложении, и в войне,— кровавом налоге, резко противоречит интересам крестьянства.

283 Я полагаю, наша реальная работа должна состоять в усиленной поддержке отдельных требований, предъявляемых крестьянским населением капиталу. Этим определяется, по-моему, наша позиция в вопросе о ценах. Конечно, мы не можем сказать: крестьяне должны установить высокие цены. Но мы должны стараться, чтобы борьба за регулировку цен вылилась в борьбу крестьянства с капиталом. Мы должны сказать: капитал должен поставлять крестьянам по дешевым ценам средства производства, машины, искусственное удобрение и т. д., дабы крестьянин мог дешево продавать жизненные припасы. Мы не можем требовать установления высоких цен на сельскохозяйственные продукты, но обязаны сказать: капиталисты должны продавать крестьянам по дешевым ценам продукты промышленности, необходимые для сельского хозяйства.

Но, товарищи, центральное значение в нашей работе должно приобрести наше отношение к земельному вопросу. Ведь земельный голод — самый активный фактор, толкающий крестьянство на революционный путь. Вопрос ясен: поддерживать ли компартии выдвигаемое малоземельным крестьянством требование расширения его землепользования в рамках капиталистического строя или нет? Быть ей за или против? Уклониться от решения этого вопроса нельзя. В большинстве стран он стоит столь остро, что Компартия обязательно должна сказать — да или нет. Я утверждаю, товарищи, что Компартии надлежит всюду ответить ясным «да». Она должна активно поддерживать все стремления трудовых слоев крестьянства к расширению их земельной площади. Ее тактика должна состоять в том, чтобы любой буржуазной аграрной реформе противопоставлять наше революционное разрешение аграрного вопроса, выступление в таком направлении этих слоев населения.

Малоземельные крестьяне, например, арендаторы, платящие долей урожая, мелкие арендаторы, требуют понижения арендных цен на землю. Коммунистическая партия не может сказать: нет, мы против этого. Она должна сказать: да, мы за это. Но одновременно мы говорим, что это не разрешение вопроса: лишь экспроприация этих земель, ныне вами арендуемых, лишь революционная конфискация их будет разрешением вопроса. Малоземельные крестьяне хотят покупать землю, хотят, чтобы государство снабдило их ею по низким ценам. Компартия не может быть против этого. Она должна сказать: я за это, но требую бесплатной раздачи; хотя в данный момент мы вместе с вами и боремся за низкие цены на землю, но мы будем бороться и дальше, за бесплатное снабжение вас землею вместе с оборудованием, скотом, машинами и т. д.

284 Таким и только таким путем, товарищи, можно установить контакт с этими слоями, являющимися в данный момент, я бы сказал, совершенно отрезанными от Компартии, вовлечь их в круг нашего влияния и слить их активность, их революционные усилия с революционным движением городского пролетариата. Конечно, на это мне могут возразить следующее: Когда буржуазные правительства видят, что движение приобрело действительно революционный характер, они делают попытку задушить его, наделив землей руководящие, наиболее активные элементы крестьянства. Это уже произошло во всех окружающих Россию странах: в Финляндии, Латвии, Эстонии (в Польше это только обещано, но еще не исполнено) и в Румынии. Корреспондент английского «Экономиста» пишет совершенно ясно и определенно в одном из последних номеров от 21 октября 1922 года о Румынии: «Ясно, что аграрная реформа в Румынии вызвана боязнью, а не экономическими побуждениями. — Это та цена, которую заплатили правящие классы за то, чтобы охранить страну от большевизма». Это совершенно ясно и верно. Поэтому могла бы возникнуть мысль, что если это так, то зачем нам поддерживать движения, могущие в известный момент оказаться контр-революционными? Но я должен сказать, что вопрос поставлен ребром, и Коммунистическая партия должна сказать либо да, либо нет. А в этих странах она не может не сказать «да» и должна учитывать опасность частичного успеха, несколько ослабляющего движение. Идеал революционного движения был бы, конечно, таков, что борьба городских рабочих и революционное движение малоземельных крестьян в деревне параллельно усиливается до того момента, пока промышленный пролетариат в городах не захватит власть и пока одновременно с этим сельско-хозяйственный пролетариат и малоземельные крестьяне не конфискуют землю. И сельское население получает землю из рук пролетарской диктатуры, как это было в России, т.-е. землю раздает не буржуазия, а только что захвативший власть революционный пролетариат. Таково было бы идеальное развитие. Но мы не одни на поле битвы: буржуазия также борется; ей может удаться прежде отдать землю, именно с целью ослабить общее революционное движение. Если она это сделает, то мы должны начинать снова. Мы должны немедленно использовать все недостатки буржуазной аграрной реформы. Мы тотчас же должны указать, что буржуазная аграрная реформа ограничена именно в силу своей буржуазности. Буржуазная реформа не может ничего дать подлинным безземельным пролетариям, так как она распределяет

285 землю за плату или в долг. Она не может давать земли людям, не имеющим средств производства, не имеющим скота, не имеющим семян, машин, хлева и так далее. Если же буржуазия все же пытается делать это, как это, например, имело место в Юго-Славии, где в отошедших к государству венгерских областях земля раздавалась совершенно неимущим солдатам, то это не ведет ни к чему, ибо получившие землю просто отдают ее в аренду, и на этом дело и кончается.

Итак, мы должны сознательно считаться с опасностью буржуазной аграрной реформы и в этом случае немедленно изменить нашу тактику в смысле использования всех недостатков этой реформы.

Социальный результат такой буржуазной аграрной реформы следующий:

Она временно ослабляет революционное движение, она создает более широкий круг связанных с капитализмом кулаков; с другой стороны, она решительно обостряет классовый антагонизм между богатыми и бедными крестьянами, не получившими земли или получившими ее на таких условиях, которые делают их кабальными должниками банков, снова возвращая их через некоторое время в их прежнее нищенское положение.

Товарищи, в своей агитации мы, как я это уже говорил, должны всегда ясно и определенно подчеркивать нашу программу: конфискация земли, конфискация всех средств производства, с нею связанных, безвозмездная передача этой земли со всем инвентарем безземельным пролетариям и малоземельным крестьянам. В целях привлечения нейтральных средних слоев мы должны постоянно подчеркивать: пролетарская революция уничтожает закладные, уничтожает аренду: всякий, обрабатывавший до сих пор арендованное поле, получает свой участок в дальнейшее безвозмездное пользование. Мы должны снова и снова категорически подчеркивать разницу между буржуазной аграрной реформой и пролетарской аграрной революцией.

В заключение я хочу сказать еще несколько слов об организационных мероприятиях, предусмотренных в предложенной аграрной программе. Естественно, товарищи, что наша задача организовать сельскохозяйственный пролетариат в собственном смысле слова там, где он еще профессионально не организован, наша задача — образовывать в таких сельскохозяйственных профсоюзах коммунистические ячейки и овладеть руководством в этих союзах. Но нужно еще указать на то, что в наших интересах превращать сельскохозяйственные союзы в производственные таким образом, чтобы все промышленные рабочие, постоянно занятые в сельском хозяйстве, следовательно, например, слесаря, кузнецы, деревообделочники, строительные рабочие, машинисты в крупных имениях, были организованы в профсоюзах сельскохозяйственных рабочих,

286 дабы мы могли иметь в этих профсоюзах лучшую точку опоры. С другой стороны, товарищи, желательно, чтобы живущие в деревне коммунисты вступали в желтые профсоюзы, в буржуазные профсоюзы, в фашистские профсоюзы, во все революционные профсоюзы в деревне, устраивали там ячейки и действовали разлагающе, показывая, что эти профсоюзы не удовлетворяют своей мнимой цели, что они не ведут борьбу с работодателями. Далее, коммунисты должны также вступать в различные организации мелкого крестьянства, в хозяйственные организации, в кооперативы, основывая там также ячейки, чтобы привести эти организации под руководство Коммунистической партии.

Само собой разумеется, что Коммунистической партии необходимо стараться овладеть руководством выступлениями беднейшего крестьянства. Она должна стремиться оказывать влияние на борьбу, провозглашать все более и более революционные лозунги,— конечно, в зависимости от тактического положения в данный момент,— чтобы таким путем практически доказать сельскому населению, пролетариату, малоземельному крестьянству, что Коммунистическая партия рассматривает себя не только по программе, но и на деле является представительницей интересов всех этих трудящихся неимущих слоев деревни. Мы должны стараться при каждом удобном случае связывать, объединять взаимной поддержкой борьбу сельскохозяйственных пролетариев, малоземельных крестьян и пролетариата. Это не утопия. В Германии мы знаем случаи, когда бедные крестьяне поддерживали, например, забастовку металлистов в Южной Германии довольно значительными пожертвованиями пищевых продуктов, и, наверное, возможны также и случаи, когда промышленные рабочие могут оказывать малоземельным крестьянам поддержку в их борьбе. Необходимо стараться объединить эти два вида движения, существовавшие до сих пор почти самостоятельно, одно на-ряду с другим. Там, где существует сильное движение фабзавкомов, этого можно достичь путем образования Советов в крупных поместьях и образования Советов беднейших крестьян, чтобы таким образом возникали совместные движения фабзавкомов сельскохозяйственных и промышленных предприятий, чтобы мелкие крестьяне могли найти точку опоры в движении промышленных фабзавкомов. Я, конечно, не могу перечислить здесь все случаи, могу лишь приводить примеры.

Товарищи, я заканчиваю. Программа в том виде, в каком она вам представлена, и в каком она единогласно принята комиссией, не доказывает, что в отдельных делегациях не существует разногласий по этому вопросу. Таковые существуют именно в силу затруднительности вопроса и запутанности условий в деревне, рассматриваемых объективно. Один из товарищей, кажется, это был товарищ из польской делегации, при-

287 менил очень удачное выражение, назвав аграрную программу омнибусом, в который всякий может сесть. Это так, товарищи. Это не может быть иначе, именно в силу того факта, что разделение классов в сельском хозяйстве неясное и неопределенное, что оно перемеччиво, и наша аграрная программа должна быть построена таким образом, чтобы, подчеркивая руководящую роль подлинных сельскохозяйственных пролетариев, она одновременно давала возможность также всем трудящимся слоям деревни принимать активное участие в революционном движении Коммунистической партии. (Шумные аплодисменты).

2. Доклад т. Теодоровича.​

Товарищи, тот факт, что почти повсеместно сохранилось крестьянское хозяйство — этот пережиток средневековья — объясняется в общем и главном тремя моментами: во-первых, законом абсолютной ренты, который в свою очередь вытекает из факта монопольной частной собственности на землю; ведь, в самом деле, только крестьянские хозяйства в интересах удовлетворения своих продовольственных нужд могут платить землевладению рентный доход не из категории ренты, а из прибыли и даже из заработной платы; во-вторых, тем, что крупное хозяйство, вернее и точнее — капиталистическая, эксплуататорская форма этого хозяйства,— не сумело разрешить вопроса о привлечении капитала к земледелию, с одной стороны, и рабочих рук, с другой; наконец, тем, что торговый, банковый, ростовщический, скупщический капитал опутал сельское хозяйство такими отношениями, которые ближе всего напоминают нам домашнюю систему крупной промышленности, как в той ее форме, которая называется «кауфсистем» (Kaufsystem), так и в той форме, которая носит название «лон-систем» (Lohn-system). Ближе всего и точнее всего можно применить к сельскохозяйственному промыслу те слова Маркса, которые он сказал по адресу Германии 40-х годов, что она страдает не только от развития капитализма, но и от недостаточного его развития. Таким образом, одним из основных противоречий капиталистического способа производства является, между прочим, следующее противоречие: это — нарушение в мировом масштабе равновесия между сельским хозяйством и промышленностью; это — максимальная концентрация, максимальное накопление в области индустрии, рвущие уже оболочку частной собственности, на-ряду с этим — процесс разложения, гниения, отсталости, который мы наблюдаем в сельском хозяйстве, разумеется, с тем исключением, что известные элементы сельского хозяйства в лице

288 крупного капиталистического землевладения, а также в лице крупного крестьянского хозяйства, в той или иной мере применились, приспособились к капиталистическим формам хозяйства. Вот почему ту характеристика, которую Маркс дал крестьянству, сказав в свое время, что «буржуазное общество высасывает у крестьянина кровь из его сердца и мозг из его головы и бросает все это в котел капитализма, этого нового алхимика», эта характеристика в общем и целом совершенно правильна.

Если мы теперь перейдем к России, то мы увидим, что все те основные черты, которыми характеризуется сельское хозяйство, тут проявляются особенно резко и особенно ярко. В начале XX века мы застаем в русской деревне, с одной стороны, полубарщинные, феодальные пережитки, как, например, дворянские латифундии, натуральную кабальную аренду, отработочную систему хозяйства а, с другой стороны, мы видим засилие торгового, ростовщического, скупщического капитала, видим гибель кустарных промыслов, видим разрушение домашней промышленности. Таким образом, мы видим все те черты, которые характеризуют собой жизнь деревни вообще. Но русское крестьянское хозяйство отличается еще тем, что в нем сохранились такие пережитки, которых мы давно уже не видим в Западной Европе: например, трехполье, принудительный севооборот, община с ее чересполосицей, мелкополосицей, дальнеполосицей — те явления, повторяю, которых в Западной Европе уже нет, ибо там процесс развития денежного хозяйства, процесс приспособления крестьянского хозяйства к требованиям рынка уже успел уничтожить все эти наиболее одиозные пережитки средневековья. В России же мы их находим и по сей день. К моменту революции 1917 года только одна шестая часть русских крестьян не испытывала на себе тяжести аграрного кризиса, сосредоточив в своем распоряжении до половины всего сельскохозяйственного производства и земли, а пять шестых изнывали в тисках аграрного перенаселения. Слабое развитие городской индустрии не позволяло ни отвлечь излишнее избыточное население в города, ни создать такого спроса на продукты крестьянского хозяйства, который стимулировал бы переход к интенсификации, переход с зернового направления хозяйства на животноводственное. Тот факт, что наша революция имела успех, в значительной мере объясняется тем, что на городское движение, на движение индустриального пролетариата, наша деревня отозвалась грандиозным аграрным движением, и если, в свою очередь, это аграрное движение у нас в России победило, так только потому, что его сумел организовать пролетариат во главе с Коммунистической партией. Вот почему наиболее основные недуги и нужды деревни были одним ударом разрешены. Как вам известно, в 1917 году, ровно через 50 лет после того, как на Лозаннском конгрессе I Интернационала в 1867 г. была провозглашена идея национализации

289 земли, мы впервые провели эту идею в жизнь. Мы конфисковали помещичьи, монастырские, удельные, государственные земли, мы, в общем, передали крестьянству земельный фонд, который оценивается в 5 миллиардов рублей золотом. В то же время мы простили крестьянству ипотеки, которые оцениваются (без Сибири) в 1¹/₂ миллиарда золотых рублей. Мы избавили русское крестьянство от платежа арендной платы, которая (без Украины, Предкавказья и Кавказа) выражалась в ежегодной сумме в 200 миллионов рублей золотом, и, наконец, мы передали крестьянству живого и мертвого инвентаря на сумму в общей сложности свыше 300 миллионов золотых рублей. Вот почему нам удалось не только достигнуть нейтрализации крестьянства, но и вовлечь его в активную борьбу за завоевания революции и достичь того, что объединенными усилиями рабочего класса и крестьянства все атаки контр-революционных помещичьих и капиталистических банд были отбиты. Зная, что завоевание власти даст возможность создать такую обстановку, при которой рабочие и крестьяне работали бы на себя, а не на эксплуататоров, наша партия сознательно шла на то, что мы будем в результате этого потрясения иметь временное понижение нашей продукции. Мы знаем, что в силу своей отсталости наше крестьянство по отношению к частно-владельческим землям применит не метод сохранения крупно-капиталистических хозяйств, но метод раздела. И действительно, мы видели картину, которую характеризовать иначе, чем это сделал один русский ученый, а именно — как превращение земли в распыленное состояние — мы не можем. Земля была захвачена и поступила в, так называемый, «черный передел». В результате этого мы имеем картину своеобразного измельчания, искрошения, парцелляции крестьянских дворов. Статистические данные говорят, что процент хозяйств, у которых посев превышает 8 десятин, у нас, в России, не подымается выше 2 — 4; группа беспосевных сократилась, но самым типичным для русской деревни является следующее: по центральным, западным и восточным губерниям мы имеем среднюю посевную площадь на двор не свыше 4 десятин, а в южных губерниях — не свыше 8 десятин. Таким образом, мы видим картину, которая напоминает пчелиные соты: мелкие товарные производители, которые еще во время французской революции выдвинули лозунг: свобода, равенство и братство (ибо поистине это лозунг мелкого товаропроизводителя), достигли того, что уравняли обладание ими же разгороженной землей, создали ряд парцелл, приблизительно равных по величине. В результате получилось то, что не могло не получиться — понижение хлебной продукции. В то же время создались такие обстоятельства, при которых крестьянство дало почувствовать пролетариату свою силу,— силу обладателя продуктов продовольствия. Когда тяжелое продовольственное положение, в которое попала респу-

290 блика в результате империалистической бойни и вследствие навязанной ей гражданской войны, заставило прибегнуть к продразверстке, крестьяне своеобразно реагировали на предъявленные им требования. В общем и целом это реагирование можно характеризовать следующим образом: крестьянство стало понимать посевную площадь, уменьшив ее приблизительно по сравнению с 1916 годом на 30%; оно стало сеять преимущественно продовольственные хлеба, при чем рожь вытесняла пшеницу, а овес — ячмень. Оно сократило посев технических растений и допустило выпадение семенных трав из севооборота. Словом, крестьянство придало своему хозяйству продовольственно-натуральный характер, похоронив те зародыши интенсификации, которые наблюдались в предшествующий период. Правда, в этом сказалась не только его сознательная воля, сознательное хозяйствование; в таком явлении надо видеть также результат массового разрушения производительных сил деревни по причине таких потрясений как гражданская война, блокада, империалистская война, неурожай и т. д. Но факт остается фактом: субъективной реакции крестьян на те требования, которые предъявлял к нему пролетариат, отрицать не приходится: темный, забитый на протяжении целых веков своей истории крестьянин не мог понять всего величия идеалов пролетариата. Таким образом, в итоге мы имели тогда: распыленное, парцеллированное земледелие с пониженной продукцией, с крайним недовольством крестьянства борьбой пролетариата. И вот, именно в этот момент пролетариат и руководящая им Коммунистическая партия решили пересмотреть основы своей политики и создать новые формы союза между пролетариатом и крестьянством. В годы так называемого «военного коммунизма» мы думали брать с крестьянства методами продразверстки определенные излишки сырья и продовольствия, на этой основе восстанавливать и расширять нашу промышленность, которая должна была перебрасывать в деревню свою продукцию в порядке планового распределения. Это означало бы, что деревня должна была своеобразным образом кредитовать город. Но крестьянство определенно не пошло на такую форму союза, и исторический опыт, почерпнутый нами из этих великих событий, заставил партию смело и решительно переменить политику по отношению к крестьянству. В результате была провозглашена новая экономическая политика, в основу которой была положена возможность допущения капиталистических отношений в деревне, отношений товарного производства. Это положение в исчерпывающей форме охарактеризовал тов. Ленин «Капитализм,— говорит он,— есть зло по сравнению с социализмом. Но капитализм есть благо, шаг вперед — по сравнению с средневековьем». Так как в русской деревне имели место самые вопиющие остатки этого средневековья, то допущение капиталистических отношений в деревне означает возможность особой формы борьбы с этими пережитками.

291 Теперь, после почти двух лет действия новой экономической политики, мы можем подвести некоторые итоги. Я основываюсь на новейших статистических данных, на новейших бюджетных исследованиях, произведенных нами за самое последнее время. Мы видим первую тенденцию: выравнивание цен. До НЭП'а у нас все промышленные культуры были обеспечены по сравнению с рожью, и Русь становилась подлинной ржаной Русью; теперь мы видим тенденцию выравнивания цен,— факт колоссальной важности, который дает главнейшую предпосылку к интенсификации сельского хозяйства. А интенсификация дает разрешение основной проблемы нашего крестьянского хозяйства в переходный к социализму период. Вторая тенденция, которую мы видим в результате новой экономической политики, может характеризоваться как замедление темпа, а кое-где полное прекращение падения посевных площадей. Во многих районах мы видим подъем, увеличение посевной площади, а если где под влиянием голода она и продолжает сокращаться, то во всяком случае более замедленным темпом. Третья тенденция, которая наблюдается в деревне под влиянием новой экономической политики, это — прекращение оттока населения из города в деревню и, наоборот — замечаются первые признаки, что город опять начинает отсасывать из деревни избыточное население. Следующую тенденцию можно характеризовать, как стремление населения к единоличным формам хозяйства. Еще в 1917 году, когда мы издавали свой закон о земле, мы провозгласили, что выбор форм землепользования совершенно свободен. Тем не менее, крестьянство в то время, главным образом, устремилось на черный передел, и тенденции к разрушению нашей общины не замечалось. Теперь эту тенденцию определенно можно констатировать, и, разумеется, эта тенденция стоит в самой тесной связи с тем процессом интенсификации, о котором я уже упоминал. Дело в том, что для мелкого собственника, для его психологии, для его хозяйствования кажется совершенно естественным, что он должен предпочесть ту форму землепользования, которая наиболее гибка и дает ему возможность свободно маневрировать на рынке, при возрастающем спросе со стороны последнего на его продукты. А такой формой, наиболее свободной, наиболее приспособленной к рынку, является форма единоличного, не общинного землепользования.

И, наконец, последней тенденцией, которую мы теперь замечаем в нашем сельском хозяйстве, является дифференциация крестьянства, ибо там, где на первый план выступают законы рынка, там, конечно, не может не быть удачников и неудачников. Как мы относимся к этому явлению? Мы контролируем его всемерно. Например, наш декрет о кабальных сделках явно показывает, что мы этот стихийно растущий процесс вдвинем в те рамки, в то русло, которые не позволят развиться одноз-

292 ным, вопиющим формам эксплуатации, с одной стороны, и отсталости,— с другой. Таким образом, в результате новой экономической политики мы замечаем тенденции, мною сейчас перечисленные.

Итак, мы имеем всецело разгороженную землю, имеем отношения, когда совершенно отсутствуют факторы внеэкономического принуждения, ибо диктатура эксплуататоров пала,— у них отнята возможность содействовать процессу накопления через церковь, через школу, через армию и полицию. Эти орудия эксплуатации у них отняты. В то же время кооперирование населения теперь находится под контролем рабоче-крестьянской власти, кооперация освобождена из плена буржуазной идеологии и направляется не так, как в капиталистических странах, на обламывание острия классовой борьбы, а является формой социалистического строительства. Все эти основные предпосылки дают полную возможность с уверенностью сказать, что процесс изживания остатков средневековья пройдет у нас более безболезненным образом. С этой точки зрения можно присоединиться к той оценке, которую дал здесь же на Конгрессе тов. Ленин, заявивший, что крестьянство в общем и целом довольно.

Позвольте мне в заключение напомнить известные слова Лабрюйера о французском крестьянстве; эти слова особенно применимы и по отношению к русскому крестьянству в дореволюционную эпоху. Лабрюйер говорит: «есть порода человекоподобных существ, самцов и самок, грязных, изнуренных, сожженных солнцем. Они ковыряются в земле, а когда приподымаются, у них можно заметить человеческое лицо». Этим словам: «когда они приподымаются» — мне хотелось бы придать некоторое символическое значение. Да, именно, когда крестьянство приподымается, мы видим в нем человеческое лицо, а приподняться оно может только при диктатуре пролетариата. Только диктатура пролетариата с ее национализацией земли создает те условия, при которых крестьянство может приподняться не только в физическом смысле, как понимал Лабрюйер, но и в политическом и социальном смысле этого слова (аплодисменты).

3. Доклад т. Костржевы.​

Товарищи, я подойду к аграрному вопросу с особой стороны. Обращаю ваше внимание на несоответствие, с одной стороны, того, что говорится нами и, что особенно важно, самыми крупными, самыми проницательными умами нашего Интернационала, о значении сельского населения в революционный период и, с другой стороны,— теоретической и фактической позицией нашей партии в этом вопросе.

293 Еще на II Конгрессе Коминтерна Ленин сказал, что глубочайшей и существеннейшей проблемой современной эпохи и каждой революции — не только революции Российской, но и любой социальной революции — является проблема революционного союза между рабочими и крестьянами. Эти слова Ленина не нашли достаточного отклика в Интернационале.

На съезде союза Спартака в декабре 1918 г. Роза Люксембург следующим образом охарактеризовала Германскую революцию: «Это была в первую очередь революция политическая; тогда как по существу она должна быть революцией экономической». Помимо того, это была лишь городская революция. Деревня ею почти не была затронута. Если мы серьезно стремимся к социалистической революции, то, на-ряду с промышленными центрами, надлежит обратить внимание на деревню, а мы в этом отношении стоим у начала начал».

С тех пор протекло 4 года, обильных знаменательнейшими в истории событиями, и все же, можно сказать, мы по-прежнему стоим у начала начал.

Товарищ Варга правильно указал здесь на осложнения и трудности, на которые мы наталкиваемся каждый раз в аграрном вопросе.

Действительно, здесь мы имеем дело с чрезвычайно мозаичными условиями, самыми разнообразными проблемами, мы наталкиваемся на большие технические препятствия, затрудняющие нашу деятельность в деревне. Все это совершенно правильно. Но есть и еще один, два фактора, мешающие нам. С политической точки зрения вопрос для Интернационала, в сущности говоря, ясен. Но он не включен еще, так сказать, органически в нашу политическую доктрину.

В своем докладе тов. Зиновьев сказал, что критерием силы революционного движения в стране можно признать размах борьбы за фабзавкомы. Если искать таких объективных признаков, то можно сказать, что степень зрелости революционной конъюнктуры в различных странах характеризуется объективными признаками развала, нарушающего экономическое и социальное равновесие не только города, но и деревни. Однако, анализ положения с этой точки зрения до сей день остается вне поля зрения наших партий. От наших товарищей не получишь относительно этого исчерпывающих данных. Они могут указать только на экономическую и социальную структуру деревни и современную форму борьбы в ней. Мы много говорили о наступлении капитала. Мы старались дать себе отчет во всех его последствиях для жизни и борьбы городского пролетариата. Но мы не попытались проделать тот же анализ и уяснить последствия этого наступления для классовой борьбы в деревне. И однако, во всех этих странах, особенно в эпоху наступления рабочего класса, парламент на бумаге

294 принимал аграрные реформы, которые теперь правительства попытаются отменить; подобные попытки буржуазии могут чрезвычайно обострить аграрный вопрос. Мы ограничиваемся неполным анализом, потому что мы склонны ограничивать и самую нашу деятельность. Медленный темп внедрения в Коминтерн идеи революционного союза рабочих и мелких крестьян является симптомом той медленности, с которой наши молодые Компартии превращаются в подлинные генеральные штабы революции. Ведь генеральный штаб революции должен охватывать все эти проблемы, весь комплекс этих интересов. Мы постоянно говорим о социальной революции, но мы еще во многом не уяснили себе тех проблем, которые она ставит перед нами,— все еще остаемся рабами традиций старого Интернационала. Мы не можем окончательно сбросить с себя ветхого Адама. Мы все еще склонны ограничивать свою деятельность чисто пролетарской средой, отстаивать исключительно интересы рабочего класса. Но это не единственная наша задача в современную эпоху, когда пролетариат должен выполнить свою крупную историческую миссию,— освободить всех угнетенных и эксплоатируемых. В такую эпоху нам надлежит подойти и к другим социальным слоям, стать во главе их борьбы. Идея эта еще не усвоена настоящим образом большинством наших партий. Вот почему аграрные тезисы II Конгресса для нас оставались до некоторой степени мертвой буквой; они не оказали достаточного влияния на практику и деятельность партии. Каждый раз, подходя к аграрному вопросу, мы наталкиваемся на упорную тенденцию сузить вопрос, на взгляд, что мы должны в деревне и в городе опираться только на пролетариат, на наемных рабочих. Товарищи, основная задача каждой Компартии — сорганизовать городской и сельский пролетариат. Это ясно, и если здесь возникает для нас вопрос, то лишь организационный. Стоящая перед нами политическая проблема носит иной характер, это — проблема изыскания путей подхода к другим слоям угнетенного населения. Западно-европейские товарищи нам говорят: этот вопрос имеет существенное значение лишь для Восточной Европы. Аграрный вопрос достиг чрезвычайной остроты, но значительная часть наших товарищей не всегда понимает это. — Согласны, говорят они: у нас полтора миллиона мелких земельных собственников владеют площадью в 4 миллиона гектаров, а крупные помещики — 8-ю миллионами гектаров пахотной земли, т.-е. имеют в два раза больше, чем мелкие крестьяне. Практические трудности ставят ныне преграды помещикам, так что перенаселение в деревне усиливает земельный голод. Все это товарищи признают, однако, вопрос этот,

295 говорят они, не столь важен, нельзя доказать, что именно деревенское население нанесет окончательный удар буржуазному государству.

Однако, нельзя доказать и того, что тот или иной слой пролетариата сможет нанести решительный удар буржуазному государству. Таким путем попросту отделываются от вопроса.

Каждый раз, когда в порядке дня стоит вопрос о нашей деятельности в деревне, нам приводят целый ряд всякого рода опасений: не рискуем ли мы превратиться в крестьянскую партию, не преувеличиваем ли мы политической роли и значения крестьянства, не ждем ли мы от него слишком многого, не уменьшаем ли мы в пользу крестьянства роль земледельческого пролетариата и т. д., и т. д.

Товарищи, постараемся понять друг друга. Что мы имеем в виду под привлечением части крестьянства на сторону революции? Разве мы при этом думаем, что можно сделать крестьянство авангардом революции? Ни в коем случае. Авангардом революции, ее творческой силой будет лишь пролетариат и главным образом — городской. Мы не сумеем создать из крестьянства столь дисциплинированной революционной армии, как из рабочего класса. Мечтать об этом, значило бы питать иллюзии, весьма опасные и для себя, и для партии. Но дело не в этом.

Мы не обманываемся на тот счет, что роль крестьянства в момент революции будет одинаковой во всех странах. Там, где решающую роль будет играть раздел земли, можно рассчитывать на стихийные вспышки; в других местах помощь крестьянства революции будет менее активной, но всюду позиция крестьянской массы будет иметь громадное значение для революции.

Что мы имеем в виду, говоря о возможности привлечения части крестьянства на сторону революции? Этим мы хотим сказать, что в период распада капитализма создаются особые условия, усиливающие недовольство крестьянской массы, обостряющие классовые противоречия в деревне и сближающие часть крестьянства с пролетариатом. Усилить и стимулировать это недовольство, указывать крестьянам на совпадение их основных интересов с интересами пролетариата, значит привлекать их на сторону революции. Не следует забывать, что прочность буржуазного строя всегда покоилась на косности и инертности деревенского населения. Поколебать эту инертность, значит поколебать самые основы современного строя.

Западно-европейские товарищи нам говорят: все, что можно сделать — это нейтрализовать крестьянство.

Но и это немалая задача. Это — крупная политическая задача, задача трудная и сложная.

296 Задача привлечения части крестьянства на сторону революции — весьма существенная задача для всех стран; это — проблема не организационного, а, главным образом, политического свойства: нам предстоит изыскать средства для устранения барьера между нами и мелким крестьянством; его воздвигает существующее еще противоречие интересов, искусственно усиливаемое нашими врагами.

Это — трудная проблема. Надо использовать каждую благоприятную политическую ситуацию, чтобы разрешить эту проблему, как следует.

В предлагаемой Конгрессу резолюции говорится, что хорошей программы недостаточно: надо соответствующим образом развернуть свою работу и показать крестьянскому населению, что мы действительно говорим от его имени и можем защищать его интересы. Для этого недостаточно отвлеченного толкования программы; надо хорошо знать деревенскую жизнь и проводить программу в пригодные для этого моменты.

В предлагаемой резолюции содержится много указаний о том, как сблизить рабочих с мелкими крестьянами. Указывается, как избежать конфликтов в вопросах о ценах, налогах и т. д., как установить единый фронт пролетариата и мелкого крестьянства. Долгое время между нами и крестьянством существовала крупная преграда в лице наших превратно понятых коллективистских иллюзий.

В чем заключались эти иллюзии? Мы считали возможным установить тотчас же после революции коллективное хозяйство на всех участках. Иллюзии эти были устранены еще тезисами II Конгресса III Интернационала. Но в умах кое-кого из товарищей они существуют и по сей день.

Задача нашего Исполкома подвести теоретический базис под эти тезисы, подчеркнуть их связь с принципами новой экономической политики и всей марксистской теории, кладущей в основу нашей деятельности объективный ход событий. Объективный же ход событий в стране, где существует большой земельный голод, неизбежно приводит к разделу земли.

Компартия не может оставаться на утопической точке зрения, пренебрегая действительностью; она не может противиться естественному ходу самой революции.

Все эти вопросы еще не совсем ясны для III Интернационала. Они требуют глубокого изучения.

Я уверена, что недалек тот день, когда в процессе работы будет внесена ясность в эти политические и теоретические проблемы, что значительно облегчит нашу основную задачу и ускорит революционный союз городского и деревенского пролетариата с мелким крестьянством.

Я прекрасно знаю, что путь этот чреват опасностями. Мы должны уметь их преодолеть. Но вот что я думаю о манере видеть повсюду лишь опасности и возможную измену.

297 Пускаясь в путь, вождь должен видеть все его опасности. Кто предпочитает бездействовать, преследуемый призраком опасностей — не революционный вождь, а трус. Созданное капитализмом противоречие интересов рабочих, с одной стороны, мелких и средних крестьян, с другой, противоречие, во многом искусственно раздуваемое ими, не будет иметь места в пролетариском государстве. Чтобы проложить себе путь к власти, мы уже сейчас должны изо всех сил стремиться к устранению противоречий второстепенных интересов, доказывать совпадение основных интересов и сближать пролетариат с крестьянством, дабы они соединенными усилиями совершили социальную революцию и защищали ее.

4. Доклад аграрной комиссии (т. Варга).​

Уважаемые товарищи, как вам известно, после прений по аграрному вопросу была избрана новая редакционная комиссия, чтобы внести в предложенный проект некоторые изменения. Редакционная комиссия руководилась в своей работе, прежде всего, письмом тов. Ленина. В этом письме, которое известно большинству товарищей — оно было переведено на 4 языка — тов. Ленин указывает, что следует избегать даже малейшего намека на то, будто между резолюцией II Конгресса по аграрному вопросу и нынешней программой действий существует какое-либо фактическое или даже только кажущееся противоречие. Такого рода противоречие могло бы дать возможность нашим врагам упрекнуть нас в том, будто мы каждые два года меняем наши взгляды. Поэтому редакционная комиссия весьма тщательно сличила тезисы II Конгресса с названной программой действий и изменила все те места, которые могли бы дать повод к какому-либо недоразумению. Изменения, внесенные комиссией, уже розданы на французском и немецком языках. Я лишь очень кратко укажу их.

Наиболее важным изменением следует считать внесение подзаголовка. Он сформулирован следующим образом:

«Директивы для применения аграрных тезисов II Конгресса».

Вводя этот подзаголовок, мы хотели указать, что эта аграрная программа действий непосредственно связана с тезисами II Конгресса, отнюдь не противореча им или отменяя их.

К пункту 1-му была прибавлена одна фраза. В конце определения, что следует понимать под термином «бедные крестьяне», прибавлены слова:

«или каким-либо другим образом эксплоатируемые крупным землевладением или капиталом».

298 При этом мы имели в виду те категории, которые, правда, непосредственно не являются наемными рабочими, но которые, однако, в силу своей закабаленности, благодаря частичной аренде или же аренде на необычайно тяжелых условиях, подвержены эксплуатации и фактически принадлежат к сельскому полупролетариату, несмотря на кажущуюся хозяйственную независимость.

Затем был изменен второй абзац пятого пункта, трактующий о движении в колониальных странах. Он был изменен потому, что в данном случае имеются два типа колониальных стран. К первому типу относится, напр., Турция, где в настоящее время крестьяне совместно с помещиками-феодалами борются против чужеземного империализма. Другой тип — первоначально мы имели в виду именно его — Индия, где феодальные землевладельцы совместно с империалистами борются против крестьян.

В Турции борьба крестьян против феодальных землевладельцев начнется лишь по завершении национальной освободительной борьбы, по окончании борьбы против Франции и Англии.

В Индии борьба против империализма является вместе с тем борьбой против помещиков-феодалов. Чтобы подчеркнуть это различие, мы разбили этот раздел на две части.

В пункте 6, там, где мы говорим о том, что Коммунистическая партия поддерживает стачки сельско-хозяйственных рабочих, мы внесли следующие слова:

«в противоположность социал-демократам, которые в момент борьбы нападают на сельско-хозяйственный пролетариат с тыла».

Подобный факт имел место во многих странах, прежде всего в Германии, где социал-демократия совершенно официально высказалась против забастовок сельско-хозяйственных рабочих, ибо сельское хозяйство является «одним из жизненных нервов страны». В виду этого нам хотелось указать на различные отношения к этому вопросу Коммунистической партии и социал-демократической партии.

В пункте 7 была введена только одна фраза, по недоразумению пропущенная при переписке резолюции на пишущей машине. Эта фраза гласит:

«против эксплуатации со стороны ссудного и ростовщического капитала, который является для бедных крестьян долговой кабалой».

(Резолюция голосуется и принимается с изменениями, предложенными тов. Варга). 1)

299

IX. Кооперация​

Доклад т. Мещерякова​

(25 ноября 1922 г.).

Кооперативное движение представляет одну из наиболее сильных форм рабочего движения, если измерять эту силу не с точки зрения крепости и дисциплинированности организации, а с точки зрения числа ее членов.

В общем, не будет преувеличением, если мы скажем, что кооперативные организации мира имеют в своих рядах даже не миллионы, а десятки миллионов членов.

Кооперативная организация не есть только лавочка, в которую член общества только приходит время от времени, чтобы произвести необходимые покупки. Кооператив — это организация, которая стремится создать свою идеологию, окрасить свою работу цветом этой идеологии, глубоко вкоренить ее в сознание своих членов. А упорно проводившееся старыми вождями кооперации положение, что кооперация должна быть «третьей формой движения», совершенно независимой от двух других форм — партийных и профессиональных организаций — приводило к тому, что в голове каждого активного кооператора создавался особый кооперативный уголок, в котором полными хозяевами были они — старые вожди кооперации. Конечно, голова человека не может быть разделена совершенно непроницаемыми перегородками на несколько отделений. Новые идеи революционной борьбы проникают и в этот заповедный «кооперативный уголок», но этот процесс происходит крайне медленно. А с другой стороны, так сказать, на-ряду с явлением эндосмоса происходит и экзосмос,— диффузия происходит и в другую сторону: глубоко вкоренившиеся оппортунистические идеи из «кооперативного уголка» проникают в другие части головы рабочего и заражают их оппортунизмом.

Кооперация до сих пор была чисто хозяйственной организацией. Она никогда не бывала боевым органом пролетариата. Поэтому кооперация не привлекала к себе внимания революционных элементов рабочего класса, которые всегда предпочитали боевую, захватывающую работу в политических партиях и в профессиональных союзах. Это обстоятельство

300 было прекрасно использовано социал-предателями всех типов и оттенков. Не встречая сопротивления со стороны революционных элементов пролетариата, они создали себе чрезвычайно крепкие позиции в кооперативах, свободно распоряжаются их фондами, а, с другой стороны, также свободно отправляют из этой крепости классовое сознание пролетариата ядовитыми газами своей оппортунистической социал-предательской идеологии. В их распоряжении находится аудитория, охватывающая десятки миллионов рабочих.

С другой стороны, опыт русской революции ясно показал, какие громадные трудности встают в деле организации народного питания и товарообмена перед пролетариатом, захватившим в свои руки власть, если бы он не захватил предварительно кооперацию. Ему приходится овладевать этой позицией в то время, когда все силы его должны быть направлены на дело удержания власти и организацию нового общества, в то время, когда кооперация должна немедленно начать свою работу по заданиям новой пролетарской власти. А этот захват не может быть произведен одним ударом; нельзя в короткое время вычистить гнилое болото старой кооперации сверху до низу. Многие важные кооперативные позиции долгое время остаются в руках старых кооператоров — этих врагов пролетариата; они саботируют работу; дело организации народного питания и товарообмена ставится плохо, это возбуждает недовольство масс и ослабляет силу новой революционной власти.

Все эти обстоятельства ясно показывают, насколько важно для революционного пролетариата своевременно, еще до революции, выбить старых вождей кооперации — этих предателей дела рабочего класса — из их последнего убежища, овладеть во-время этой последней крепостью, последним опорным пунктом наиболее правых оппортунистов.

Коммунистический Интернационал во-время понял эту необходимость. Уже на третьем своем Конгрессе летом 1921 года он поставил в порядке дня вопрос о работе коммунистов в кооперации и одобрил тезисы, представленные ему докладчиком по этому вопросу.

Эти тезисы касались главным образом, так сказать, программных линий работы коммунистов в кооперации. Вопросы тактики и еще более того — вопросы организации были затронуты в этих тезисах только в самых общих чертах. Тезисы настаивали, главным образом, на том, что кооперация должна перестать быть «третьей формой рабочего движения», независимой и изолированной от других форм, что работа революционной кооперации должна самым тесным образом переплетаться с работой революционных политических и профессиональных организаций пролетариата. Тезисы настаивали на том, что должен быть решительно отброшен старый лозунг политической нейтральности, этот лозунг оппортунистической кооперации, ибо под этим ло-

301 зунгом социал-предатели смело, безо всякого стеснения, проводили политику превращения кооперации в прислужницу буржуазии.

В области организации тезисы настаивали только на том, что коммунисты-кооператоры должны повсюду образовать свои ячейки, что эти ячейки должны объединиться по округам и в национальном масштабе, и все движение должно возглавляться кооперативной-секцией Коминтерна.

На эту секцию была возложена задача созвать первую международную конференцию коммунистов-кооператоров.

Это последнее постановление секций было выполнено: 1-го ноября 1922 г. в Москве собралась первая международная конференция коммунистов-кооператоров.

На этой конференции присутствовали представители с решающими голосами: от России, Украины, Грузии, Азербейджана, Армении, Д. В. Р., Германии, Франции, Италии, Швейцарии, Австрии, Болгарии, Польши, Дании, Швеции, Норвегии, Финляндии, Эстонии и Литвы, представитель англо-саксонских стран и члены кооперативной секции Коминтерна. Из стран с крупным кооперативным движением не были представлены Чехо-Словакия и Бельгия. Не было также особого представителя от Англии.

Конференция работала 6 дней: с 1 по 6 ноября, устраивая каждый день по 2 заседания.

Порядок дня был следующий: 1) Конституирование конференции. 2) Доклады делегатов о состоянии кооперативного движения в их странах и о работе коммунистов в кооперации. 3) Коммунизм и кооперация. 4) Тактические вопросы. 5) Организационные вопросы. 6) Выборы.

Из докладов делегатов выяснилось, что кооперативное движение повсюду переживает глубокий кризис, причинами которого являются — экономический кризис, резкие колебания валюты и жестокое наступление капитала. Помощь рабочим со стороны кооперации, замкнувшейся в свои прежние узкие рамки, при этих условиях является иллюзорной. Кооперация, следуя старым методам работы, не может оказать рабочему сколько-нибудь существенной помощи. Банкротство старой кооперации чувствуется даже их вождями, но они не могут найти новых путей в работе. Все это создает почву для роста и развития новых революционных идей в кооперации.

Отчеты единогласно констатируют далее, что коммунистические партии Западной Европы уделяли очень мало внимания кооперативному движению и работе коммунистов в этой области.

302 Партийные газеты с трудом и неохотно уделяют место этим вопросам. Во многих странах до сих пор не выполнено постановление III Конгресса Коминтерна относительно образования ячеек коммунистов-кооператоров. Партии не выделяют товарищей для коммунистической кооперации и не стараются взять руководство этой работой в свои руки. Они не стараются вовлекать кооперацию в те политические и экономические боевые кампании, которые они предпринимают. Особенно горькие жалобы идут из Франции. Там Коммунистическая партия до сих пор не обращала на кооперацию никакого внимания, не давала коммунистам, работающим в этой области, никаких директив. Поэтому среди последних идет сильный разброд. Есть, правда, постановление партии, обязующее всех ее членов стать кооператорами и вести работу в этой области. Но это постановление остается только на бумаге. По словам ответа на анкету «большинство членов Коммунистической партии не было членами кооперативов». «Только коммунисты-рабочие состояли членами кооперативов»,— говорит ответ в другом месте.

Коммунистическая партия до сих пор не заняла никакой определенной позиции по отношению к тенденциям, возникающим среди кооператоров, членов партии. «Партия не стремится установить свое влияние на кооперацию, свое руководство этим движением. Коммунистическая партия,— жалуется ответ,— не оказала комитету коммунистов-кооператоров никакой помощи. Нам с трудом удалось в самом начале поместить в «Юманите» несколько статей, обосновывающих наши действия».

Плоды такой политики налицо. Если Коммунистическая партия не обнаруживает стремления сблизиться с коммунистами-кооператорами, то последние платят ей тем же. Они не ищут руководства партии. «Наш комитет коммунистов-кооператоров не находится ни в каких официальных связях с Коммунистической партией, но стремится поддерживать с ней дружеские отношения», говорит ответ на анкету.

Только «дружеские отношения» с руководящим штабом всего революционного пролетарского движения страны! А, между тем, одним из главнейших, основных принципов революционной кооперации является возможно более тесное сближение всех видов революционного рабочего движения, подчинение их всех единой воле, единому руководству, работа по единому плану, гегемония Коммунистической партии над всеми видами пролетарских организаций. Только этот единый фронт всех организаций может дать нам успех в работе. Немудрено, что при такой отчужденности партии от коммунистов-кооператоров и этих последних от партии, революционная кооперация слабо развивается во Франции. «Партия до сих пор не дала нам еще той поддержки, которую мы ожидаем — говорит отчет. Вот почему наше влияние гораздо меньше, чем оно должно быть».

303 Чем меньше партия обращает внимание на работу в кооперации, тем сильнее разброд в этой работе, тем труднее достигнуть единства в ней. В этом отношении Франция дает печальный пример. Вот что читаем мы, например, в одном из писем французских товарищей:

«На кооперативных конгрессах мы могли наблюдать следующее прискорбное явление: как только кто-нибудь из товарищей-коммунистов брал слово против отчета реформистов, какой-нибудь другой член партии, к великой радости наших противников, выступал на трибуну и требовал вотума доверия для руководителей кооперации. Таким образом получалось, что большинство аргументов против выступления коммунистов исходило от членов нашей партии. При всяком удобном случае реформисты, горящие желанием расколоть и ослабить Коммунистическую партию, с удовольствием отмечали разногласия между нами.

Коммунистические партии должны повсюду обратить серьезное внимание на кооперацию. Иначе отсутствие дисциплины среди коммунистов-кооператоров укрепится, войдет в привычку и впоследствии будет очень трудно бороться с этим злом. Всякие позиции в войне нужно занимать во-время. Незанятую во-время позицию приходится потом брать с большими жертвами.

А время для серьезной борьбы коммунистов в кооперации уже наступило. Недовольство старыми вождями, старой теорией и старой практикой кооперации прорывается повсюду. Новые революционные идеи буквально носятся в воздухе. Как ни хаотична, как ни слаба, как ни дезорганизована работа коммунистов-кооператоров во Франции, и здесь можно констатировать ее успех.

В некоторых странах, напр., в Голландии, нет никаких связей между коммунистами и кооперацией. О том, что делается в кооперации Испании, Португалии, Юго-Славии, Румынии, Греции, Латвии (я говорю только о европейских странах, секция не имеет никакого представления.

С другой стороны, отчеты делегатов констатируют, что там, где коммунисты и Коммунистические партии обращают хотя бы немного внимания на работу в кооперации, эта работа быстро приносит богатые плоды. Первое место в этом отношении занимает Болгария, где почти вся кооперация находится в руках коммунистов. За Болгарией следует Германия. Там выдвигается ряд опытных товарищей для этой работы. В Германии организовано кооператорами-коммунистами 112 фракций внутри тех обществ, членами которых они состоят. Имеются кооперативы, в которых все правление состоит из коммунистов; впрочем, число таких обществ очень невелико. Для связи ячеек между собою организовано 20 окружных представительств. Организуются время от времени окружные конференции ком-

304 мунистов-кооператоров (в 1921 г. их было 3, а в 1922 — 4); организуются также время от времени общегерманские конференции. Имеется специальный журнал «Коммунистический Кооператор» — обслуживающий движение. Пять партийных газет имеют кооперативные приложения. При центральном комитете Коммунистической партии имеется кооперативный отдел, располагающий, правда, очень небольшими силами. Вообще, Германская Коммунистическая партия начала работу в кооперации, но нужно сознаться, что до сих пор она делает еще мало в этом отношении. «Кооперативные вопросы,— говорит ответ на анкету,— до сих пор играют у партии роль падчерицы».

А, между тем, все-таки заметны крупные для начала успехи революционной борьбы в кооперации. Число организованных коммунистов-кооператоров быстро растет; растет и их заинтересованность в работе. Это видно из числа делегатов, присутствовавших на общегерманских конференциях. Таких конференций до сих пор было три. На первой (в 1921 г.) присутствовало 24 представителя от 16 округов. На второй — 30 представителей от 21 округа, а на третьей (20 августа 1922 г. в Вейсенфельсе) — 96 представителей, при чем ответ говорит, что это число было бы еще больше, если бы конференция была лучше организована. Если Коммунистическая партия Германии обратит на это движение серьезное внимание, то блестящие результаты этой работы быстро скажутся.

Такие же блестящие перспективы могут открыться перед работой коммунистов в Чехо-Словакии, если сами коммунисты-кооператоры поведут там более решительную работу.

Все эти отчеты из различных стран показывают, что IV Конгресс Коминтерна должен с особой настойчивостью повторить постановление III Конгресса о необходимости для коммунистов организовать свои ячейки в кооперативах, и о том, что все партийные организации должны уделять этому движению возможно больше внимания.

Из доклада «Коммунизм и кооперация» и из прений по этому докладу выяснилось, что III Конгресс Коминтерна в своей резолюции совершенно правильно наметил основные программные линии в этом вопросе. Первая международная конференция коммунистов-кооператоров не внесла в этот вопрос никаких поправок или дополнений. Не было ни одного предложения в этом направлении.

По вопросу о тактике конференция признала категорически необходимость для кооперации самым энергичным образом вмешиваться в борьбу по всем вопросам, которые затрагивают кооперативы или потребителей. Эту борьбу они должны вести бок-о-бок, в самом тесном контакте с Коммунистическими партиями и красными профсоюзами. Особенную важность приобретает борьба против всего того, что способствует росту до-

305 роговизны или мешает бороться с ней. Сюда относится борьба против всякого повышения пошлин, акцизов и косвенных налогов, борьба против попыток обложения кооперативов чрезмерными или специальными налогами, требование передачи исключительно в руки потребительских кооперативов распределения среди населения продуктов первой необходимости и т. д. Важно участие кооперативов и их членов во всех формах этой борьбы. В частности, для Германии особенную важность имеет в настоящее время вопрос об энергичной кампании за участие потребительских кооперативов в той борьбе, которая так энергично начата теперь фабзавкомами. Коммунисты-кооператоры должны поднять в своих обществах и союзах самую энергичную кампанию за участие кооперации в этой борьбе и в съезде фабзавкомов.

В Италии задачей коммунистов-кооператоров является вовлечение в борьбу против фашизма кооперации, как городской — потребительской, так и сельской — производительной.

Такую же энергичную агитацию должны начать коммунисты-кооператоры и в таких вопросах, как рост милитаризма, вызывающий необходимость повышения налогов на потребителя, опасность войны, попытки интервенции и т. п.

Только практика борьбы рука-об-руку с Коммунистическими партиями и красными профсоюзами разрушит принцип политической нейтральности кооперации, глубоко внедренный старыми вождями кооперации, разрушит представление о кооперации, как о независимой третьей форме рабочего движения. Только путем такой совместной борьбы может быть создан единый фронт всех видов рабочего движения, а за ним и полное единство этого движения.

Но этим не исчерпываются задачи коммунистов в кооперации. Они должны вести свою работу и чисто кооперативными методами, изыскивая такие методы кооперативной работы, которые являются наилучшими при данных условиях для крестьян, рабочих и ремесленников. Сюда относится, например, вопрос о необходимости отказаться от распределения дивидендов между членами кооператива путем отчисления их в резервный неделимый капитал общества, а также и на образование особых фондов для помощи стачечникам, жертвам капиталистической реакции, рабочим, подвергнутым локауту и т. д. Сюда относится работа среди работниц — членов кооперативов, работа среди юношества, борьба против отражения гильдейского социализма в кооперативной среде и т. д., и т. д.

В области организационных вопросов конференция выработала те рамки, в которые должна вовлекаться работа коммунистов в кооперации, начиная с ячейки и кончая кооперативной секцией Коминтерна. Эта последняя должна состоять из 15 представителей различных стран, выбираемых на между-

306 народных конференциях. Для текущей работы секция выделяет президиум, состоящий из 8 товарищей.

Таким образом, на основании первого года работы коммунистов в кооперации конференция сделала вперед два новых крупных шага в деле выработки тактики движения и его организационных форм.

Учитывая всю эту работу, секция предлагает пленуму IV Конгресса Коминтерна принять по вопросу о кооперации следующую резолюцию 1).

307

X. Версальский договор​

1. Доклад т. Кашена​

(28 ноября 1922 г.)

Товарищи, нам предстоит проанализировать последствия Версальского и всех последующих договоров.

Прежде всего, приходится отметить непримиримый характер этих договоров и в первую очередь Версальского: они принесли миру и Европе наихудший вред.

Невольно возникает вопрос, не оказался ли Версальский договор по своим последствиям губительнее самой войны.

Договоры эти свидетельствуют о таком непонимании экономических и политических потребностей нашего времени, что антантовская буржуазия уже в третий и вряд ли в последний раз вынуждена собираться (в данном случае, в Лозанне) для внесения изменений в первоначальный текст, считавшийся ею окончательным. Говорят о предстоящей в декабре новой конференции в Брюсселе. Исход ее может иметь серьезные и грозные последствия для жалкого нынешнего мира.

Я останавливаю ваше внимание главным образом на позиции одной из антантовских стран, страны, которая, начиная с 1918 г., проявляла самые хищные поползновения наряду с глубоким непониманием потребностей времени: я говорю о Франции.

Франция, как заявляют ее руководители, в настоящее время чувствует себя прочнее всех других европейских стран, меньше чем кто бы то ни было боится социальных потрясений. Французская буржуазия хронически и официально проявляет душевное спокойствие и величайшую самоуверенность.

На самом же деле на нее тоже разъедающе действуют экономические и финансовые условия, созданные подписанным ею Версальским договором. Она носит в сердце кровавую рану: то — чудовищная задолженность, которой не видно конца; кое-кто из непосредственных представителей французского капитализма уже теперь констатирует невозможность урегулировать, установить, нормально заключить бюджет.

308 Впереди — три, четыре года, в течение которых всего государственного дохода едва будет хватать на уплату процентов по государственному долгу.

От доходного бюджета 1929 — 1930 г.г.,— говорил докладчик по бюджетному вопросу в палате депутатов,— не останется ничего на обслуживание общественных потребностей. Миллиардов, десятков миллиардов, получаемых путем убийственных налогов, едва будет хватать на погашение процентов по вышеуказанному долгу.

Я должен указать на этот основной недуг буржуазной Франции, чтобы вы поняли, что до сих пор неотступно мучило ее.

Ей думалось, а экономисты и финансисты ее не разуверяли, что она сможет извлекать из Германии достаточно крупные суммы для постепенного погашения капитальной суммы своего долга.

Вспомните, каких неслыханных платежей требовала она с Германии до заключения Лондонского договора в мае 1921 г.: 300 — 400 миллиардов! Легковерный народ уверяли, что все это — вплоть до последнего су — будет взыскано с побежденной Германии. Министры финансов заявляли, что всю политику страны нужно подчинить одной цели: выкачиванию серебра и золота из Германии.

В мае 1921 г. эти, вначале сумасшедшие, требования были несколько урезаны.

К этому моменту установили, яко бы окончательно, цифру германских платежей: 132 миллиарда золотых марок, из которых 52% — иными словами — 80 миллиардов — в пользу Франции.

Вплоть до самого последнего времени это было единственной темой, единственным лейтмотивом республиканских министров и лакействующей прессы, старавшейся убедить французское общественное мнение в том, что Германия «заплатит».

Затем, видя, что дело не налаживается, стали постепенно урезывать первоначальные претензии. После того, как за весь период до 1922 г. Германия не уплатила Франции ни единой марки, уплатив около миллиарда золотом Бельгии и Англии, вера французского народа в «германские платежи» стала ослабевать.

Франция израсходовала вплоть до сегодняшнего дня около 80 миллиардов в качестве аванса, выплаченного разоренным войной; начиная с декабря 1918 г., она содержит на Рейне армию в составе 90.000 солдат, что обошлось ей в 12 миллиардов франков золотом.

Перед лицом таких фактов сбившаяся с пути, благодаря глупости официальных правителей, Франция начинает терять веру в старую догму о том, что «Германия заплатит».

Для такого состояния умов весьма характерна история с Люберзаком. Я не буду останавливаться на подробностях.

309 Но когда разоренные и кое-кто из политических деятелей заметили тщетность и бесплодность операции, которую выдавали за решительную, они попытались завязать непосредственную связь с германскими промышленниками, чтобы добиться платежа натурой, если уж невозможно добиться уплаты звонкой монетой.

К этому времени и относятся наделавшие столько шуму договоры. За ними намечался ряд соглашений между многочисленными капиталистами Франции и Германии.

В какой мере проведены эти договоры в жизнь? Сведений на этот счет у нас мало. Высокие таможенные тарифы между этими странами, слишком крупная разница валют и целый ряд трудностей экономического и финансового, политического и психологического порядка мешают воплотиться в жизнь всем этим соглашениям.

В настоящее время намечается совершенно иное течение. По-видимому, соглашения в духе Стиннеса-Люберзака не легко проводятся в жизнь.

Капиталистическая Франция заявляет, что ждать она не может. Наихудшие из наших шовинистов — французские предприниматели-капиталисты — повели яростную кампанию, боясь, как бы не выпустить из своих рук прибыль, которую они намерены извлечь из восстановления северных провинций. В настоящее время они ведут энергичную кампанию против соглашения Стиннеса-Люберзака.

Последние выступления в парламенте и на страницах французской буржуазной печати свидетельствуют о попытке дать иное направление общественному мнению.

Так, например, недавно в сенате уже в сотый раз выплыл вопрос о репарациях, при чем попытка г. Люберзака защитить свой знаменитый договор потерпела полное крушение. Он подвергся ожесточенным нападкам. Кажется, он не встретил поддержки ни с чьей стороны, не поддержало его и правительство. Наоборот, многие сенаторы резко восставали против этих договоров, и один из них заявил, что соглашение Стиннеса-Люберзака, как и все, до сих пор практикуемые, не может рассчитывать на благосклонный прием во Франции. Он прибавил, что надо действовать энергично, свирепо и вернуться к политике, чемпионом которой был до сих пор г. Пуанкаре.

Те же настроения выявились в палате депутатов; ограничусь одним примером. Г. Люшер, с первых дней и до сих пор бывший ярым защитником соглашения Стиннеса-Люберзака и т. п. экономических договоров, заявил о необходимости перейти к более энергичной политике в отношении Германии, прибегнув к длительной оккупации левого берега Рейна.

310 Итак, в настоящее время — таковы, повидимому, перспективы Брюссельской конференции — капиталистической Франции приходится отказаться от своих призрачных надежд на германский платеж золотом и натурой и сосредоточить свои усилия на двух вполне конкретных задачах.

Первая — это оккупация — и при том надолго и всерьез — левого берега Рейна в целях его экономической эксплуатации. Само собой разумеется, что, говоря о левом береге Рейна, подразумевают и части мостов, упирающиеся в правый берег, а также Рур, не только в занятой уже сейчас части его; один из наиболее влиятельных французских сенаторов заявил, что армия наша оккупирует в настоящее время часть Рурского бассейна, где работало приблизительно 45 доменных печей, и что достаточно лишь незначительно расширить зону военной оккупации на правый берег Рейна, чтобы во власти наших ружей, танков и пулеметов оказалось уже не 45, а 60 доменных печей. И,— прибавлял он,— стоит вам восстановить строгий таможенный кордон, отрезав область, лежащую по ту сторону 60 доменных печей, как вы этим самым обезглавите германскую металлургию, перережете нерв крупной германской промышленности. И он говорил об этом как о деле решенном.

С этим мнением приходится считаться, оно весьма распространено в кругах французской буржуазии; так как немцы не платят, то,— заявляют эти господа,— надо подорвать, уничтожить их промышленность, конечно, в пользу французской тяжелой индустрии. Идея неограниченной оккупации левого берега Рейна в настоящее время входит в плоть и кровь. Конечно, как и всегда, хищнические поползновения капиталистов прикрываются всякого рода красивыми фразами. Говорится о необходимости обеспечить безопасность Франции, и так как ни Англия, ни Америка не пожелали, дескать, подписать договора с гарантиями, на которых настаивала Франция в 1919 г., то Франции самой при помощи своей армии необходимо прочно обеспечить себе безопасность на левом берегу Рейна.

Эти заявления дипломатов, военных, промышленников, всей буржуазной капиталистической Франции надо понимать как желание занять левый берег Рейна, оторвать его от Германии,— не аннексировать — к чему такие страшные слова? — но обеспечить его независимость под таможенным, военным и политическим контролем французской армии.

Вот к чему привела начавшаяся в 1919 году попытка вырвать у Германии миллиарды, необходимые для восстановления Франции. Против этой политики мы должны неуклонно протестовать. Но этим еще не исчерпываются все последствия Версальского договора. Кое-что смогут еще рассказать товарищи из других стран. Капиталистическая Франция

311 не только хочет извлечь из Германии деньги и натуру. Она хочет ее расчленить. В то же время она намерена использовать победу для утверждения своей экономической и политической гегемонии, охватив и все мелкие европейские страны, созданные ею как попало после войны. У этих стран нет ни экономической независимости, ни свободной политической жизни; тем, что они имеют, они обязаны нравственной и материальной поддержке, оказанной им странами буржуазной Антанты. Целый ряд маневров свидетельствует о явном желании французских капиталистов утвердить свое экономическое и политическое господство над всеми центральными государствами Европы. Товарищи из этих стран расскажут вам здесь, какие это имело последствия.

Версальский договор, в силу предъявляемых им требований, оказал сильнейшее влияние на состояние финансов, вызвав крайнее падение большинства европейских валют. Он таким образом обнаружил полнейшую неспособность и близорукость буржуазии, ни в малейшей степени не предвидевшей этого неминуемого последствия ее политики и все ярче и ярче обнаруживающей свое бессилие найти в борьбе с ним хотя бы легкий паллиатив.

Бесполезно напоминать все хорошо известные коммунистам последствия Версальского и всех последующих и сопутствующих договоров. Необходимо лишь подчеркнуть невозможность для капиталистической Европы выкарабкаться из обрушившихся на нее невзгод.

Мы должны подчеркнуть закат капитализма во всех странах как победивших, так и побежденных.

Есть что-то роковое в полнейшей неспособности той буржуазии, которая пользуется репутацией самой умной, остановить падение валюты, грозящее распадом всего буржуазного мира, обострением социальных кризисов и нищеты. Конечно, перед лицом подобных явлений и их последствий классовая борьба всех видов принимает все более и более острую форму. Нас, французов, это обязывает вести самую энергичную кампанию против Версальского договора, указывать на конкретные его последствия, подчеркивать растущее влияние военщины, самым беспощадным образом бороться против усиления милитаризма, требовать немедленной эвакуации левого берега Рейна и немедленного освобождения 6 миллионов жителей, находящихся под ярмом и сапогом нашей военщины, и лишенных даже права участия в стачке, объявленной во всей остальной Германии. Необходимо все чаще и чаще объединять выступления двух непосредственнейшим образом заинтересованных национальных пролетарских групп: пролетариата Германии и пролетариата Франции. Вплоть до сегодня между нами мало было связи. Мы встречались какие-нибудь два-три раза; особенно в последнее время во Франции мы настолько были

312 поглощены нашими внутренними распрями, что не уделяли необходимого внимания этим, властно диктуемым жизнью, взаимоотношениям.

Результатом этого Конгресса должно быть более тесное единение, более твердые определенные обязательства, в частности таковые должны взять на себя две делегации: французская и германская; необходимо участить публичные выступления в обеих странах; необходимо участить взаимный обмен работниками, как можно чаще посылать в Германию деятелей французских, а во Францию деятелей германских для взаимного проникновения пропагандой.

Недавно, 15 октября, нашим французским шахтерам грозило общее сокращение заработной платы. Они решили противиться этому натиску и заявили, что скорее пойдут на стачку, чем примут условия предпринимателей. Среди них были коммунисты. В согласии с партией они решили навестить германских шахтеров в Рурском бассейне и выработать вместе с ними план общего наступления.

Шахтерам Рурского бассейна грозило не сокращение заработной платы, но удлинение рабочего дня. Мы считали этот повод особенно благоприятным для объединенного выступления того и другого пролетариата и мечтали о возможности единовременного движения в Рурском бассейне, на севере Франции, в Па-де-Кале и во всех угольных центрах. Мы надеялись на внушительное выступление, которое, будучи правильно проведено, оказало бы сильное моральное и материальное влияние на обе страны и на пролетариат. План этот не удалось осуществить, но, я полагаю, мы должны усилить свою энергию в этом направлении. Конгрессу должна быть предложена простая и ясная, конкретная и практическая резолюция. Присутствующие здесь делегации должны сговориться по поводу подготовки уже теперь, накануне Брюссельской конференции, в предвидении тех серьезных последствий, которые она будет иметь для Европы,— широкого выступления, крупного единого движения, энергично проведенного во всех мыслимых формах против Версальского договора. Таков предлагаемый мною Конгрессу конкретно осуществимый план (аплодисменты).

2. Доклад т. Шмераля.​

Версальский мир создал Чехо-Словацкое государство. Поэтому большая часть населения Чехо-Словакии, в том числе и часть чехо-словацкого пролетариата, живет иллюзией, будто Версальский мир является этапом исторического прогресса, основой и гарантией самоопределения и освобождения наций.

313 Чехо-словацкая Коммунистическая партия с самого начала своего существования не без успеха работала, и впредь будет работать, чтобы освободить чехо-словацкий пролетариат от этой иллюзии, представляющей собою не что иное, как лживую выдумку буржуазии. Все чехо-словацкие рабочие должны проникнуться сознанием, что в Версале при создании Чехо-Словацкого государства решающую роль сыграло не стремление к освобождению наций. Чехо-Словакия должна была стать лишь фиктивно самостоятельным государством, на деле являющимся вассалом капиталистических великих держав Антанты, оплотом их суверенитета, особенно французского.

При создании Чехо-Словацкого государства принимались во внимание не национальные или хозяйственные интересы населения, а интересы милитаризма и империализма.

Не случайно было то, что по Версальскому договору в границы вновь созданного чешского государства было включено непомерно много областей с иноязычным населением, права которого на национальное самоопределение были оставлены без внимания. Властители Антанты при этом руководствовались тем же лозунгом, на котором основывалась сила реакции уже в старой Австро-Венгрии: «Разделяй и властвуй». Их расчет был таков: «Если мы устроим так, что в Чехо-Словацком государстве почти треть населения будут составлять немцы, венгерцы, поляки, украинцы, то мы сможем играть по своему усмотрению обеими группами, господствующими и подчиненными. Мы будем культивировать в каждой из них национальные предрассудки, будем пользоваться каждой из них против другой, и, таким образом, поставим страну в зависимость от себя. Чехо-словацкому большинству придется иметь дело с ирредентизмом национальных меньшинств. Таким образом, чехо-словаки должны будут прибегать к ограничению гражданских прав, установить реакционный режим, по соображениям внутренней политики, держать большую армию и при этом опираться на нас. Реакционный режим и сильная армия хороши не только против национальных меньшинств, но и против пролетариата, для укрепления той системы, которую капиталисты великих держав Антанты стремятся распространить на всю Европу. В случае военного конфликта сильная чехо-словацкая армия будет в распоряжении великих держав Антанты».

В Версале на чашку весов положены были только интересы милитаризма и империализма Антанты. При создании государств в центральной и южной Европе не были приняты во внимание даже те экономические моменты, руководствоваться которыми было необходимо с точки зрения самого капиталистического общества. Всемирная война была вызвана тем, что рамки отдельных государств, даже самых больших, сделались слишком тесны для развития производительных сил. Резуль-

314 татом войны для Центральной и Юго-Восточной Европы было, вместо хозяйственного объединения, превращение этих областей в Балканский полуостров. Под влиянием Антанты все малые государства этой части Европы стремятся к взаимной изоляции. Каждое из них хочет достигнуть полной хозяйственной независимости; каждое старается развить в своих пределах все отрасли промышленности, в том числе и такие, для развития которых в данном государстве нет необходимых природных условий и продукты которых ему гораздо выгоднее было бы получать путем планомерного и международного товарообмена. Это вызывает напрасную затрату громадных производительных сил в такое время, когда в них так нуждается весь мир, разоренный войной. В то время, как целый ряд государств переживает тяжелый кризис вследствие недостатка продуктов промышленности, Чехо-Словакия обладает удовлетворительным в техническом отношении производственным аппаратом, достаточным для удовлетворения нужд 70 миллионов потребителей; между тем, население страны составляет только 14 миллионов. Правящая буржуазная клика, вместо того, чтобы искать выхода из состояния изолированности путем сближения с Востоком и Россией, готовится по команде капиталистов Антанты окончательно уничтожить по меньшей мере половину технически хорошо налаженного производственного аппарата. При этом ей совершенно безразлична судьба масс, накопившихся вокруг закрытых фабрик. Таким образом, Версальский мир в общем ведет прямо к уничтожению уже существующих средств производства. Это лучше, чем что-либо другое, доказывает, что капитализм не может своими средствами разрешить проблему, вытекающую из недр его собственной системы. В настоящее время попытка буржуазии удержаться, как класс, стоит в противоречии с развитием производительных сил.

При создании Версальского договора в Чехо-Словакии не был проведен принцип самоопределения национальных меньшинств. Но Версальский мир не явился разрешением национального вопроса даже и для господствующей ныне чехословацкой нации. В кругах чешской буржуазии чувствуется неуверенность относительно дальнейшей судьбы страны и нации. Буржуазия чувствует, что, опираясь на одни контр-революционные силы, она не сумеет найти выход из положения. Чувствует, что, идя против исторической неизбежности, эта малая нация может попасть в тупик и подвергнуться опасности погибнуть в вихре надвигающихся социальных бурь, от которых зависит завтрашняя физиономия Европы и всего мира.

Версальский мир по своему замыслу служит только военным целям Антанты; он не считается с действительными потребностями не только рабочих, но также и значительной части непролетарского населения Чехо-Словакии. Естественным последствием является то, что когда будут преодолены искус-

315 ственно созданные иллюзии, система, установленная Версальским миром, не сможет опираться в чешском государстве на демократический принцип. Уже и теперь идущему извне французскому влиянию с трудом удается удержать у власти клику, имеющую лишь весьма слабые социально-политические корни. Чем больше эта клика теряет свое влияние в населении, тем больше она превращается в орудие империалистических и контр-революционных тенденций политики французского капитала, направленной как против гибнущей под тяжестью контрибуции Германии, так и против Австрии, но прежде всего — против Советской России. Нужно быть готовыми к тому, что те иноземные влияния, которые поддерживают существование Чехо-Словакии на основах Версальского мира, будут толкать внутреннюю политику Чехо-Словакии на путь неприкрытого господства меньшинства, диктатуры буржуазии, фашистского режима.

Чешские рабочие начинают понимать и в дальнейшем будут понимать все яснее, что Версальский мир не разрешил национального вопроса, и что он является несчастьем для них, как для класса. В устах буржуазии слова о «правах национальностей», служившие политическим целям Антанты во время мировой войны, являются пустой фразой и ложью. Чехо-словацкие рабочие-коммунисты должны понять, что для нас идея национальности не является основной. Мы не противимся слепо национальным стремлениям и национальной борьбе. Смешно думать, что Коммунистический Интернационал только и думает о том, как бы лишить так называемой государственной самостоятельности малые нации, существующие в капиталистическом мире, в том числе и Чехо-Словакию. Мы конкретно подходим к рассмотрению всякого национального движения. Наша точка зрения при этом зависит от того, означает ли данное национальное движение, как конкретный фактор, усиление нашей боевой линии, усиление социальной революции, или оно является орудием в руках мировой контр-революции. С этой точки зрения чехо-словацкое национальное движение могло считаться прогрессивным историческим явлением до тех пор, пока оно способствовало разложению ранее существовавшей организации Европы, уничтожению феодально-династической Австро-Венгрии. Его нужно рассматривать как контр-революционную силу, поскольку оно, под влиянием чешской буржуазии, оказалось связанным с Версальским миром и с контр-революционным заговором капиталистических великих держав Европы. С этого момента национализм чехо-словацкой буржуазии сделался союзником всякой реакционной силы в Европе.

Национальный вопрос будет разрешен только тогда, когда будет преодолена капиталистическая анархия и конкуренция в области производства, которые неизбежно ведут к военным конфликтам. Новая Европа, в основу устройства которой будет

316 положена планомерность производства, делающая возможным подлинно свободное и спокойное сожительство народов, возникнет лишь на развалинах Версальского мира. Ее формой будет не изоляция и не «суверенитет», который ныне прикрывает собой вассальную зависимость малых государств от больших, а Всеобщая Федерация Советских Соединенных Штатов мира. Это решение вопроса, представляющее собой единственный выход из нынешней хозяйственно-политической анархии, в первую очередь приобретает актуальность для Центральной Европы и Балканских стран. Оно представляет собой полную противоположность восстановлению прежней Австро-Венгрии, о котором невольно начинают подумывать консервативные и клерикальные группы Франции и Англии, вследствие безнадежного положения капитализма и буржуазии. Только согласованная международная революционная деятельность рабочих и беднейших крестьян сможет победить концентрирующиеся здесь монархистские контр-революционные силы. Необходимой предпосылкой решения национального вопроса, применительно к малым нациям Центральной и Восточной Европы, является великая революционная борьба и победа пролетарской революции.

317

XI. Французский вопрос​

Доклад тов. Троцкого​

(1 декабря 1922 года.)

Сегодня у нас в порядке дня чрезвычайно важный и очень трудный вопрос, вопрос о нашей французской партии.

Французская Коммунистическая партия переживает весьма тяжелый кризис. И этот кризис партии странным образом совпадает с кризисом французской буржуазии и ее государства.

Я говорю: странным образом, потому что по общему правилу, как раз кризисы буржуазии создают обстановку, благоприятную для развития революционной партии. Революционная партия обычно питается кризисами буржуазного общества.

Поэтому совпадение обоих кризисов позволяет мне сделать заключение, что Французская партия не достигла еще в своей организации, в своей деятельности той абсолютной свободы по отношению к капиталистическому обществу, которая необходима для того, чтобы широко использовать кризис последнего. В дальнейшем это уяснится нам более подробно, более глубоко.

Но в чем же состоит этот кризис, наличия которого никто не отрицает?

Указывают на приостановку притока новых членов, даже на уменьшение их числа. Тираж наших газет и, в частности, «Юманите», падает. Внутренняя жизнь организации прозябает и дремлет.

Вот наиболее разительные и вместе с тем наиболее очевидные и неоспоримые признаки кризиса.

Имеются и другие. В партии установился режим фракций. Фракционная борьба, острая и зачастую чисто личная полемика — вот еще одно из проявлений бесспорно глубокого кризиса партийного организма.

Не все указанные внешние признаки одинаково важны для оценки развития нашей Французской партии.

Уменьшение притока новых членов не следует считать большой опасностью, если уменьшение это временно и если в нем находит свое выражение лишь тот факт, что вначале наша

318 партия увлекла за собою те элементы, которые не принадлежат к нам по своему умонастроению и по своим взглядам, и теперь партия устраняет их по мере своего роста и укрепления своего коммунистического единства и сплоченности. Даже уменьшение тиража нашей прессы не представляется опасным. Оно может оказаться преходящим явлением, вызванным изменением политической обстановки.

Развитие наших армий не идет по совершенно прямой линии,— в нем замечаются неизбежные приливы и отливы; во время прилива партия должна развивать широкую деятельность вовне, увлекая за собою массы, а во время отлива партия должна сосредоточиться в себе, развивать свою организацию, уточнять свои идеи, готовиться к неизбежным боям.

На кризис партии указывают скорее фракционный режим, фракционная борьба.

Откуда берутся эти фракции? Кто несет ответственность за этот режим?

Можно дать на этот вопрос ответ в сущности описательный; ответ этот мы довольно часто находим в прессе нашей Французской партии. Я приведу слова хорошо известного вам товарища Фроссара, он написал в «Юманитэ» от 16 июля статью, озаглавленную: «Итак, этому не будет конца». Заимствую из этой статьи следующую фразу: «Какие мы византийцы, как мы стремимся расщепить волос на 4 части, какие мы жалкие спорщики! И как следует жалеть наших читателей, воистину героев, которые читают нас».

Вот достаточно мрачная картина. Но в этой фразе мы находим лишь внешнее описание ситуации, создавшейся в партии. Почему мы — византийцы, жалкие спорщики и т. д.? Каковы причины этого? — Вот вопрос, требующий ответа. Некоторые спрашивают, откуда, с какой стороны пошла эта полемика, как общая, так и личная.

Товарищи, принадлежащие к тому же направлению, что и наш товарищ Фроссар, часто указывают на левую, как на зачинщицу этой полемики и вместе с тем фракционного режима. Но этот фракционный режим очень часто осуждается теми товарищами, которые сами принадлежат к фракциям и все же смотрят на этот режим, как на чисто искусственный, нисколько не построенный на принципах и не отвечающий политическим целям. Я позволю себе процитировать статьи Даниэля Рену в одном из сентябрьских номеров «Юманитэ»: «Как сказал мой друг Дюре,— ему никто не возразил по этому пункту,— серьезная и правильная классификация может установиться лишь в процессе действия и посредством его».

Итак, мы видим, что, с одной стороны, фракции ведут друг с другом ожесточенную борьбу, а с другой стороны, представители обеих фракций утверждают, что группировки эти образовались искусственно, и что лишь посредством выступле-

319 ний (т.-е. будущих выступлений) можно будет установить правильную классификацию различных направлений в партии. Не думаю, чтобы этот анализ был правилен.

Прежде всего, следовало бы задать себе вопрос, каким образом товарищи, отрицающие идеологический и политический смысл этих фракций, все же принадлежат к одной из трех важнейших фракций.

Далее следует спросить себя, правильна ли даваемая здесь аргументация: будем ждать, чтобы сама деятельность сгруппировала нас вполне правильно.

Если речь идет о революционном действии, т.-е. о борьбе за захват власти рабочим классом,— диссиденты утверждают что раскол был продиктован внешней волей, а не внутренней необходимостью в партии, мы, значит, были не правы, отделяясь от них.

Но вся жизнь партии должна быть целью выступлений, целью, которая ведет к самому крупному выступлению — захвату власти пролетариатом.

Если хотят сказать, что создавшиеся группировки неокончательны, то мы согласны с этим; я не думаю, что мы станем останавливаться на этом.

Я думаю, что всегда будет существовать разделение по направлениям, и что в момент решающего революционного выступления огромное большинство членов всех фракций сплотится на общей основе; это верно. Но утверждать, что существующие и борющиеся друг с другом в настоящее время направления представляют собою лишь нечто искусственное, это значит поистине быть несправедливым к Французской партии, которая основана на направлениях и вне их не существует; итак, должны иметься важные причины существования этих фракций и борьбы их.

Говорят, что группировка может создаться лишь в процессе действия. Но ведь именно посредством действия Интернационал и пытался в течение полутора года добиться перегруппировки во Французской партии, при чем Интернационал предложил для этого два пути, ведущих к одной и той же цели. Я имею в виду деятельность синдикатов посредством синдикатов и деятельность посредством единого фронта.

Чтобы руководить какой-либо кампанией, необходимо иметь о ней более или менее точное представление, а также опираться на сочувствие большинства партии. Когда была предложена перегруппировка партии на основе определенных выступлений, эти последние все время наталкивались на прямой отпор. Не хотели допустить методичной и организованной работы партии в наиболее важных и крупных — хотя и уменьшившихся — организациях Франции, а также деятельности под лозунгом единого фронта.

320 В настоящее время стало банальной истиной, что в стране, где мы не располагаем, по крайней мере, доверием подавляющего большинства рабочего класса, где пролетариат разделен в профсоюзах и политических партиях на различные фракции, где члены этих фракций составляют в синдикатах и в партии лишь незначительную часть рабочего класса,— что при всех этих условиях нельзя развить действия иначе, как под лозунгом единого фронта. И если отбросить эту возможность работы и выступлений, не надуманную, а вызванную необходимостью, то тем самым мы отбрасываем работу и выступления вообще.

И если после этого жалуются на существование направлений, то этим лишь увеличивается число недопустимых противоречий.

Вы знаете, товарищи, что в течение последнего года между Интернационалом и Французской партией, т.-е. большинством ее, представляемым в данном случае обеими фракциями, центром и направлением Рену, велась — не могу и употребить этого слова — беспрестанная борьба.

Нашу Французскую партию убеждали в необходимости единого фронта. Вчера в комиссии, которую вы выбрали для рассмотрения французского вопроса, тов. Зиновьев напомнил об аргументе, которым во Франции пользовались против Интернационала в этом важном вопросе, именно о том, будто Интернационал под видом единого фронта вынуждает Французскую партию вернуться к сотрудничеству классов и мильерандизму. Вот до каких крайностей дошли недоразумения по вопросу, который в то же время был могущественным средством развить работу Французской партии.

Теперь этим аргументом завладела буржуазная пресса партии; это наказание за ошибки, совершенные в пылу полемики. Наказание — видеть, как враг ухватывается за неправильные формулы, придает им более резкую форму и выбрасывает их на политический рынок. Вот что мы читали, напр., в «Тан»:

«Еще не сказано, что эта унизительная покорность сможет смирить гнев Москвы, так как не всякий может уловить дух и букву политики Интернационала, которая без конца меняется, сообразно с временными интересами советского правительства и с теми обстоятельствами, с которыми это правительство вынуждено считаться, чтобы хоть сколько нибудь прикрыть полный крах коммунизма».

Формула эта не является изобретением «Тан». Она заимствована у представителей известных направлений нашей партии, ей придано более резкое выражение и она брошена против партии в целом. Несколько дней тому назад Фроссар, который также боролся против единого фронта, обратился к

321 реформистам с предложением выступить на платформе единого фронта.

В ответе диссидентов мы находим всю хорошо известную нам терминологию, с которой мы встречались уже в прессе нашей партии и которая стала теперь орудием наших врагов. Но, что еще хуже,— Французская партия более года ждала и позволила таким образом диссидентам завладеть идеей единого фронта; уже не Французская коммунистическая партия является в глазах пролетариата провозвестницей этой формулы; нет, диссиденты уже конкурируют с нею на этом поприще. — Достаточно прочесть в «Попюлер» статьи о восстановлении единства профессионального движения.

Итак, фракционный режим создался не искусственным путем, не случайно и не под влиянием чужой воли; режим этот зиждется на направлениях, создавшихся в результате действия — или недостатка действия, который, в свою очередь, не случаен для Французской партии.

Что касается политики, то если спросят, кто ответствен за нее, то я отвечу: не левая, но, может быть, к несчастью, и сам Интернационал. Наши французские товарищи не могли проводить работы и действия, так как не хотели принять предпосылок этого действия. Необходимо было поэтому посредством полемики уничтожить идеологические препятствия на пути к этому действию. Вот почему Интернационал взял на себя инициативу полемики.

Чтобы оправдать для самого себя нашу линию поведения за последние два года по отношению к Французской партии, я разыскал одну из речей по французскому вопросу, произнесенных мною в июне 1921 г. в заседании расширенного Исполкома, с тех пор, стало быть, полтора года.

Должен сказать, что я был поражен тем, как мы все время топчемся на одном месте.

Я напомню лишь несколько существенных мест из этой речи:

«Не хотят видеть той пропасти, которая должна быть вырыта нашей прессой, нашими речами между Коммунистической партией и всем буржуазным обществом. Ее не видят. Поэтому рабочие теперь должны сказать нам: что же вы делаете? Почему вы не говорите коммунистическим языком? У вас мы видим те же серенькие тени, лишь слегка подкрашенные, что и у лонгистов. Я добавляю к этому: «надо знать и оценивать также позицию партии по отношению к синдикалистам...»

И затем далее: «Итак, следует дружественно, но все же энергично сказать Французской Коммунистической партии: мы не требуем, чтобы вы предпринимали революционные выступления, не отдавая себе отчета в том, благоприятна ли обстановка или нет? Но мы требуем, чтобы вы порвали,

322 не только формально, но и на деле, в ваших идеях, в ваших чувствах и во всем вашем поведении с вашими старыми навыками, порвали прежние ваши связи с капиталистическим обществом и его учреждениями».

Разве не кажется, что слова эти произнесены на этих днях во время дискуссии о масонстве?

Далее, еще одно место: «Мы требуем, чтобы ваша революционная воля выражалась в вашей прессе, в парламенте, в синдикатах, везде и, наконец, нашла свое высшее выражение на баррикадах Парижа».

Вот в каком виде представляли мы вопрос на заседании Исполкома. Мой голос был лишь голосом Исполкома, вполне единодушного в этом вопросе; с тех пор прошло полтора года. Мы боролись против духа консерватизма, представлявшего прошлое, за революционный дух, представляющий будущее. И я не могу сказать, чтобы борьба наша была бесплодна. Кое-что изменилось в партии. Нынешний кризис, конечно, очень тяжкий, нанес все же смертельный удар консерватизму партии.

Разумеется, если партия не найдет достаточно сил, чтобы победить этот кризис, то это будет шаг назад в революционном развитии французского пролетариата. Но нет оснований для пессимистической оценки возможностей, открывающихся перед Французской партией. Я повторяю: кризис является результатом, с одной стороны, полемики, а с другой стороны, борьбы Интернационала против консерватизма, и тяжесть этого кризиса, его болезненный характер объясняются тем, что консерватизм остается очень сильным, слишком сильным.

После Тура у нас осталось много старых навыков, не уступающих своего места новым обычаям и навыкам коммунистической деятельности. Вот почему создался фракционный режим, который есть не что иное, как борьба будущего против прошлого.

Часто указывалось на то, что разные посторонние факторы затрудняют более быструю эволюцию партии, указывалось на французские традиции и на индивидуализм французского рабочего. Но партия, желающая стать партией борьбы, не должна становиться исключительно на историческую точку зрения, которая возвышается над внутрипартийной жизнью и ограничивается тем, что указывает обстоятельства, мешающие прогрессу партии.

Я заимствую у нашего товарища Вайяна Кутюрье превосходный аргумент. Он сказал: «вы жалуетесь, что вам приходится иметь дело с рабочими, насквозь проникнутыми индивидуализмом, и что он препятствует организации революционной партии. Но разве во время войны капиталистическое общество остановилось перед французским индивидуализмом? Разве

323 для социал-патриотов этот индивидуализм явился помехой? Нет,— при посредстве полиции и армии и, прежде всего, через общественное мнение они оказали огромное давление на этот индивидуализм французского рабочего и повели его в траншеи, в которых он оставался в течение 4½ лет. Этот индивидуализм умели побеждать, когда речь шла об интересах буржуазии. Неужели же он оказывается совершенно непобедимым, когда победа над ним требуется интересами самого пролетариата?»

Нет, эту аргументацию следует отвергнуть. Верно, что в каждом французском рабочем — главным образом в силу исторических причин — есть черты индивидуализма, быть может, более развитые, чем у других рабочих. Но в нем есть также благородство. Надо уметь апеллировать к этому благородству, открывая перед ним перспективу такой деятельности, которой он сможет поистине отдать все свое самоотвержение, и вы увидите, что он сумеет жертвовать не только своими материальными интересами, но и своею жизнью, если этого потребует борьба.

Но надо уметь это сделать. И когда я слышу, что коммунист говорит: «ничего нельзя сделать — рабочие слишком индивидуалисты», то я говорю, что такое объяснение может породить лишь недоверие к партии или определенной фракции ее, обнаруживая ее бессилие.

На этом Конгрессе мы много говорили о профессиональном движении и встретили со стороны центра и группы Рену те самые препятствия, отражение которых мы видим в отчетах Парижского Конгресса.

Я приведу вам несколько заявлений нашего товарища Жакоба, одного из членов делегации синдикатов. Его речь на Парижском Конгрессе в высшей степени характерна и важна, и я сказал бы, по дружбе, совершенно неверна и неверна до опасного.

Товарищ Жакоб — член партии и в то же время видный член профессиональной организации. Вот что он говорит о роли партии в рабочем движении: «Партия не должна стеснять деятельность синдикатов; между тем, известные пункты в резолюции центрального комитета могут лишь нанести ущерб этой деятельности.

«Мануильский плохо осведомлен о Ганрской забастовке.» Фросар и Лепец говорят, что Коммунистическая партия не выполнила своего долга во время забастовки. Мы же говорим, что партии нечего было там делать»...

Вот крайне опасный взгляд. Могут сказать, что это лишь преувеличение, вызванное увлекающимся темпераментом. Возможно. Но это не мешает ему быть крайне характерным для умонастроения нашей партии. Ведь здесь сами члены партии — не дружественные ей синдикалисты, в роде Монмуссо,

324 с одной стороны, и Монатта, с другой,— нет, сами члены партии говорят ей: «тебе нечего делать при событиях в роде Гаврской забастовки».

Вы знаете, что в эту Гаврскую забастовку вмешались мэр города Гавра — Мейе и радикальный буржуазный политик, депутат Зигфрид, ныне покойный; вмешались также ружья господина Пуанкарэ, а что же это, как не политика? Одна лишь наша партия, как партия, не вмешалась в эту забастовку. Конечно, партия сделала много для забастовщиков: она собрала по подписке крупные денежные суммы, было написано много статей, но все это лишь в качестве организации, которая может давать советы, но не должна наносить ущерба движению синдикатов. Показать свое политическое лицо рабочим и сказать: «мы здесь, чтобы помочь вам». — О нет,— в этом смысле партии нечего делать в Гаврской забастовке.

Ныне местные синдикалисты говорят,— я узнал это от товарищей здесь: — «Не компрометируйте нас в глазах правительства: оно скажет, что мы проводим коммунистическую забастовку, чего доброго продиктованную из Москвы».

И партия послушалась.

Я понимаю, что могут быть такие обстоятельства, при которых партия во время забастовки делает уступки даже самым отсталым взглядам масс и их местных представителей. Но в таком случае следовало написать в «Юманите»: мы предложили наши услуги вождям Гаврской забастовки; они ответили нам: «у нас есть связь с Мейером и с Зигфридом, не компрометируйте нас». Хорошо, в таком случае мы не вмешиваемся, но мы говорим им: берегитесь, вы имеете дело с буржуазными политиками, которые предадут вас. Одна только партия не покинет вас в минуту серьезной борьбы: это Коммунистическая партия.

И если бы вы сказали эти слова в первые же дни Гаврской забастовки или по мере ее развития, после трагических событий 28 августа и после убийств рабочих, ваш авторитет был бы значительно выше, так как оказалось бы, что вы предвидели развитие событий.

Но, нет, мы уступили. Товарищ Фроссар сказал: «партия ничего не могла сделать в этой области», а вот даже коммунист, работающий в синдикатах, и то заявил: «партии здесь нечего делать».

Это очень печальное и опасное положение, так как отсюда лишь один шаг до нашего товарища Эрнеста Лафона, который в своей речи на Парижском Конгрессе вдохновлялся «лагарделлизмом». Вы знаете, что такое «лагарделлизм». Это не синдикализм, это смесь кое-каких огрызков синдикалистской идеологии с политиканством. И вот Эрнест Лафон говорит: Синдикаты, это — вещь второстепенная, и я не создан для

325 таких второстепенных вещей». Лагардель был большим философом,— сейчас он служит в капиталистических организациях. И вот партия продолжает эту совершенно оппортунистическую, реформистскую, нереволюционную линию, основываясь на философии, согласно которой революция должна произойти вне партии, и Эрнест Лафон находит счастливую формулу, говоря: «какое дело нам, адвокатам, до синдикатов?».

А товарищ Жакоб, который не адвокат и не лагарделлист, а хороший коммунист и хороший рабочий-синдикалист, говорит: «да, партии здесь нечего делать».

Такое совпадение крайне опасно.

Я нахожу его отчасти и в декларации, подписанной Монаттом, моим другом, а также товарищами Лузоном, Шамбеланом и другими.

Можно понять Монатта, не являющегося членом партии, когда он говорит: «мы — революционные синдикалисты, это значит, что мы придаем синдикатам решающую роль в борьбе за освобождение пролетариата».

Такова последняя декларация, появившаяся после Парижского Конгресса в «Lutte de classe», редактируемой тов. Росмером; она сопровождается примечаниями от редакции.

Я понимаю подобные заявления со стороны Монатта, который стоит вне партии — хотя он и напрасно занимает такую позицию — но мне трудно понять Лузона, Шамбелана, Клавеля и Орланжа, которые состоят в партии и в то же время являются членами Исполнительного Комитета О.Г.К.Т.

Что это значит: «Мы приписываем профсоюзу решающую роль в революционной освободительной борьбе»?? О каком профсоюзе идет речь? Во Франции есть различные профсоюзы. Говорится ли здесь о профсоюзе сторонников Жуо? Конечно, нет. О профсоюзе нашего товарища Монмуссо? Может быть. Но вы хотите добиться объединения, слияния этих двух профсоюзов. Генеральным секретарем О.Г.К.Т. стоит ныне Монмуссо, но еще недавно во главе О.Г.К.Т. стояла административная комиссия, находившаяся в руках авторов «договора» — Бепаров, Вердье и т. д.

Под их ли руководством пролетариат может итти к революции и совершить ее? Неужели вы серьезно думаете, что руководящая роль в пролетарской классовой борьбе принадлежит профсоюзу? Считаете ли вы лучшей рабочей организацией в мире профсоюз, руководимый реформистами, конфузионистами, коммунистами, которые не хотят соблюдать партийную дисциплину и следовать программе своей партии, или профсоюз, стоящий на платформе проводимой нами коммунистической программы? Вы повторяете формулу синдикализма, лишив ее революционного и идеологического содержания, и говорите: профсоюз — это важнее всего на свете.

326 Конечно, если мы имеем дело с профсоюзом, руководимым лучшими элементами рабочего класса, вполне организованными и сознательными, и следующими доктрине, защищающей интересы революционной борьбы, то такой профсоюз — превосходная вещь, но его не существует, особенно во Франции. Надо его создать. Каким путем? Путем сотрудничества между товарищами, не принадлежащими к партии, и ее членами, путем организации лучших элементов рабочего класса, путем распространения среди них коммунистической идеологии и проникновения ее во все рабочие организации.

Вы допускаете вхождение в профсоюзы рабочих, которые стоят вне партии, чужды революции и находятся во власти самых ретроградных предрассудков, например, рабочих-католиков. Вы должны это делать потому, что если бы в профсоюзе были одни только коммунисты и синдикалисты, которые еще не вступили в партию из-за некоторых предрассудков, если бы в профсоюзе не было других элементов, то его существование не имело бы никакого смысла, потому что он представлял бы собой второе издание партии.

Но от этого не было бы хуже, потому что партия более однородна или, по крайней мере, должна быть более однородной, чем профсоюзы, в которые входят коммунисты, не соблюдающие партийной дисциплины, и синдикалисты, которые не входят ни в какую партию, несмотря на то, что анализировать свои идеи и методы они не могут без политической партии.

Если бы профсоюзы имели только такой характер, то это было бы ухудшенное издание политической партии.

Значение профсоюза заключается в том, что его большинство состоит или должно состоять из элементов, которых еще не коснулось влияние партии; но, как известно, в профсоюзах есть различные слои — слои вполне сознательные и слои сознательные, но сохранившие еще кое-какие предрассудки, слои, которым еще нужно дойти до полной революционной сознательности.

На кого же тогда ложится руководящая роль?

Мы не должны забывать значения «договора». Его необходимо сделать наглядным примером для каждого французского рабочего, даже самого отсталого, наименее развитого. Надо объяснить, что вследствие слабости партии в области профессионального движения некоторые анархистские и анархизирующие элементы создали секретный «договор», чтобы захватить в свои руки руководство рабочим движением. Профсоюзы выделяют из своего состава лучшие элементы, которые имеют потребность в идейном руководстве; эта идеология не может возникнуть из ничего, она не падает с неба; она должна быть цельной, должна быть теоретически обоснованной, должна

327 быть подвергнута на практике испытанию, анализу и критике. И вся эта работа должна совершаться партией.

В настоящее время главное обвинение, выдвигаемое против нас, заключается в том, что мы подчиняем профсоюзы партии. Да, мы хотим подчинить сознание рабочего класса революционной идеологии. Такова наша задача. Глупо говорить, что мы можем действовать давлением извне, не опирающимся на свободную волю самих рабочих, или что партия обладает средствами оказать давление на профсоюзы, которые в смысле численности сильнее ее или, по крайней мере, должны быть сильнее. Только реакционеры во всех странах постоянно повторяли, что партия и профсоюзы хотят подчинить рабочий класс своей воле.

Обратимся к наиболее реакционной и наиболее коварной печати во Франции, в Германии, в Америке и повсюду. Везде мы найдем те же утверждения, будто рабочие организации против воли рабочего класса принуждают его к тем или иным действиям, навязывают ему свою волю и с помощью своих маневров добиваются подчинения рабочего класса профсоюзам.

А что отвечаете им на это вы? Вы говорите: «нет, мы оказываем услуги рабочему классу, мы завоевываем себе доверие в профсоюзах. Передовая партия рабочего класса проникает в профсоюзы; широкие массы поддерживают профсоюзы в их борьбе и постепенно входят в них».

Не то ли самое происходит и с партией? Мы хотим завоевать доверие членов профсоюза. Разве не наше право и наш долг — проявить себя в каждом выступлении, и особенно в трудных выступлениях, и самыми преданными участниками, чтобы воодушевить и толкнуть их вперед, разве не наш долг и право занимать самые ответственные и опасные посты, чтобы доказать, что коммунисты везде и всегда являются наиболее самоотверженными участниками революционной борьбы.

Разве это не наше право и не наш долг?

Прочитайте, что пишет об этом т. Сутиф в статье, помещенной в последнем или предпоследнем номере «Bulletin Communiste», следовательно, после Парижского Конгресса. Во Франции распространяется особый способ критиковать Интернационал: отвести поклон Интернационалу, а затем дать хорошего пинка левой, особенно в тех вопросах, в которых левая правильно следует программе Интернационала. Сутиф говорит: «Эта резолюция,— речь идет о резолюции Росмера, которую я нахожу превосходной,— эта резолюция утверждает, что Коммунистическая партия считает себя наилучшим выразителем стремлений рабочего класса и лучше всех способна обеспечить его освобождение». Большинство Центрального Комитета, разумеется, отвергло эту резолюцию.

328 Центральный Комитет партии, которая претендует на роль лучшего защитника интересов рабочего класса, должен «разумеется» отвергнуть подобное утверждение. И это пишет в нашем партийном органе член Центрального Комитета, обвиняющий левую в великом преступлении,— что она думает, будто наша партия более всего способна служить интересам рабочего класса.

Тут ничего нельзя понять. Если мы будем позволять подобные выпады против нас в наших органах членам нашего Центрального Комитета, то как можем мы завоевать доверие рабочего класса? И допускать это на протяжении целых недель! Живая партия, которая хочет завоевать доверие рабочего класса, должна немедленно научить автора этой статьи азбуке коммунизма.

И это не первый. Это один из целого ряда, на который мы указываем в письмах, в переговорах, в телеграммах.

Последствием явилась Гаврская забастовка и особенно — всеобщая забастовка протеста, объявленная к концу Гаврской забастовки, после убийств 28 августа.

Всем вам известен ход событий. Гаврская забастовка продолжалась 110 дней. Она кончилась убийствами. Четверо рабочих было убито и несколько ранено. Позвольте процитировать вам несколько документов, которые останутся в истории рабочего движения; это вырезки из «Humanité». Это воззвание О. Г. К. Т. и Сенской Федерации профсоюзов, напечатанное в «Humanité» в понедельник. Рабочим сообщают о Гаврских убийствах, а затем следует: «во вторник 24-часовая всеобщая забастовка». Итак, уже на следующий день! После этого прибавлено: «Федерация строительных рабочих постановляет «в ожидании дальнейшего, объявить всеобщую забастовку на сегодняшний день». — Уже на понедельник!

Наш товарищ Жакоб говорит, что партии нечего было делать во время гаврской забастовки — это была экономическая забастовка. В этой экономической забастовке было убито четыре рабочих и несколько ранено,— дело исключительно профсоюзное. Есть экономические организации, которые могут заняться этим делом; это первым делом — федерация строительных рабочих, «которая, в ожидании дальнейшего», вернее, не ожидая выступления, саботируя его, пускается в забастовку и объявляет ее всеобщей забастовкой.

Что же делает О. Г. К. Т.? Она покорно следует за федерацией. Потому что она не может отстать от анархистов, дабы они не оказались лучшими революционерами, чем другие, и не могли сказать: «мы объявили всеобщую забастовку, а синдикалисты и полукоммунисты из О. Г. К. Т. саботировали наше большое выступление». На самом деле это было не выступление; дело ограничилось тем, что в этот момент был про- возглашен лозунг всеобщей забастовки.

329 О. Г. К. Т. покорно следует за этой грубой ошибкой. А что делает партия? Она покорно следует за О. Г. К. Т. Так одна ошибка влечет за собой другую. Кто положил этому начало? Несколько молодых анархистов, которые, может быть, не так виноваты, как эти. Они пришли в Центральный Комитет своей организации и сказали: «Надо что-нибудь сделать». И они нашли там товарища, который ответил: «Да, конечно, нужно что-нибудь сделать; сейчас мы объявим всеобщую забастовку». И О. Г. К. Т. подчиняется; партия подчиняется. Партия, которой нечего делать во время Гаврской забастовки, которая играла роль безучастного свидетеля того диалога, который происходил между гаврскими рабочими и буржуазным обществом, вмешивается здесь, подчиняясь О. Г. К. Т. Результат? — Катастрофа. Полное фиаско. Почему? Потому что это было предопределено, предрешено. Те лозунги, которые я вам привел, должны были с понедельника до вторника поднять на ноги для всеобщей забастовки французский рабочий класс. Возможно ли это? Даже в стране, где в распоряжении партии имеется и телеграфная сеть, и радиостанции, как у нас в России, где партия сильна, где профсоюзы работают в полном согласии с ней, где нет ни партий, ни профсоюзов, враждебных нашей партии, это невозможно. Так, например, для манифестации в честь IV Всемирного Конгресса нужно было объяснить рабочим, что такое IV Конгресс. Среди солдат, проходивших перед вами 7-го ноября, наблюдался известный энтузиазм; может быть, и вы заметили его. Чем он был вызван? Среди них много молодых крестьян, которые не очень хорошо знают географию и которым неизвестно, что происходит во Франции, что происходит вообще вне России. Надо было объяснить им, что такое IV Всемирный Конгресс; а между тем, что от них требовалось? просто продефилировать перед иностранными делегатами с братским приветствием. Вы, призывая французский рабочий класс ко всеобщей забастовке, должны были объяснить ему, что происходит в Гавре, и объяснить не только при помощи вашей формулы «правительство убийц». Во Франции эти формулы в гораздо большем ходу, чем в других странах; здесь в этом знают толк. Необходимо было объяснить каждому рабочему и каждой работнице, сельским рабочим, крестьянам и крестьянкам, что происходит в Гавре: убили четырех рабочих, после того, как убили полтора миллиона их во время войны. Надо было, если возможно, показывать фотографии убитых, портреты детей этих убитых рабочих. Надо было немедленно послать в Гавр корреспондентов, знакомых с этими вопросами и с жизнью рабочих, товарищей, которые могут подойти к семьям убитых, разде-

330 лить их горе и рассказать обо всем этом ужасе рабочему классу.

Необходимо было немедленно мобилизовать в Париже и во всей стране тысячу лучших коммунистов и революционных синдикалистов, действуя рука об руку с О. Г. К. Т. и разослать их повсюду, не только во все уголки Парижа, но по всей стране, по городам и деревням для развития энергичной пропаганды; надо было в то же время опубликовать в двух, трех или четырех миллионах экземпляров копии переговоров и воззвания, чтобы поставить рабочий класс в курс всего происходящего и сказать ему: «мы не можем не протестовать против этого преступления». Нужно ли было для этого пускаться с места в карьер в 24-часовую всеобщую забастовку? Нет. Надо привести в движение весь рабочий класс посредством энергичной пропаганды, т.-е. объяснения происходящего. Надо было объяснить, коротко рассказать все рабочему классу,— вот первое условие.

Почему этого не сделали? Боялись, что чувство негодования в рабочем классе уляжется через три, четыре или пять дней. Это полное недоверие. Это бюрократическое недоверие нашего революционного синдикализма и нашего коммунизма по отношению к рабочему классу (апплодисменты).

Надо было рассказать ему о событиях и объяснить их. А рабочие из департамента Па-де-Кале спустились в шахты и только после этого узнали, что надо объявить забастовку. Конечно, выступление было заранее парализовано и скомпрометировано. Я не знаю, можно ли было действовать иначе, чтобы его скомпрометировать.

Таким образом, были спасены — конечно, не навсегда — диссиденты, реформисты, сторонники Жуо. Почему? Это очень просто, товарищи. Буржуазия, убивая четырех рабочих во Франции, поставила своих друзей диссидентов и реформистов в очень трудное положение. Своей мощью реформ, с помощью идеи национального блока, с помощью участия Жуо в буржуазных собраниях для улучшения положения рабочего класса, еще можно обманывать рабочих. Вот почему Гаврские убийства были почти смертельным ударом для наших противников.

Что надо было делать? Надо было в каждом номере «Humanité» в течение одной или двух недель вести всю возможную пропаганду, задавать реформистской О. Г. К. Т. и диссидентам вопрос: что вы предлагаете теперь? Речь идет не о диктатуре пролетариата,— мы этого вам не предлагаем, хотя мы убежденные сторонники диктатуры пролетариата. Но что вы предлагаете предпринять против буржуазии, которая только что убила четырех рабочих, против правительства, против Пуанкарэ?

Этот вопрос надо было повторять каждый день, партийные и профессиональные пропагандисты и агитаторы должны были по-

331 вторять его на всех перекрестках, во всех углах Франции, во всех деревнях, где есть хоть один рабочий или одна работница, и продолжать это в течение одной или двух недель. Это действительно создало бы великую эпоху в рабочем движении. Но вместо этого, все дело было испорчено. Выпустили этот безумный призыв к немедленной забастовке. Нельзя так: в понедельник назначать всеобщую забастовку на вторник, потому что диссиденты и реформисты находят в этом удобный предлог, чтобы отвильнуть, говоря: мы не участвуем в таком рискованном предприятии.

И так как всеобщая забастовка была заранее сорвана, они решили отдать однодневный заработок в пользу жертв забастовки. И даже это вряд ли выгорело. Но все забыли об этой преступной пассивности и бездействии,— внимание рабочего класса было целиком сосредоточено на срыве всеобщей забастовки.

А после этого «Temps» пишет: «Неудача всеобщей забастовки позволяет с большей уверенностью смотреть на будущее».

И газета права. А «Humanité» пишет: «Буржуазия хочет воспользоваться неслыханной пассивностью рабочего класса».

Это было катастрофическое поражение, но на следующий день говорили, что это был все же крупный успех. Так как трудно было отстоять эту позицию, то потом прибавляли: «Буржуазия хочет воспользоваться этой неслыханной пассивностью рабочего класса». Всегда ответственность взваливают на рабочий класс. Когда рабочие не следуют за О. Г. К. Т. или за партией, вина за неудачу сваливается на рабочий класс. Рабочий класс не потерпит такого образа действий. Он должен предложить своим лидерам анализировать свои ошибки и научиться чему-нибудь из опыта борьбы. Действительно, пора, товарищи.

Злополучная забастовка протеста лишь повторила другое важное событие во Франции: выступление 1-го мая 1920 года. Партия тогда еще не существовала, как Коммунистическая партия. Раскол в профсоюзах еще не произошел. Но силы, действовавшие в области политического и профессионального движения, были те же самые. Левые элементы не подготовили выступление. Правые сделали все, чтобы скомпрометировать и погубить его своим предательством. Им это удалось. Вы знаете, как важна эта дата, 1-е мая 1920 года в послевоенной истории Франции!

Революционный порыв рабочего класса сразу упал. Устойчивость буржуазного строя сразу возросла. После неудачи этой всеобщей забастовки положение радикально изменилось.

После этого предметного урока прошло два года и три месяца, и эта забастовка повторяется в форме протеста против Гаврского расстрела. Естественным результатом этого должно-

332 было явиться разочарование и пассивность рабочего класса и, как неизбежное следствие, усиление реформизма и синдикализма типа Жуо.

Почему? Потому что партия не сумела во-время дать свой совет, потому что она осталась инертной, не анализировала положение, не высказалась о нем, не предложила нашему товарищу Монмуссо, который стоит вне партии и не желает органической связи с ней, выработать план совместных действий. Надо было сказать ему: вы предлагаете назначить на завтра всеобщую забастовку, но это совершенно невозможно. Вы ее только скомпрометируете и создадите неблагоприятное положение для пролетарской классовой борьбы.

Я уверен, что наш друг Монмуссо ответил бы: «Я согласен вести с вами переговоры, но моя организация автономна и примет те решения, которые она найдет своевременными и нужными».

Но разве не было необходимо собраться за общим столом, чтобы проанализировать положение и обменяться мнениями? И это тем более, что О. Г. К. Т. только и делала, что подчинялась инициативе федерации. Результат налицо. После 1-го мая 1920 г. были потеряны целые месяцы, даже больше, чем месяцы, а время — вещь первостепенной важности в классовой борьбе. Буржуазия времени не теряла. Мы же потеряли два года, и есть еще товарищи, которые уверяют, что за это время были достигнуты успехи.

Во время Парижского Конгресса наш товарищ Фроссар охарактеризовал отношение партии к Интернационалу следующей формулой: «выиграть время».

Генеральный секретарь партии, который был ее секретарем уже во время Турского конгресса — следовательно, самое квалифицированное лицо для представительства партии — выразился таким образом согласно отчету «Humanité»:

«Каковы причины кризиса? В течение двух лет я борюсь между верностью Интернационалу и интересами моей партии. Для меня создается постоянный конфликт, кризис долга. Говорят, что я менял позиции. Это потому, что я не уверен в себе». (Продолжительные аплодисменты).

Аплодируют в тот момент, когда наиболее авторитетный представитель партии говорит: я борюсь между своей верностью Интернационалу и своей верностью партии. «Итак, эти две верности не совпадают, а противоречат одна другой, и если вы говорите, что у меня есть колебания, что я занимаю две различные позиции, то это вследствие постоянного внутреннего антагонизма во мне». И после этого, согласно отчету «Humanité», раздаются продолжительные аплодисменты.

Затем товарищ Фроссар продолжает:

«Перед лицом некоторых непримиримых, как я утверждаю, решений Интернационала я старался выиграть время. Я пред-

333 почитал действовать таким образом, чем сломать хребет своей партии.

Итак, спор между Интернационалом и Французской Коммунистической партией генеральный секретарь партии переживает, как внутреннюю борьбу, и старается, прежде всего, выиграть время, чтобы не сломать позвоночник своей партии. На это стоит обратить внимание. Каждый раз, перечитывая цитированное место, я вновь поражаюсь, настолько это неожиданно.

Как можно принадлежать к Интернационалу в течение двух лет и после этого заявлять, что резолюция, принятая Интернационалом, угрожает сломать хребет партии? Тогда зачем же сохранять связь с Интернационалом? — Непонятно. Невозможно ничего понять.

Когда я получил этот номер «Humanité» и в первый раз прочел цитированное место, я сказал себе: это — подготовка разрыва с Интернационалом.

Мы достаточно хорошо знаем нашего товарища Фроссара; это не такой человек, которого может увлечь пылкость его темперамента. Это человек холодного расчета, и если он говорит, не мимоходом, а на конгрессе своей партии, выступая в качестве ее генерального секретаря, что в течение двух лет старался только выиграть время, потому что Интернационал принял злополучные для Французской партии резолюции, то я спрашиваю, можно ли понять это иначе, как подготовку к разрыву с Интернационалом? (Аплодисменты).

Дело приходится признать еще более серьезным, если принять во внимание факты, которые предшествовали речи товарища Фроссара. В так называемом предложении Фроссара-Суварина, подписанном Фроссаром и предложенном Конгрессу партии, мы читаем следующее:

«Следует признать на основании опыта, что пережитки социал-демократического духа старой партии и непонимание значения резолюций Коммунистического Интернационала помешали усилению и развитию молодой Коммунистической партии».

Накануне Парижского Конгресса в этом предложении говорится, что Французской партии повредило непонимание значения резолюций Интернационала.

Дело идет о резолюции, о едином фронте и о работе в профессиональном движении. Фроссар подписывает предложение, и еще не обсохли чернила на его подписи, как он уже заявляет с трибуны, что московские резолюции, резолюции Интернационала, угрожали сломать хребет партии.

Если кто-нибудь это понимает, я прошу его объяснить нам смысл этой позиции. Мы хотели услышать объяснение из красноречивых уст нашего тов. Фроссара. Мы приглашали его; мы повторяли наше приглашение в письмах и телеграм-

334 мах и даже в постановлениях Исполкома. К сожалению, мы не имели успеха. Между тем, мы были бы очень счастливы получить объяснение этой позиции, которая нам кажется непоследовательной и неясной.

Чтобы хотя бы в общих чертах нарисовать вам картину взаимоотношений Интернационала и Французской партии (главным образом, ее Центрального Комитета и ее генерального секретаря), чтобы показать вам, как со стороны Исполкома грозила опасность переломать хребет Французской Коммунистической партии, вы мне позволите прочесть список посланных нами писем, телеграмм и резолюций. Это будет сухо и мало увлекательно. Это — целый каталог. Я не упоминаю частных писем. Я роздал членам большой комиссии копии тех писем, которые я посылал французским товарищам от своего имени, но не всегда с согласия Исполкома и в полном единодушии с ним. Итак, я перечислю лишь совершенно официальные документы.

В июне месяце 1921 г. состоялось заседание расширенного Исполкома, где я произнес речь, из которой я цитировал вам некоторые существенные отрывки.

В июле 1921 г. были приняты три резолюции Исполкома (после III Всемирного Конгресса): о контроле над печатью, о работе в профсоюзах и о роспуске комитета III Интернационала.

Возьмите эти резолюции: какая из них угрожала партии? Может быть, резолюция о контроле над печатью, принятая по поводу Фабра и Бризона, которые прикрывались авторитетом членов партии для того, чтобы обделывать чисто личные дела, компрометирующие партию? Разве не пора было прекратить эту манеру сотрудничать в буржуазных газетах, отравляющих народные массы, и в то же время сохранять за собой самые значительные посты в Коммунистической партии.

Вот две резолюции, которые, по моему мнению, угрожали переломать хребет вовсе не Французской партии, а лишь нескольким журналистам-карьеристам, состоящим во Французской партии. Эти резолюции не были проведены в жизнь.

Я вам уже рассказал в общих чертах нашу дискуссию по поводу работы в профсоюзах.

Лишь одна из этих трех резолюций была проведена в жизнь, а именно: резолюция относительно роспуска комитета III Интернационала.

Если мы совершали ошибки (а мы сделали не одну ошибку), я думаю, что мы прежде всего ошибались, слишком уж доверяя верности товарищей, стоявших во главе Французской партии в то время.

26 июля 1921 г.: конфиденциальное письмо Исполкома Центральному Комитету с дружественной критикой и рядом указаний по поводу работы партии в парламенте, отношений

335 партии и Интернационала, парламентских отчетов в «Нипа-nié» (товарищ Марта Биго сделала по этому поводу в комиссии замечание, подтверждающее правильность нашей критики); по поводу отношений с синдикалистами, работы в профсоюзах, реорганизации Центрального Комитета. Здесь впервые мы письменно предложили создать ту странную олигархию, которая называется политическим бюро Центрального Комитета.

Кроме того, по поводу строения партии, недостатков «Ниmanité», контроля над печатью. Наконец, приглашение Фроссара и Кашена в Москву.

1 октября 1921 г.: телеграмма, предлагающая партии послать Фроссара в Москву.

15 декабря 1921 г.: открытое письмо Исполкома Марсельскому конгрессу с критикой и указаниями по поводу слабости руководства партией, дисциплины, политики партии в профессиональном движении, контроля над печатью, правой тенденции в «Journal du Peuple». Это не впервые, так как началось это дело во время разговоров с французской делегацией на III Конгрессе. Резолюция о контроле над печатью была принята в июле 1921 г., когда впервые был поставлен вопрос о Фабре. В третий раз об этом заговорили 15 декабря 1921 г. О, конечно, мы «преувеличили» значение Фабра, но теперь все элементы, отброшенные партией, группируются вокруг «Journal du Peuple». Это назревает нарыв, но на сей раз он назревает вне партии и при содействии отныне знаменитой братии мэров из предместий

В том же письме говорилось о проникновении партии на заводы, о включении рабочих в Центральный Комитет, о равнодушии партии к жизни Интернационала.

19 декабря 1921 г.: конфиденциальное письмо Центральному Комитету с критикой и указаниями по следующим вопросам: терпимость к «Journal du Peuple» (в третий раз), неисполнение постановлений Исполкома; терпимость к Бризону и ля-Вагейе; отношения партии к Интернационалу, президиуму или политическому бюро партии.

Почему я не перечисляю вам ответов? Потому, что их не было. Нам ни разу не ответили.

19 января 1922 г.: резолюция по поводу марсельских отставок; телеграммы, вызывающие в Москву представителей партии.

9 января 1922 г. начинается новая серия.

13 января 1922 г.: телеграмма с новым приглашением французских делегатов в Москву по поводу кризиса в партии.

23 января 1922 г.: телеграмма, вызывающая Фроссара и Кашена и сообщающая о внесении французского вопроса в порядок дня февральской сессии расширенного пленума Исполкома; 24 января 1922 г.: телеграмма, настаивающая на приезде Фроссара и Кашена и подчеркивающая нежелательное впечатление, которое создается в случае их отсутствия.

336 27 января 1922 г.: телеграмма, вновь требующая приезда Фроссара, «отсутствие которого произвело бы самое дурное впечатление на весь Исполком» и сообщающая, что расширенный Исполком будет отложен на несколько дней, чтобы дать возможность Фроссару приехать во-время.

Когда мы готовились передать французский вопрос на обсуждение Интернационалу и примыкающих к нему партий, мы каждый вечер и каждое утро спрашивали друг друга по телефону:

— Как вы думаете, Зиновьев, приедет он? — Почем я знаю? — А как вы думаете, Троцкий, он приедет?

Я ничего не возьму в толк здесь.

Мы ждем, мы посылаем телеграммы, а в чем же дело? Ведь если бы могли съездить в Париж немедленно, чтобы посоветоваться с тамошними друзьями, каждый из нас бросился бы первым в поезд (аплодисменты).

Нужно обсудить, анализировать и разрешить трудные проблемы Французской партии. Мы всегда стараемся пригласить наиболее ярких ее представителей, руководителей, чтобы они обсудили эти вопросы с нами. Этим объясняется пять телеграмм с приглашением вождей Французской партии явиться в Интернационал для разрешения французского вопроса.

Та же эпоха: переговоры Радека с Кашеном в Берлине, с целью убедить его поехать в Москву.

Февраль 1922 г.: расширенный Исполком — резолюция по поводу французского кризиса — критика оппортунизма, левого блока, мелко-буржуазного пацифизма, пассивности по отношению к синдикализму, неудовлетворительности руководства-партией, федерализма.

Обещание делегации центра исключить Фабра (вопрос ставится четвертый раз), восстановить в правах руководящих товарищей, вышедших в отставку в Марселе, провести в жизнь тезисы по профессиональному вопросу, принятые в Марселе.

Апрель 1922 г.: Национальный Совет Французской партии.

9 мая 1922 г.: исключение Фабра из Исполкома (вопрос был поставлен в пятый раз, при чем применена 9-я статья устава).

12 мая 1922 г.: конфиденциальное письмо Центральному Комитету с критикой и указаниями по следующим вопросам: неопределенная позиция партии; растущее влияние правого крыла; пассивность в деле Фабра (это в шестой раз); молчание «Humanité» по наиболее жгучим вопросам; инертность в отношении к анархистам и синдикалистам; враждебное отношение к тактике единого фронта, кампания в «Humanité» и в «Internationale», саботирующая действия Коммунистического Интернационала; недисциплинированность партии в отношении постановлений Коммунистического Интернационала; злая воля

337 при проведении резолюций, за которые голосовали различные французские делегации в Москве; напоминание о различных примирительных попытках со стороны Коммунистического Интернационала; предложение уяснить впредь взаимоотношения между Французской партией и Интернационалом.

Та же эпоха: телеграмма Фроссару, приглашающая его присутствовать на расширенном Исполкоме в июне.

Июнь 1922: расширенный Исполком — резолюции по вопросам:

о структуре партии;
о внутренней дисциплине;
о Сенской федерации;
о профессиональном движении;
о едином фронте;
о левом блоке;
о партийной печати;
о фракциях в партии;
о вынесении порицания Даниэлю Рену;
о деле Фабра (это в седьмой раз);
о партийном съезде;
о необходимости издания Манифеста Центральным Комитетом:

Июль 1922: три телеграммы, предлагающие партии исключить Верфейля, Майю и Лафопа.

Июль 1922 г.: письмо к Сенской федерации по вопросам:

о федерализме и централизме;
о девятом параграфе нашего устава;
о деле Фабра (это в восьмой раз);
о дисциплине.

Сентябрь 1922: послание к II Конгрессу Французской Коммунистической партии касательно всех вопросов, перечисленных в предыдущих письмах.

6 октября 1922: дополнительное послание к Парижскому Конгрессу по вопросам:

о новом голосовании 21 условия;
об исключении Верфейля.

Резолюция Исполкома, одобряющая постановление Сенской федерации об исключении Верфейля.

Ноябрь 1922: несколько телеграмм, приглашающих Фроссара и Кашена присутствовать на IV Конгрессе.

Я дал вам краткий перечень писем, телеграмм, предложений и указаний, посланных нами и оставшихся почти без отклика и ответа в течение полутора лет. Вот то время, которое, по его словам, выиграл наш тов. Фроссар. Мы заявляем, что это время будет вписано в историю Французской партии, как потерянное, вследствие пассивности, материальной, и политической инертности руководящих партийных товарищей, ответственных за деятельность партии в эту эпоху.

338 Пусть теперь скажут, какое из перечисленных мною предложений могло быть вредным или даже гибельным для партии?

Почему нужно было выигрывать время в деле исключения Фабра, которое было так просто и необходимо, а также в вопросах о печати, о политическом бюро п.н особенности, о работе в профсоюзах, о тактике единого фронта?

Никто не спорит, что члены Интернационала могут ошибаться, но разве в этих указаниях, предложениях и резолюциях Интернационал совершил ошибки? Пусть нам докажут, что это ошибки. И пусть докажут, что, пренебрегая указаниями и директивами Интернационала, товарищи принесли пользу Французской партии. Пусть докажут, что этим выиграно, а не потеряно время.

Раз сам генеральный секретарь партии заявляет, что он выиграл время против Интернационала, угрожающего переломать хребет Французской партии, то ясно, что официальные партийные пропагандисты должны говорить то же самое и делать то же дело, да еще гораздо проще. Так тов. Оклер рассказывает молодежи, что решения Коммунистического Интернационала основаны на сплетнях — это его выражение.

Когда мы спросили Фроссара: правда ли, что он дал Оклеру место партийного пропагандиста, он нам ответил: это только на время. Это было верно.

Но после Парижского Конгресса этот товарищ сохраняет свой пост и, когда мы представляем наши возражения нашим французским товарищам из центра, они говорят: вы преувеличиваете. Мы преувеличиваем из-за Фабра, мы преувеличиваем из-за Оклера, мы преувеличиваем с нашими предложениями о едином фронте, о работе в профессиональном движении, мы преувеличиваем по вопросу о печати, мы всегда преувеличиваем.

Вполне естественно, чтобы мы и всегда выступали против всех проявлений антикоммунистического духа в роде выступлений Фабра и Оклера или в роде сотрудничества в буржуазной печати. Каждый из этих фактов, если рассматривать его изолированно, имеет глубокие корни в низах партии. Неправильно представлять эти факты, как не имеющие значения; эти признаки не могут обмануть революционера. Какие же нам нужны еще другие признаки антикоммунизма? Если Фроссар говорит, что резолюция Интернационала угрожает переломать ребра Французской партии, и если Оклер дополняет его, говоря, что эти резолюции приняты на основе сплетен, можно представить себе, какие сведения распространяются в низах партии, лишенных правильной информации.

Мы имеем чрезвычайно точное свидетельство нашего товарища Луи Селье,— которого не нужно смешивать с Анри Селье, исключенным из партии. Луи Селье в течение некоторого времени был представителем партии в Москве. Он вернулся во

339 Францию, где выставлена его кандидатура на очень важную должность заместителя генерального секретаря партии. Это показывает, что этот товарищ пользуется большим уважением Французской партии. Мы, познакомившиеся с ним в Москве, разделяем это уважение к тов. Луи Селье.

В «Humanité» от 27 августа 1922 г. он опубликовал статью под заглавием: «Устраним прежде всего нелепые сказки», в которой он говорит:

«Среди нас есть очень хитрые товарищи. Они сначала, приложив руку к сердцу, утверждают, что их преданность русской революции была и остается беспредельной. Но... И затем начинается целая серия угрожающих торжественных и нелепых «но» и «если». Но если Москва хочет превратить партию в маленькую секту стипендиатов и прислужников, если Москва хочет отнять у партии всякую независимость и воздвигнуть постоянную гильотину внутри партии... и т. д.».

И далее:

«Мы не выполнили бы самого элементарного нашего долга, если б мы не кричали нашим товарищам из большинства, нашим товарищам из центра, что их хотят обмануть, рассказывая им о Москве глупости, из которых мы перечислили наиболее зловредные. Москва просто не хочет, чтобы III Интернационал потерял крах, подобно II».

Это пишет Луи Селье. Итак, нужно «кричать» товарищам из центра, что Москва не хочет создать маленькой секты стипендиатов и прислужников. И это говорит член группы центра.

Луи Селье приводит тираду: «Если Москва хочет отнять у партии всякую независимость». В большой французской комиссии мы также слышали несколько слов в том смысле, что, мол, вмешательство Интернационала в некоторых случаях угрожает достоинству партии. Эти чувства, эта психология и настроения совершенно чужды и непонятны нам.

В феврале этого года здесь заседала комиссия по русскому вопросу. В этой комиссии председательствовал, если не ошибаюсь, тов. Марсель Кашен. Дело шло о внутренней болезни нашей русской партии. Эта комиссия, к сожалению, не работала в Париже, потому что мы еще не можем созывать наших конгрессов в Париже. Придет время и этому. Итак, это происходило в Москве. Эта комиссия из иностранных товарищей должна была разрешить вопрос, очень тяжелый для нашей партии,— дело шло о рабочей оппозиции Центрального Комитета партии.

Комиссия вызвала Зиновьева, меня и некоторых других товарищей. Мы высказали наше мнение. Мы все испытывали чувство облегчения, что существует международное учреждение, высшая инстанция, и никто не чувствовал себя униженным и не боялся умаления авторитета нашей партии. Наобо-

340 рот, мы были счастливы, что мы можем разрешить важный вопрос при помощи Коммунистического Интернационала.

Вмешательство этой комиссии имело очень хорошие последствия для нашей партии, так как рабочая оппозиция прекратилась после этого верховного вмешательства.

Итак, в чем заключается достоинство партии? Существуют интересы партии, это высший закон, и каждый из нас должен склониться перед ним. Вот в чем состоит достоинство партии в целом и каждого члена партии в отдельности (аплодисменты).

Я настаивал на этом пункте потому, что на Парижском Конгрессе пустили в ход этот жупел — достоинство партии. Вы все знаете обстановку, созданную Парижским Конгрессом. За несколько месяцев до Конгресса мы предложили образовать блок двух наиболее сильных фракций — центра и левой против правой, при чем он должен был занять, я бы сказал, выжидательную позицию по отношению к течению Рену — Дондиколь. В чем суть этого плана? Она была очень проста. Исполком предсказал борьбу фракций. Мы неоднократно повторяли нашему товарищу Луи Селье, что если центр не откажется от своего консерватизма, создание фракций будет неизбежно, как необходимая и благотворная для партии реакция, вызванная стремлением не дать ей погрязнуть в болоте пассивности.

В то время, как развивался этот неизбежный процесс внутри партии, надо было дать партии возможность проявить свою деятельность извне. Фракция Рено-Дюре проводила тогда самую крайнюю оппозицию единому фронту. Нельзя было приступить к сотрудничеству с этой фракцией, хотя в Исполкоме знали, что в ее состав входили превосходные рабочие элементы; эти элементы решительно восставали против парламентаризма и парламентских комбинаций с диссидентами, с реформистами, эти рабочие элементы были вполне революционны, но плохо информированы. Мы заняли выжидательную и критическую позицию по отношению к этому течению.

В то же время мы никогда не упускали из вида того факта, что несмотря на ту или иную ошибку, совершенную левой, только она одна представляла в партии передовую тенденцию, направленную против консерватизма и пассивности.

С другой стороны, мы не игнорировали центра, несмотря на его ошибки, угрожавшие самым основам партии. Эта фракция имеет много превосходных рабочих элементов, которые завтра или послезавтра объединятся на платформе общего революционного выступления. Поэтому мы предложили блок между двумя наиболее крупными группировками: между центром и левой, чтобы облегчить дело Парижского Конгресса, задача которого заключалась исключительно в том, чтобы уточнить, формулировать руководящие идеи партии и создать централь-

341 ные органы для руководства ею. Фракционная борьба завела партию в тупик. Нужно было предложить комбинацию, которая, может быть, не была совершенной, но все же давала более или менее подходящее разрешение вопросов, хотя бы только на следующий год.

Этот блок должен был быть заострен против правой и работать на основе резолюций, диктуемых коммунистическим духом и подготовленных левой. Переговоры по поводу этого блока начались в Москве с тов. Луи Селье, Люси Лесьяг и Фроссаром, как представителями центра.

Мы всегда настаивали на проведении этого блока на революционной основе. Этот блок должен был энергично бороться против правой для того, чтобы окончательно разрешить этот вопрос политически и при таких условиях мы имели бы возможность активно работать, и партия могла бы предстать перед IV Конгрессом гораздо более дисциплинированной и работоспособной.

Мы неоднократно повторяли: если центр будет противиться, если он даст увлечь себя консервативным и реакционным элементам, если он предастся пассивности и будет выигрывать время, то он станет разлагаться, а разложение центра вызовет самый тяжелый кризис во всей партии в целом.

Я не буду рассказывать здесь истории переговоров в Париже по поводу центральных органов.

Фракции наталкивались на затруднения и не находили выхода. Когда идут переговоры между двумя борющимися фракциями, организационные вопросы всегда трудно разрешимы; были недоразумения, чрезвычайные претензии с обеих сторон. Иначе и невозможно, но разрыв произошел из-за совершенно определенных предложений не из-за чрезмерных претензий левой, как это утверждают, он произошел из-за предложений представителей Исполкома о паритетном представительстве.

Центр предпочел прервать переговоры. Он отверг паритет, даже временно до Конгресса. Тов. Кер произнес большую речь по этому вопросу 17 октября. Он поставил вопрос таким образом: «Надо знать, вольна ли Французская партия сама назначать своих лидеров». Я цитирую по отчету «Humanité» от 18 октября (заседание 17).

В тот момент, когда переговоры срываются по инициативе центра, провинциальным делегатам, еще незнакомым с предложениями Интернационала, заявляют: «Надо знать, вольна ли Французская партия сама назначать своих лидеров»?

Что это означает? Ведь центр, а не кто иной вел переговоры с левым крылом о составе центральных органов; ведь центр решил, что эти переговоры не могут привести к цели;

342 ведь центр нашел вмешательство Исполкома необоснованным и опасным, но вместо того, чтобы сказать: мы несогласны с другой фракцией относительно состава центральных органов, товарищи допускают распространение ложных слухов о переговорах, и заявляют: «надо знать, вольна ли Французская партия сама назначать своих лидеров»?

Другими словами, обвиняют, с одной стороны, левое крыло, а, с другой стороны, представителей Интернационала в намерении лишить Французскую партию ее свободы, ее права распоряжаться собой, ее партийной автономии. Это обвинение совершенно несправедливо и крайне опасно в смысле национальных антиинтернационалистских тенденций.

Это обвинение повторяется также в воззвании нового Центрального Комитета, состоящего из представителей центра. Непосредственно после Парижского Конгресса в воззвании говорится: «IV Всемирный Конгресс рассмотрит положение партии. В ней разразразился конфликт, который сводится, главным образом, к выяснению вопроса: может ли Конгресс партии быть лишен права избирать людей, которых он хочет облечь своим доверием и которые должны представлять его в руководящих органах партии».

Товарищи, если бы речь шла о том, чтобы формулировать линию поведения каждой партии в том или ином выступлении, давать советы организационного характера, следить за их течениями, то партии могли бы поставить вопрос: имеют ли они право распоряжаться собой?

Но в чем заключается право партии распоряжаться своей судьбой? В данном случае оно заключалось в том, чтобы две фракции, которые вместе составляют подавляющее большинство партии, по взаимному соглашению выработали общий список, совместно наметили состав центральных органов и, представив этот список Конгрессу, заявили: «вот что мы вам предлагаем, вот что мы вам советуем принять, так как это лучший выход из создавшегося положения, которое угрожает разложением партии».

Но вопрос был представлен не в такой форме. После переговоров с левым крылом и с представителями Интернационала, как с органами и лицами, якобы угрожающими достоинству и самостоятельности Французской партии, после Конгресса со всей его суматохою и нервозностью, выпускается за подписью Центрального Комитета воззвание, в котором говорится следующее: «этим вопросом должен будет заняться Всемирный Конгресс. Нужно выяснить, имеет ли Национальный Конгресс право самостоятельно избирать свой Центральный Комитет».

Но этого права никто не оспаривает. Это право проведено в жизнь. Мы видим, что те же товарищи не осмелились,— я считаю это выражение уместным — предложить партийному

343 съезду, который они повергли в такое состояние, полностью подчеркнуть и проявить свою самостоятельность, создав нормальный Центральный Комитет. Они сами предложили создать временный Центральный Комитет. Почему? Потому что они сами парализовали самостоятельность Конгресса; потому что, парализовав эту самостоятельность, они при существующем положении Французской партии не могли предложить Конгрессу выбрать Центральный Комитет двумя пятыми всех голосов. После этого оставалось только обратиться к Международному Конгрессу для восстановления связи, порванной по вине центра.

Товарищи, я уже сказал, что не могу излагать вам историю Парижского Конгресса. Однако, на этом Конгрессе имел место инцидент, который я считаю необходимым довести до вашего сведения. Это тот самый инцидент, который был разъяснен в большой комиссии нашим товарищем Кларой Цеткин. Речь идет о крайне прискорбном случае, ибо он связан с именем Жана Жореса. Я считаю необходимым сказать об этом несколько слов не для того, чтобы воспроизвести здесь сцену Парижского Конгресса, а исключительно для того, чтобы выдвинуть серьезный принципиальный вопрос. Конфликтной комиссией, секретарем которой по моим сведениям состоял товарищ из левого крыла, была представлена резолюция. В этой резолюции предлагалось исключить Апри Селье — вопрос вполне назревший — при чем указывалось, что Апри Селье в своей демократической концепции исходил из традиций Жореса.

Однако, всякий согласится, что в резолюции об исключении не было никакой надобности упоминать о Жоресе, хотя бы даже косвенно. Эта бестактность была раздута в политический инцидент, и не только на Конгрессе, но и после него — в партийной печати.

Резолюция была составлена наспех, а из нее сделали принципиальный вопрос: стоим ли мы за или против традиций Жореса? Идем ли мы с Жоресом или против него? Вот как был поставлен этот вопрос. Я не думаю, чтобы это принесло пользу как памяти Жореса, так и самой партии.

Мы все знали Жореса, если не лично, то как политического деятеля. Нам всем знакома эта величественная монументальная историческая фигура, которая переросла его взгляды и останется в истории, как один из прекраснейших представителей человечества. И мы смело можем сказать, как теперь, так и завтра, что всякая революционная партия, всякий притесняемый народ, всякий притесняемый класс и, прежде всего авангард притесняемых народов и классов — Коммунистический Интернационал — могут гордиться Жоресом, его памятью, его образом, его личностью. Жорес является

344 нашим общим достоянием; он принадлежит всем революционным партиям, всем притесняемым классам и народам.

Но Жорес играл известную роль в известную эпоху, в известной стране, в известной партии, в известном течении этой партии. В этом заключается другая сторона Жореса.

История его политической деятельности известна нашему товарищу Марселю Кашену лучше, чем мне.

До войны во Французской социалистической партии имелись два течения, при чем духовным и политическим отцом второго течения был Жюль Гэд — тоже великий и прекрасный образ в истории французского и международного рабочего класса. Между Жоресом и Гэдом происходила великая борьба, и в этой борьбе был прав Гэд, а не Жорес.

Мы этого никогда не забудем.

Нам говорят, что мы порываем с традицией Жореса. Но из этого не следует, что мы доверяем личность и память Жореса грязным рукам диссидентов и реформистов. Из этого следует только, что в нашей политике наступила большая перемена.

Мы будем бороться против пережитков и предрассудков так называемой жоресистской традиции во французском рабочем движении.

Плохую услугу оказывают французскому рабочему классу те, которые хотят раздуть этот инцидент в борьбу принципов, как будто коммунисты действительно могут хвататься за демократические и социалистические традиции Жореса.

Перечитывая книги Жореса,— его Социалистическую историю великой революции, его книгу о великой армии, его речи,— мы не можем не поддаться обаянию этого великого ума и его великой веры. Но в то же время мы не можем не замечать великих слабостей, которые привели к крушению II Интернационала. Ведь мы не являемся хранителями слабостей и предрассудков II Интернационала, того II Интернационала, который в самой гениальной своей форме был представлен Жоресом. Мы не являемся хранителями этих предрассудков; напротив, мы боремся против этой традиции, мы должны против нее бороться и вытеснять ее коммунистической идеологией.

Товарищи, назначенная вами большая комиссия, после долгих и подчас бурных прений, выделила подкомиссию, на которую были возложены организационные вопросы и составление проекта политической резолюции. Вы получили наше предложение в письменной форме. При составлении его мы руководствовались двумя соображениями.

Необходимо обсудить ошибки и политические промахи, совершенные главной руководящей фракцией Французской Коммунистической партии, т.-е. центром.

345 Необходимо подчеркнуть ошибки, совершенные группой Даниэль Рену — Дюре — Дондиколь. Наконец, необходимо признать, что каковы бы ни были ошибки, допущенные левой фракцией, все же эта левая фракция правильно представляла Интернационал, его идеи и его требования в важнейших для жизни и для борьбы французского рабочего класса вопросах. Вот что мы выразили в нашей политической резолюции. Что же касается нашего предложения об организации и составе центральных органов партии, то мы пытались оценить соотношение сил различных течений и согласовать состав этих центральных органов с нынешним положением партии. Обычно мы, конечно, поступаем не так. Мы категорически отвергаем принцип пропорционального представительства, потому что этот принцип грозит сделать из партии федерацию различных течений. Он поощряет каждую группу к образованию самостоятельного течения. Такой порядок гибельно отражается на партии и на ее деятельности. Но мы находимся в состоянии, обусловленном предшествовавшими событиями, а я вам уже говорил о них, надеюсь, достаточно, чтобы вы поняли нашу политику. Итак, при данном положении, для данного Центрального Комитета и других центральных органов партии мы потребовали пропорционального представительства. Подкомиссия, выработавшая это предложение, состоит из следующих товарищей: Цеткин, Бордига, Коларов, Эмбер-Дро, Катаяма, Мануильский, Троцкий. Большая комиссия, которой мы представили этот проект, выработанный после длительного обсуждения, единодушно одобрила все предложения политического и организационного характера. Мы просим Конгресс последовать ее примеру и единодушно согласиться с принятыми резолюциями. Во время прений большой комиссии перед нами встал новый вопрос — вопрос о франкмасонстве, который до сих пор не поднимался в жизни партии. Он ни разу не вызвал ни одной полемической статьи. В печати никогда не упоминалось, что в Коммунистической партии, как, впрочем, и в профсоюзах, революционных и реформистских, имеется немало товарищей, принадлежащих одновременно к масонской ложе. Когда этот факт дошел до сведения комиссии, в ней воцарилось немалое изумление, ибо ни один из иностранных товарищей не мог предположить, что через два года после Тура во Французской Коммунистической партии еще могли остаться товарищи, принадлежащие к организациям, характер которых налицо определять на Конгрессе Коммунистического Интернационала. Я пытался это сделать сначала в статье, напечатанной в органе Конгресса — в «Большевике». Чтобы написать эту статью, я должен был найти в своей памяти давно уже за-

346 бытые, покрытые пылью, аргументы против франк-масонства; я совершенно забыл о нем, как о существующей силе.

Я не буду вас задерживать повторением этих аргументов. Факт тот, что либеральничающая буржуазия Франции, располагающая лишь весьма посредственными вождями и весьма скудной печатью, пользуется тайными организациями, прежде всего, франк-масонством, для прикрытия своих реакционных начинаний и вожделений, своего вероломства в области идей, направлений и программ. Франк-масонство является одной из этих организаций, одним из этих орудий буржуазии.

Полтора года тому назад мы заявили французской партии: мы не замечаем той пропасти, которую наша печать и наши устные выступления должны создать между коммунистической партией и всем буржуазным обществом.

Теперь мы видим, что не только этой пропасти не существует, но что имеются мосты, отлично построенные, немного замаскированные и прикрытые, и что эти мосты ведут к франк-масонству, к «Лиге прав человека и гражданина», и т. д. Через эти мосты установлена связь между Лигой и франк-масонством, с одной стороны, и органами партии — редакцией газеты, Центральным Комитетом и Федеральным Комитетом — с другой.

Правда, наши товарищи во Франции говорят и пишут, что необходимо раздавить это развращенное общество посредством классовой борьбы пролетариата. И что эта борьба должна вестись пролетариатом под руководством партии, безусловно независимой от буржуазного общества. И вот эти последовательные революционеры бросаются в масонских ложах в объятия старших братьев, представителей буржуазных классов.

Такая психология и такой образ действий совершенно непонятны. Некоторые товарищи говорят: да, мы тоже придерживаемся мнения, что коммунист должен посвятить партии все свои силы, что он не должен уделять, хотя бы их часть другим занятиям, другим начинаниям, другим организациям... Но дело не в этом одном. Если коммунист в то же время музыкант и посещает концерты и театры, мы не можем требовать чтобы он от них отказался, если только отказ этот не диктуется особыми обстоятельствами; если он отец семейства и хочет посвятить своим детям часть своей жизни, то мы, конечно, можем от него требовать многого, но не можем требовать, чтобы он перестал интересоваться своими детьми. Но дело вовсе не в этом: речь идет не о распределении интересов и всей жизни коммуниста между двумя различными занятиями. Нет!

Если вы поставите этот вопрос пред рабочим классом в такой форме, рабочий класс никогда не поймет, почему Интернационал этим заинтересовался.

347 Необходимо указать на полную, безусловную и абсолютную несовместимость революционного духа с духом масонствующей мелкой буржуазии — этого орудия крупной буржуазии (аплодисменты).

К сожалению, этот вопрос не был поднят непосредственно после турского съезда. Он дошел до нашей комиссии, исключительно благодаря борьбе фракций. Как только комиссия узнала о таком положении вещей, она немедленно учла его громадное значение, включив его в порядок дня своей работы.

Нам говорят: вы преувеличиваете.

Опять старая история. Это повторение дела Фабра. Фабр бессмертен. Он однажды уже был убит Коммунистическим Интернационалом. Но он постоянно возрождается под другим именем, под другой маской и даже под маской тайного франк-масонства.

Нам говорят: вы преувеличиваете. Но мы, напротив, считаем, что возникший вопрос может послужить рычагом, при помощи которого удастся внести во французскую партию некоторые весьма реальные и немедленные перемены.

Пред нами крупные вопросы: о профсоюзах, о едином фронте,— они основа, на которой развивается рабочее движение. Но парламентские традиции французской партии повели к образованию в ней верхов из журналистов, адвокатов, интеллигентов; они в известной мере образовали государство в государстве.

Дух оппортунизма преобладает, главным образом, среди интеллигентских элементов, ибо их умы подчас затуманены расплывчатыми воспоминаниями о различных пережитых ими ситуациях прошлого.

Здесь необходима некоторая встряска. Именно среди верхов встряска будет целительна и не только для партии,— что важнее всего,— но и для тех ценных элементов, которые, несомненно, существуют в этом руководящем слое, с его несколько традиционной и слишком консервативной психикой, постоянно оглядывающейся на вчерашний день, вместо того, чтобы смотреть в будущее.

Да, это будет великая встряска. Здесь речь идет не о постоянной линии рабочего класса, а исключительно об отношениях, привычках и личных нравах товарищей из верхов партии.

Многие из должностных лиц партии посещают масонские ложи. Несомненно, что они там не скрывают своего коммунизма, подобно тому, как они скрывают в нашей среде свое франк-масонство. Но, во всяком случае, они приспособляют свой коммунизм к требованиям буржуазных «братьев» и к нравам этого столь деликатного общества со столь чувствительными нервами. Поэт Метерлинк однажды сказал, что, витая в надзвездных сферах, мы перестаем находить самих себя. Точно так же, когда вращаешься в подобной среде, когда принора-

348 вливаешь свои взгляды к изысканным вкусам этих «братьев», изощренных в радикальной политике, то, в конце концов, перестаешь находить свою истинную физиономию коммуниста-революционера.

Вот почему мы считаем, что этот вопрос имеет колоссальное значение для руководящих кругов партии. Несомненно, что когда Центральный Комитет выполнит свою задачу, которую мы ему предлагаем выполнить, то против него восстанет девять десятых официального общественного мнения Франции. Мы уже с некоторым революционным злорадством предвидим, как эти реакционные католические и франкмасонские круги типа Леона Додэ или оттенка друзей Эррио и вся их пресса набросятся на Интернационал и на Французскую Коммунистическую партию. Если вы начнете приводить извинения и смягчающие обстоятельства, если вы скажете, что франкмасонство само по себе не является чем-то безусловно предосудительным, но что нельзя делить свое сердце между партией и франкмасонством, потому что партия требует отдать ей все свои помыслы, тогда, товарищи из Центрального Комитета, у вас создастся невыносимое положение. Напротив, партия должна энергично ударить кулаком по столу и заявить: «Да, мы совершили ошибку, допустив, чтобы ценные товарищи по злополучной инерции принадлежали к масонской ложе. Но, поняв эту ошибку, мы провозглашаем беспощадную борьбу против этого орудия обхода революции. Лига прав человека и франкмасонство являются буржуазными орудиями, усыпляющими сознание представителей французского пролетариата. Мы объявляем этим методам беспощадную борьбу, ибо они представляют собой тайный и коварный рычаг буржуазного механизма».

Если Центральный Комитет с беспощадной энергией приступит к борьбе, то против него естественно восстанут диссиденты, союзники Леона Блюма. Католики будут защищать масонов. Масоны будут исключать коммунистов по образцу католической церкви. Против партии восстанет буржуазия во всей ее пестроте, во всех ее оттенках. Но Коммунистическая партия останется твердой против всей этой политиканствующей камарильи, всего обмана буржуазного общества; она противопоставит им революционный блок, отстаивающий высшие интересы пролетариата. Я уверен, что если вы приступите к этой целительной встряске, то через месяц или два-три вы увидите вашу партию в совершенно ином состоянии, чем то, в котором она предстала перед IV Всемирным Конгрессом.

Будет немало криков против «приказов» Москвы. Раздадутся новые призывы к свободе мнений, но мнений франкмасонских. Опять те же товарищи будут требовать свободы мысли и критики. Но считаются ли эти товарищи, выступающие за свободу мысли и взглядов, с неизбежными расхожде-

349 ниями в рядах коммунистов? — Нет. Они хотят дать место в своих рядах и пацифистам, и франкмасонам, и проповедникам святой католической веры, и реформистам, и анархистам, и синдикалистам. Вот что они подразумевают под свободой мысли.

Эти люди — в большинстве случаев интеллигенты — проводят девять десятых своего времени в буржуазной среде. Они имеют профессии, которые отделяют их от рабочего класса. Их психология поддается воздействию этой среды в течение шести дней, которые они в ней проводят. По воскресеньям они возвращаются в свою партию. Они уже успели забыть ее принципы и должны начать сызнова,— с критики, прежде всего, с сомнений. Они говорят: мы требуем для нас свободы мнений. Тогда выносится против них новая резолюция. После этого они возвращаются в свою среду и начинают все сначала. Это — любители, диллетанты; среди них находится также немало карьеристов.

Необходимо их исключить. Необходимо освободить партию от элементов, для которых она является лишь открытой дверью к должности или мандату.

Вот почему мы предлагаем принять следующую неукоснительную линию: девять десятых находящихся в распоряжении партии мандатов должны быть предоставлены рабочим, и при том не рабочим, которые сами стали должностными лицами партии, а тем, которые еще продолжают работать у станка или за плугом.

Надо показать рабочему классу, что до сих пор его обманывали, и что различные партии пользовались им, как ступенькой для прыжка, как средством сделать карьеру; наша же партия считает свою парламентскую деятельность лишь частью своей революционной деятельности. Здесь действует рабочий класс; в парламент надо вводить его чистейших и совершеннейших представителей, наиболее ярко выражающих его волю; разумеется, в дополнение к ним надо посылать и преданных надежных товарищей, обладающих некоторой эрудицией. Но подавляющее большинство наших парламентских, муниципальных, кантональных и прочих фракций должно вербоваться в гуще рабочего класса; так должно быть, в особенности во Франции, ввиду господствующих в ней нравов, обычаев и взглядов.

Надо раз навсегда покончить с представлением о печати, как о поприще для упражнения таланта журналистов. Очень хорошо, когда тот или иной журналист обладает талантом, но печать есть не что иное, как орудие борьбы, которое должно быть по возможности автономным, коллективным, отражающим руководящую идею рабочего класса, а не частные взгляды того или иного индивидуума.

350 С этой точки зрения «Попюлер» прекрасно отражает традиции парламентской партии.

У меня в руках передовица «Попюлера» с примечанием от редакции. Главный редактор пишет: «Считаю своим долгом отметить, что ответственность за руководящие статьи газеты несут лишь их авторы».

Вот так нравы: ответственность за статьи несет лишь их автор... Рабочих призывают жертвовать трудовые су на газету, объявляющую себя социалистической, и тут же заявляется в качестве общего правила, что ответственность за передовицы несет лишь их автор.

У нас ответственность за статьи несет партия. Журналист, поступая в распоряжение партии, становится безыменным. Если господа журналисты — я тоже отчасти принадлежу к этой касте — заявят, что это покушение на их личное достоинство,— мы ответим, что наивысшая честь для журналиста-коммуниста — служить вернейшим, по возможности безличным, орудием духа, политики, борьбы рабочего класса.

Я должен остановиться еще на двух вопросах. В первую очередь — на нашей деятельности среди крестьянства.

На Парижском Конгрессе этот вопрос был обсужден более поспешно, чем все другие принципиальные вопросы. Выдвинул его тов. Жюль Блан, заявивший, что письма крестьян свидетельствуют о присущем им революционном инстинкте и что наличие его дает право протестовать против слишком поспешно применяемого к крестьянству эпитета «мелко-буржуазное»; далее, что распространять брошюры, где крестьянство трактуется, как мелкая буржуазия, значит оказывать плохую услугу партийной пропаганде.

То же возражение было сделано тов. Рено Жан, и я считаю необходимым сказать несколько слов по поводу нашей работы среди крестьянства.

Термин «мелкая буржуазия» отнюдь не ругательство. Это научный термин, и в основе его лежит тот факт, что производитель является собственником своих средств производства, не совсем еще оторван от средств производства и не живет наемным трудом.

Вот что означает термин «мелкая буржуазия».

Если в моей пропагандистской речи — а не научной лекции - крестьянин меня спросит: разве я мелкий буржуа? — я ему дам объяснения, которые, полагаю, его не обидят. Многие крестьяне отличают себя от пролетариев, у которых нет ничего; тогда как они — владельцы средств производства. Отсюда проистекает их индивидуалистическая идеология по сравнению с пролетарской.

Этот термин правилен и необходим, дабы мы не обманывались сами и не вводили в заблуждение рабочих насчет истинных свойств крестьянства. Но разница в жизни и взгля-

351 дах этих двух классов отнюдь не может мешать нашей работе среди крестьянства.

Другой вопрос — колониальный. Не помню, цитировал ли здесь резолюцию Алжирской секции Сиди-Бель-Абес. Эта резолюция группы, претендующей на звание коммунистической — крупный скандал, хотя она и принята мелкой группой. В ней говорится; «В колониальном вопросе она (секция) совершенно не согласна с московскими тезисами... Право устанавливать тактику для местных коммунистических выступлений принадлежит исключительно туземным коммунистическим федерациям. Коммунистические алжирские федерации ни в коем случае не могут допустить опубликования в Алжире воззваний, за которые они должны нести ответственность, не будучи согласны ни с духом, ни с текстом их».

Это равносильно тому, что Интернационал не должен вмешиваться вплотную во внутренние вопросы партии. Эта колониальная секция восстает против партии и Интернационала и говорит: «нет, нет, там, где речь идет о туземцах, это исключительно наше дело».

В резолюции говорится далее:

«Победоносное восстание алжирских мусульманских масс, если ему не будет предшествовать победоносное восстание пролетарских масс в метрополии, роковым образом вернет Алжир в состояние, близкое к феодализму, что отнюдь не может быть целью коммунистического выступления».

Итак, вот в чем дело. Восстание недопустимо, и особенно недопустимо победоносное восстание туземцев в колониях, так как имея глупость освободиться от ига французской буржуазии, они вернутся к феодализму, а алжирские и французские коммунисты не могут примириться с тем, чтобы путем революционного восстания несчастные туземцы освободились от ига французской буржуазии и вновь впали в феодализм.

Ни единого часу, ни единой минуты нельзя терпеть в своей среде товарищей, проникнутых духом рабовладельцев, жаждущих, чтобы Пуанкарэ распространял на них блага капиталистической цивилизации: ведь Пуанкарэ действительно осуществляет пожелания этой группы, спасая своим гнетом бедных туземцев от феодализма и варварства.

Предательство на деле всегда прикрывается маской независимости, автономии, свободы действия. Эти люди обыкновенно протестуют против вмешательства Интернационала или даже французской партии. Во французской партии предстоит многое изменить. Мы видим, как радуются диссиденты современному положению партии, заявляя в статьях, за которые ответственен только автор: «развал Коммунистической партии создает благоприятный для нас момент. Теперь предстоит не самооборона, а переход к решительному наступлению и т. д.».

352 Диссиденты предсказывают крупный расчет своей партии. Этому пророчеству не суждено сбыться. Наоборот, можно заранее сказать, не боясь стенографического протокола, что если партии останутся такими, каковы они теперь, когда рабочая масса видит перед собой лишь два оттенка, из которых каждый имеет своих приверженцев, две церкви с их иерархической бюрократией, это может длиться годы и десятилетия; но с того момента, как произойдет коренное изменение внутри Компартии и она станет непохожа на другие, с момента, когда рабочие смогут увидеть в ней нечто большее, чем партию, а именно — подготовку пролетарской революции, диссиденты сойдут со сцены, прекратят свое существование, точно так же, как и реформисты из Генеральной Конфедерации Труда. С полной уверенностью говорю, что Генеральной Объединенной Конфедерации Труда собственными силами не убить реформистской конфедерации. Только крупная, мощная, подлинно революционная, объединяющая в себе лучшие элементы рабочего класса партия способна раздавить политический и профсоюзный реформизм. Вы это скоро увидите.

В первые недели борьбы с франкмасонством или с Лигой прав человека будут моменты слабости, будут дезертиры, переходящие на сторону диссидентов: эти последние сначала выиграют, я в этом уверен, но к ним отойдут лишь отбросы и экскременты Коммунистической партии (аплодисменты).

Необходимо произвести энергичную мучительную операцию, чтобы ускорить процесс и начать крупное революционное действие. От имени комиссии мы вам предлагаем программу действий, предложенную в комиссии левыми и принятую единогласно с незначительными поправками.

По существу дела уже сейчас возможен широкий революционный размах деятельности партии, при условии устранения из нее элементов, препятствующих таковой; не правда, будто выдвигание непосредственных требований может положить начало новому реформизму во французском движении. В современную эпоху распада буржуазного общества повседневные требования становятся ключом к подлинно революционному движению. Исходным пунктом этого движения могут быть фабзавкомы, а его необходимым лозунгом — единство фронта; он открывает максимальную возможность выступления и успеха. В качестве другого лозунга, особенно необходимого именно во Франции, мы выдвигаем рабочее правительство. Пора кончить споры по этому вопросу: разыгрывающаяся вокруг него полемика лишь поколеблет сознание рабочих, уже и без того достаточно неспокойное.

Идея правительства Блюм — Фроссар имеет лишь символическое значение: для образования возможного рабочего правительства недостаточно внутри-парламентских комбинаций. Чтобы иметь большинство в парламенте, чтобы держать

353 в руках и диссидентов, и коммунистов, весь рабочий класс должен голосовать за диссидентов и коммунистов, а для этого необходимо, чтобы диссиденты не призывали рабочий класс голосовать за левый блок, чтобы они вышли из этого блока, оторвались от буржуазии. В первую очередь надо доказать французскому рабочему классу необходимость окончательного разрыва с буржуазией. Перед лицом Гаврской стачки и убийства рабочих мы говорим пролетариату, что, будь у него рабочее правительство, подобные убийства не имели бы места. Наши представители в парламенте должны заявлять, что для рабочего класса неприемлемо правительство Пуанкаре или левого блока; ему нужно правительство, являющееся представителем рабочего класса, рабочее по составу. Мы, коммунисты, всеми силами стремимся к рабочему правительству, созданному революционным движением; если же рабочие полагают, что подобное правительство можно создать парламентским путем, мы говорим: попробуйте, но для этого, прежде всего и безоговорочно, вы должны порвать с левым блоком, с буржуазными комбинациями, и создать рабочий блок. Если вы резко рвете с буржуазией, но все еще верите в парламентские пути, мы вам говорим: мы не верим в этот метод, но мы поддерживаем ваше выступление, поскольку вы рвете с буржуазией. Если нас спросят: возможно ли коалиционное правительство из партий, именующих себя рабочими, я отвечаю: конечно, но не на основе парламентской комбинации, а лишь на основе крупного движения, охватывающего все области борьбы пролетариата, в том числе и парламент. Главное в том, что такое движение внедряет в рабочий класс весьма простую идею о возможности создания рабочего правительства самими рабочими и для рабочих. Если вы спросите: уверены ли мы, что диссиденты нас не предадут? Я отвечу: мы никогда в этом не можем быть уверены. Вот почему, собираясь создать вместе с ними революционное рабочее правительство, мы должны следить за ними столь же внимательно и недоверчиво, как следим за наихудшими врагами; в момент их предательства мы должны выкинуть их из правительства, как выкинули у нас левых эс-эров, являвшихся представителями крестьянства в созданном нами рабочем правительстве; мы вынуждены были бы их выкинуть и оставить правительство целиком в руках рабочего класса. Лозунг рабочего правительства означает в первую очередь абсолютную независимость нашей партии. Эта независимость должна быть достигнута быстро. В ближайшие же недели французский центр должен взять на себя ответственность за энергичное проведение работы во Французской Компартии. Я убежден, что мучительные объ-

354 яснения, которые мы имели с французскими товарищами в комиссии и которые вылились в форму моего доклада, не могут больше повториться. Речь Фроссара наглядно иллюстрирует опасность: я ее цитировал и толковал; дело центра — предупредить, окончательно устранить опасность. Я не вижу оснований для раскола; наоборот, я считаю положение крайне благоприятным для нашей Коммунистической партии. Перед нами развал национального блока, абсолютная невозможность репарации, затруднительное положение левого блока, и я полагаю, что будущее Франции, а этим самым — и всего человечества, в руках нашей партии. Мы твердо уверены, что вдохновленный этими величественными и грандиозными перспективами центр до конца выполнит свой долг, и что на ближайшем Конгрессе мы увидим партию единой, однородной, революционной, верной своему долгу, вплоть до момента победной революции французского пролетариата (длительные аплодисменты).

Заключительное слово т. Троцкого.​

Я хотел бы сказать лишь несколько слов по трем существенным пунктам:

1. Я чувствую себя обязанным сделать фактическую поправку по поводу одной фактической неточности в заявлении нашего товарища Рено Жан, где он говорит о назначении членов Центрального Комитета Всемирным Конгрессом.

Если эта формулировка, которую я считаю неудачной, будет распространена в таком виде, она сможет лишь повредить решению, которое в общем и в целом принимается всеми нами. Для нас дело не в том, чтобы Конгресс назначал Ц. К. Французской партии. Мы по инициативе самого Парижского Конгресса и всех партийных течений сделали попытку выработать здесь предложение, которое будет представлено Национальному Совету Французской партии.

Это предложение внесено делегациями фракций Французской партии, при полном согласии между комиссией, назначенной Конгрессом и этими фракциями. Фракции составили три различных списка. После некоторых второстепенных поправок удалось составить общий список. Я повторяю — этот список является предложением, на основе которого все три фракции в лице своих полномочных представителей взялись добиться согласия Национального Совета Французской партии.

Обе комиссии — большая и малая — созданные вами для обсуждения французского вопроса, единогласно приняли этот список не в качестве идеального,— конечно, всегда можно найти возражение,— но как единственную возможность для французской партии выйти из тупика, созданного Парижским Конгрессом.

355 Комиссия в полном согласии с французской делегацией считает, что если некоторая часть нашей французской секции сразу начнет противиться этому предложению, которое поистине является спасением для Французской партии, это будет саботажем воли всех фракций, т.-е. партии в целом. От имени комиссии, которая помогла Французской партии составить этот список, я выражаю надежду, что этот список, с которым Конгресс уже познакомился или еще познакомится, будет одобрен Конгрессом, принят и окончательно утвержден Национальным Советом Французской партии.

Это единственная возможность освободиться от личных дрязг между фракциями по поводу этого наиболее острого вопроса о составе Центрального Комитета.

Это решение не является прецедентом точно так же, как применение пропорционального представительства в работах наших национальных секций или наших международных конгрессов. Дело идет лишь о том, чтобы выйти из тупика, в котором находится наша Французская партия. Мы убеждены, что во Французской партии никто не будет возражать против столь мудрого, необходимого и благотворного предложения, внесенного французской делегацией в лице представителей всех фракций.

1. Второй пункт касается декларации центра. Меня упрекали в том, что я не упоминал заблуждений и ошибок левой, особенно в вопросе о сложении полномочий.

Правда, что в самом докладе я ничего не говорил об этом. Я считал и считаю этот вопрос ликвидированным декларацией, сделанной самой левой в большой комиссии. На первом или на втором заседании комиссии мы заявили в прениях, что сложение полномочий в революционной Коммунистической партии или угроза отставкой противоречат революционной дисциплине, в каких бы условиях такие отставки ни происходили. Таково было убеждение всей комиссии. Левая по этому поводу огласила заявление, в котором она объяснила обстановку, вызвавшую указанные случаи сложения полномочий. Далее в заявлении говорится:

«Подкомиссия, изучающая французский вопрос, считает, что сообщения об отставках и отклики на них в «Bulletin Communiste International», являются политической ошибкой. Левая всеми своими действиями показывала, что она серьезно относится к дисциплине Коммунистического Интернационала, и излишне говорить, что она в точности подчинится решениям IV Всемирного Конгресса. Принимая по частному пункту об отставках и «Бюллетене» оценку подкомиссии, она в то же время считает нужным настаивать, чтобы ее решение рассматривалось в истинном свете, в общей связи с теми фактами, которые его вызвали».

356 Кроме того, ваша организационная комиссия представит вам общее предложение, которое раз навсегда должно устранить возможность самовольных отставок, личных или групповых, из оппозиции к Центральному Комитету или же к Интернационалу.

В 3-х, дело идет о содержащемся в декларации центра указании на фракционный режим во Французской партии.

Существование фракций неизбежно является великим злом для каждой партии, ибо оно раздирает ее на части. В моем докладе я пытался объяснить, что этот фракционный режим является печальным последствием печального положения. Мы предлагали бороться с ним мероприятиями общеполитического и организационного порядка. Все фракции т.-е., вся Французская партия в лице своих ответственных представителей, обязываются, с некоторыми оговорками, проводить эти меры, выработанные, впрочем, в согласии с французской делегацией. Это дает нам возможность надеяться, что на сей раз мы будем иметь практическое, систематическое, последовательное и, если нужно, энергическое проведение в жизнь постановлений IV Конгресса. Национальный Совет Французской партии, который будет созван через несколько недель, должен будет окончательно оформить организационные постановления. Мы надеемся, что благодаря подтверждению со стороны Национального Совета Французской партии, положение этой партии радикально изменится, и тем самым линия раздела между фракциями сотрется даже в глазах самих фракций.

Что касается Интернационала, который, как мы надеемся, будет представлен в Национальном Совете делегацией его Исполкома — я утверждаю это после переговоров с вашим президиумом — он всеми силами будет добиваться того, чтобы резолюции были, наконец, осуществлены и чтобы, таким образом, был положен конец фракционному режиму во Французской партии,— мы хотим верить навсегда,— и чтобы партия стала однородной, единой как в своей идеологии, так и в своих действиях (аплодисменты).

357

XII. Итальянский вопрос​

1. Доклад т. Зиновьева​

Товарищи, я хочу изложить вам главу из современного рабочего движения; она написана кровью лучших сынов итальянского рабочего класса и служит нагляднейшей иллюстрацией положения рабочего класса или, по крайней мере, его слабых сторон. Характеризуя последнее переживаемое нами десятилетие, будущий историк пролетарской революции скажет: в это последнее десятилетие господства буржуазии пролетариат был количественно достаточно силен, а духовно и политически еще слишком слаб для низложения буржуазного строя. Трагедия пролетариата, как борющегося класса, в последние годы заключается в том, что он, несмотря на свое количественное превосходство, наличие достаточной физической силы и объективных предпосылок для низложения буржуазии, носит в себе крупные пережитки буржуазной идеологии и буржуазного влияния, парализующие возможность окончательной победы над буржуазией.

Таковы уроки 1914 — 1919 г.г., и факт этот особенно ярко выступает в Италии.

1914 и 1919 г.г. — две чрезвычайно важные даты: роль социал-демократии, роль II Интернационала, т.-е. элементов, олицетворяющих влияние буржуазии внутри рабочего класса, нагляднейшим образом иллюстрируются поведением социал-демократии в 1914 и 1919 г.г.

В 1914 г. социал-демократия вместо того, чтобы вести рабочие массы, их провела. Социал-демократия, II Интернационал втянули рабочий класс в войну и кулаками в спину погнали на поле битвы рабочих, которые противились войне. В 1919 — 1920 г.г., когда кончилась война и достигло своего кульминационного пункта недовольство масс, которые после полного ужасов 4-хлетия осознали истинное положение вещей и хотели броситься в битву с буржуазией, роль социал-демократии свелась к обороне буржуазии; она удерживала за руку рабочих, мешая их борьбе с главным врагом — буржуазией. Тогдашнюю позицию социал-демократии можно форму-

358 лировать так: только перешагнув через мой труп, можете вы повести атаку на буржуазию. Социал-демократия, II Интернационал стали между рабочей массой и буржуазией. Социал-демократия различными способами парализовала занесенный над буржуазией рабочий кулак.

В 1914 г. положение было таково, что рабочий класс собственными руками затянул петлю на своей шее. В 1919 г., когда рабочий класс уже был готов эту петлю сбросить и закинуть ее, пожалуй, на шею буржуазии, социал-демократия еще раз внесла смятение в ряды пролетариата и еще в большей степени, чем в 1914 году, способствовала спасению буржуазии. Итак, положение в эти годы характеризуется контрреволюционной ролью старой социал-демократической партии. Таково содержание трагедии, пережитой рабочим классом в эти последние годы. Особенно ярко, как я уже сказал, выступает этот факт в Италии.

В 1919 — 1920 г.г. настроение пролетарских масс, особенно в Италии, было вполне революционным. Я признаю за лучшее характеризовать вам положение в Италии в 1919 — 1920 г.г. собственными словами итальянских социалистов. Вот как охарактеризовано положение в 1920 г. в одном социалистическом альманахе, официальном издании итальянской социалистической партии:

«По окончании войны пролетариат ликовал. Он видел конец своим мучениям. Он видел наступление новой эры, призванной принести ему победу. Он готовился к битвам. Он не хотел реванша. Пылая долго подавляемым и тайным гневом, истекая кровью от тысячи ран, он готовился вырвать власть из рук бессильной злодейской буржуазии и провозгласить свое право. Взоры пролетариев были устремлены на социалистическую партию. С ней были связаны их пламенные надежды. Едва сбросив с себя ненавистный солдатский мундир, они бросились в ряды нашей партии. Они требовали от нее совета и дела. К ней они взывали, побуждая ее собрать рабочие массы и повести их на завоевание власти».

Таково было настроение в глубочайших недрах итальянского пролетариата в 1919 — 1920 г.г. Таково же приблизительно, скажем попутно, было настроение пролетариата и в других странах, но особенно ярко было выражено оно в Италии. Буржуазия была в ту пору воистину бессильна. Буржуазный строй подгнил и готов был рухнуть. Тысячами и десятками тысяч стремились рабочие в ряды нашей партии. Демобилизованные солдаты, как видно из приведенной цитаты, широкими массами устремлялись в нашу партию и толкали ее к выступлению.

Я не могу не процитировать вам место из доклада Серрати Исполкому Коминтерна в 1920 г. Вот как он характеризовал положение:

359 «По заключении перемирия положение в Италии обострилось и запуталось. Все фракции буржуазии признавали, что война закончилась всеобщим банкротством и полным попранием принципов, ради которых, по словам ее зачинщиков, она была начата. Что касается масс, то недовольство и возбуждение их росло изо дня в день, при чем стимулы и формы выражения были не узко экономического, но социалистического характера, о чем ярче всего свидетельствует лозунг: «Мы не хотим работать на капиталистов». Коротко выражаясь, рабочая масса уже занесла кулак, она ринулась в ряды нашей партии и толкала нас на путь решительных действий. Партия росла в неслыханных размерах. Вот вам цифры. — В начале 1914 г. Итальянская Социалистическая партия насчитывала 58.000 членов, в 1919 — 83.000, в 1920 — 216.000. Таким образом, в течение одного года количество ее членов почти утроилось. В 1919 — 1920 г.г., т.-е. в год окончания войны, рабочие массы питали к нашей партии величайшее доверие и толпами шли в нее.

Тот же процесс наблюдался в ту пору и в профессиональном движении. В 1914 г. — в начале войны — итальянские профсоюзы насчитывали 320.000 членов, в 1919 — 1.150.000, в 1920 — 2.150.000. Таким образом количество членов в течение одного года больше чем удвоилось. Массы доверяли профсоюзам; они надеялись, что профсоюзы и наша партия поведут их в победоносную борьбу.

Однако, нельзя сказать, чтобы наша партия вполне осознавала в этот момент положение. Если судить по резолюциям, напр., резолюции партийного съезда в Болонье в 1919 г., то, пожалуй, можно подумать, что партия отдавала себе ясный отчет в создавшемся положении. Резолюция эта составлена в коммунистическом духе. Я ее не буду цитировать целиком, напомню лишь, что партийный съезд в Болонье постановил:

1. Направить деятельность социалистической партии на путь вышеизложенных, т.-е. коммунистических принципов.

2. Примкнуть к III Интернационалу, как организации всемирного пролетариата, которая решительно борется за эти принципы.

А дальше говорилось подлинно следующее:

«Надо начать революционную борьбу пролетариата в целях энергичного натиска на буржуазию и организации пролетариата в качестве господствующего класса. Те, кто верит в сотрудничество с буржуазией, кто надеется избежать борьбы на жизнь и смерть между пролетариатом и буржуазией и путем мирного соглашения достичь социализма, лишаются гражданских прав в нашей партии… Кто колеблется, кто не с нами, пусть идут прочь. Нам предстоит завоевать целый мир. Его не завоюешь со слабыми и колеблющимися. Для этого

360 требуется мужество и самоотверженное служение идеалу. К нам, товарищи…»

Гордые золотые слова изрек тогда партийный съезд в Болонье. Казалось, наша партия подлинно стоит на высоте положения и готова быть рупором восставших рабочих. А вышло иное: по принятии этих резолюций на партийном съезде в Болонье всплыл тотчас же вопрос: можно ли оставить реформистов в партии? И мы были свидетелями печального зрелища: большинство решило оставить реформистов в партии.

Любопытна позиция самих реформистов.

Изучая естественную историю реформизма, невольно отдаешь ему справедливость: реформизм, как мировоззрение, обнаружил чрезвычайную приспособляемость, а это свойство весьма ценно для буржуазии: последней нужен реформизм не деревянный, но гибкий, приспособляющийся ко всем условиям; итальянские реформисты показали, как далеко простирается приспособляемость реформизма.

В момент, когда рабочие массы шли за «красным знаменем» и рвались в решительную битву, когда солдаты, как видно из вышеприведенной цитаты, едва успели сбросить солдатский мундир, вступали в социалистическую партию, реформисты сумели удержаться в партии и саботировать ее изнутри.

Хорошо нам известный русский меньшевизм — мы посещали этот университет в течение полутора десятилетия, и он до некоторой степени определил наше направление — тоже обнаружил чрезвычайную эластичность в 1905 г. Он цеплялся за нас, выдвигая лозунг «единство партии», и лишь в 1912 г. нам удалось окончательно высвободиться из объятий меньшевиков.

Итальянские меньшевики — надо отдать им справедливость — обнаружили приспособляемость и эластичность не меньшую, чем русские; политическая эквилибристика — первостепенное свойство итальянского меньшевизма. Итальянские меньшевики в этой области много дали. Итак, говорю я, Турати и д'Арагона заявляли, что остаются в партии, подчиняются в своей деятельности ее решениям и стоят за революцию. То был решающий момент. Кое-кто из товарищей думал: чем больше членов, тем лучше; если реформисты заявляют, что они подчиняются и остаются с нами, тем лучше. Итак, было решено оставить реформистов в партии.

Затем начался маскарад. Д'Арагона, Серрати, последний, пожалуй, меньше, чем прочие,— но Турати — явный представитель буржуазной идеологии, годами уже выступавший перед рабочими массами в качестве социалиста,— все эти люди переоделись коммунистами и стали разыгрывать комедию.

Д'Арагона и целый ряд других во главе с Серрати, явились в Россию. Я сам слышал из уст д'Арагона искупительные речи, заканчивавшиеся кличем: «да здравствует комму-

361 низм». То был момент, когда Россия была окружена блокадой, и русские рабочие томились по международной связи. Каждого являвшегося из-за границы товарища встречали, как брата: мы были свидетелями печального зрелища, когда наши петербургские и московские рабочие буквально обнимали и носили на руках д'Арагона и Коломбино, веря их словам и видя в них представителей итальянского революционного пролетариата.

Но комедия эта длилась недолго: международное положение было тогда таково, что не только итальянские реформисты, но и реформисты других стран спешили в Москву и добивались принятия их в III Интернационал. Характеризуя именно этот момент, мы в одной из наших резолюций говорили: III Интернационал начинает входить в моду. Вспомните, как в этой зале г.г. Дитман и Криспин произносили вдохновенные речи о диктатуре пролетариата, заявляя, что они — коммунисты не хуже других и хотят вступить в III Интернационал.

Изо всех стран устремились тогда к нам реформисты и полуреформисты. Я вспоминаю одного испанского профессора, явившегося в Москву в качестве представителя Испанской партии и просившего принять его в III Интернационал. Для него, как профессора, наивность в политике естественна (смех). Да простят мне присутствующие здесь профессора, но ведь нет правила без исключения, тов. Грациадеи. (Возглас Грациадеи). Бывают, разумеется, исключения. Итак, этот профессор с трогательной наивностью признавался: знаете, товарищи, я лично — реформист, но испанские рабочие производят на нас давление, они желают присоединиться к III Интернационалу и послали меня сюда добиваться принятия их в III Интернационал.

Профессор этот был чуть не святым. Он откровенно обо всем говорил. Совсем не похожи на святых д'Арагона и Коломбино: они все, что угодно, только не наивны. Эти штуты предпочитали превозносить в своих речах коммунизм.

21 условие оказались для Интернационала спасительным барьером. Конечно, кое-кому удалось проскочить, но в общем и целом фронт был сохранен, проскочить удалось немногим.

Итак, в ту пору, итальянская трагедия,— или, если хотите, трагикомедия,— разыгрывалась здесь, в Москве. Но итальянские рабочие напирали. Дело дошло до решительных событий. Осенью итальянские рабочие стали захватывать фабрики. Тут уж, вы понимаете, пришел конец благодушию. Когда рабочие начинают захватывать фабрики и организовывать красную гвардию, благодушию реформистов приходит конец: д'Арагона пришлось сбросить с себя маску. К тому времени он уже успел вернуться в Италию, Серрати же был еще в Москве.

Изучая эту главу, рисующую события, разыгравшиеся осенью 1920 г. — захват фабрик итальянскими рабочими, фор-

362 мирование красной гвардии, роль реформистов,— невольно спрашиваешь себя, существует ли более явное предательство, чем то, которое совершили эти люди осенью 1920 года.

5 дней и 5 ночей — буквально — длилось совещание профсоюзных вождей и Центрального Комитета Социалистической Партии; 5 дней и 5 ночей,— в момент, когда рабочие уже захватили фабрики и рвались в дальнейшую битву — т.г. вожди сидели и совещались целых 5 дней и 5 ночей — и это в момент, когда решающую роль играли каждые 5 часов. Теперь же, когда власть захватил в свои руки Муссолини, Турати и д'Арагона, как это будет видно из моего дальнейшего изложения, довольно быстро изъявили готовность его поддержать. На сей раз они не совещались 5 дней и 5 ночей. А в ту пору, когда рабочие начали воплощать в жизнь грезу целой жизни, когда они вступили в подлинную борьбу с буржуазией, рабочим говорилось: «сохраняйте спокойствие, мы сидим и совещаемся»; для этого потребовалось 5 дней и 5 ночей. Результатом этих основательных дискуссий было следующее:

Профсоюзные вожди заключили формальный договор с Социалистической партией. Он состоял в том, что профсоюзы во всех решающих выступлениях должны итти за Социалистической партией. Я помню, когда мы указали в 1920 г. Серрати, что руководство профсоюзами находится в руках реформистов, и что это грозит величайшей бедою нашему движению, он пытался успокоить нас тем, что между социалистической партией и профсоюзами заключен договор, который, мол, служит достаточной гарантией.

В период борьбы 1920 г. реформисты, разумеется, бросили этот договор в сорный ящик. Сделано это было в следующей форме: д'Арагона и его единомышленники заявили: да, мы связаны договором, мы его соблюдаем; но если вы постановите продолжать борьбу, мы выйдем в отставку, мы откажемся от руководства профсоюзами.

Для итальянских центристов этого, разумеется, было достаточно, чтобы тотчас же броситься на колени перед д'Арагона. Как же! Отец д'Арагона собирается выйти в отставку,— такого несчастья мы не перенесем. Уж лучше предать рабочий класс и оборвать борьбу, лишь бы не покинул нас д'Арагона.

Дело дошло до голосования. В нем участвовало 1.500.000 рабочих; несмотря на предательство, совершенное профсоюзными и партийными вождями, лишь незначительное большинство высказалось за прекращение борьбы. Д'Арагона явился на заседание еще теплый от объятий буржуазии, буржуазных министров. Происходило это в такой последовательности: сначала совещание в буржуазном министерстве, затем в Конфедерации Труда и, наконец,— в Социалистической партии.

Теперь вы наглядно видите, что цепь предательства вела от буржуазии к верхушке Социалистической партии.

363 Рабочие были преданы,— это сыграло решающее значение. С той поры началось политическое и экономическое наступление капитала, наступление, закончившееся теперь победой Муссолини.

Какова была роль Коминтерна во всей этой борьбе? Товарищи, мы с гордостью можем сказать, что Коминтерн, в лице Исполкома, вполне ясно видел положение. Еще до захвата фабрик, в момент окончания II Конгресса, Исполком в своем официальном письме к Итальянской Социалистической партии писал следующее: Италия переживает период, когда только благодаря недостаточной организованности рабочего класса отсрочивается победа революции и становится возможной временная победа самой свирепой буржуазной реакции. Всякий, мешающий в такое время правильной ориентации партии, всякий, занимающийся «объединением» с реформистами и полуреформистами, сознательно или несознательно совершает преступление в отношении пролетарской революции.

Вот что мы писали о сентябрьских событиях. Первое наше расхождение во взглядах с т. Серрати произошло на II Конгрессе. Когда я себя спрашиваю, где корень заблуждения т. Серрати, то наиболее безобидным для него будет такое объяснение: в основе заблуждения лежало неправильное представление о единстве рабочего класса, о единстве партии. При помощи лозунга единства реформисты в ряде стран одержали блестящие победы над нами, в том числе и в России. Притягательная сила лозунга единства для рабочего класса столь велика, что реформистам удается таким путем вести за нос пролетариат, и это весьма понятно: ведь единство нужно рабочим массам, как всем нам нужен воздух. Главная сила рабочего класса в его численности. Только путем единства, путем численного роста получает рабочий класс возможность одолеть буржуазию. Стремление к единству — первобытно-стихийное стремление; временами оно отодвигает все прочее в сторону; вожди и эквилибристы реформизма — коварнейшие агенты буржуазии — искусно используют его стремление к единству, а масса идет на удочку. Как я уже сказал, если подойти к заблуждению Серрати с самой безобидной стороны, то можно сказать: ошибка его состояла в том, что он придавал решающее значение единству; вот корень всех дальнейших его ошибок.

В 1920 г., напр., Серрати говорил следующее:

«В эти дни мы завоевываем сотни, тысячи муниципалитетов. Тысячи кооперативов и других пролетарских учреждений завоеваны или будут завоеваны нами. Наша партия всюду ищет людей, пригодных для работы в муниципалитетах, кооперативах, камерах труда и т. д. В них чувствуется недостаток-а II Конгресс Коминтерна предписывает ставить на все эти

364 посты коммунистов, не заботясь о том, насколько они для этого пригодны. Тут — царство невероятного. Представьте себе Миланский муниципалитет под руководством группы неспособных новичков, в последний момент объявивших себя уездными коммунистами».

Можно отделаться от слов Серрати шуткой, но в тот момент было не до шуток: положение в Италии было достаточно трагичным, непостижимо, как такой человек, как Серрати, мог притти к подобным выводам. Для него в 1920 г. вопрос сводился к тому: есть ли у нас достаточно людей. Он искал людей, чтобы захватить в свои руки тысячи сельских и городских коммунальных управлений и особенно усердно искал людей, пригодных для Миланского муниципалитета. Он говорил: разве можно садить туда новичков, неопытных коммунистов? Это ложное представление о едином фронте, принцип, «чем больше, тем лучше», искажал перспективу, лежал в основе неправильного суждения о тогдашнем положении. Лозунг единого фронта превратился в фетиш, единство — в идола. Этим самым Серрати отнимал у себя возможность разрешить основные политические проблемы того периода.

Такова была его основная ошибка; отсюда неизбежно проистекали и все остальные,— и легкомысленное выступление против Коминтерна и коммунизма в целом. Нам говорили, что тотчас же после II Конгресса Серрати образовал фракцию, называвшуюся: социалисты-коммунисты-унитарии. Социалисты — хорошо, коммунисты — тоже, унитарии — еще лучше, а если называться «социалисты-коммунисты-унитарии»,— то лучше и придумать ничего нельзя.

В действительности же это в лучшем случае было бы мешаниной. И объективно — отнюдь не тем, что нужно коммунистам. Перед партийным съездом в Ливорно Серрати нас заклинал не настаивать на расколе, а мы отвечали: нас не убедишь, что орган Турати «Критика Социале» — коммунистический.

Мы знаем этот орган больше десяти лет. Еще покойный Плеханов, в ту пору, когда он был марксистом, боролся с этим журналом, как полубуржуазным, полуреформистским. Мы писали: «Унитарии всего мира не убедят нас в том, что «Критика Социале» — рабочий, а не буржуазный журнал». Тогда мы еще не знали, что «Критика Социале» и «Банко Коммерчиале» едино суть (смех). Мы смотрели на дело лишь с теоретической точки зрения. Теперь же нам известно, что когда пишется «Критика Социале», надо читать «Банко Коммерчиале», так как первая субсидируется последним. Как было оставаться с этими людьми в одной партии?

Итак, товарищи, представим себе положение таким, как оно было до Ливорно. В сентябре 1920 г. совершено самое черное предательство в отношении рабочего класса. Д'Арагона совещался 5 дней и 5 ночей и добился того, что социа-

365 листическая партия пала перед ним на колени, предав рабочий класс. «Критика Социале»,— этот экспонент «Банко Коммерчиале», остался внутри социалистической партии, и все это под покровом единства рабочего класса. В такой обстановке раскол был неизбежен и необходим и мы заявляем открыто и ясно: если где-либо и когда-либо такое положение повторится, священная обязанность революционера будет — добиваться раскола. Мы вступаем в новый этап, нами начинается новое собирание коммунистических сил. Время раскола в общем и в целом миновало. Но поэтому-то мы и должны заявить, что мы — отнюдь не принципиальные противники всякого раскола и что, если повторится подобное положение, мы опять выскажемся за раскол. Затем наступило Ливорно. Центристы порвали с Интернационалом, чтобы удержать в своей среде 14 или 16 тысяч реформистов. Быть может, вы помните письмо тов. Ленина к т. Серрати, где он заявляет, как и все мы: «мы не требуем от вас, чтобы вы тотчас же произвели революцию, мы требуем только, чтобы вы были революционной партией и готовились к революции, исключая из своей среды противников ее — реформистов». Вспомните, что ответил тов. Серрати (я не могу избавить его от этого напоминания) в одной статье на письмо тов. Ленина. — «Позвольте мне ответить на ваш вопрос, терпимы ли реформисты в рядах партии, другим вопросом: кто собственно является реформистом»? После всего происшедшего тов. Серрати поставил этот почти философский вопрос. Я думаю, что события вполне определенно ответили на этот вопрос, и что теперь тов. Серрати мог бы прочесть нам подробную лекцию о том, кто является реформистом в Италии. Реформистом является тот, кто в течение многих лет выступал в пользу так называемого сотрудничества классов. Реформистом является тот, кто, подобно Серрати, со всем своим умом и прочим — чем больше ума, тем хуже для нашего дела — предал рабочий класс. Реформистом является тот, кто в 1920 году, в тот момент, когда сотни тысяч рабочих сходились под нашим знаменем с глубочайшим внутренним убеждением, что мы поведем их в бой, втерся в наши ряды, чтобы убаюкать рабочие массы и удержать их от борьбы. Реформистом является тот, кто в настоящий момент чистит сапоги Муссолини. Понять это сейчас вещь, конечно, не особенно мудреная, и я думаю, что те вороны, которые сейчас летают по Италии, могут ответить на вопрос Серрати: кто является реформистом? Но уже и в 1920 году это не являлось большой премудростью. Нужно было быть слепым, чтобы не видеть, глухим, чтобы не слышать того, что уже тогда происходило в Италии. При такой постановке вопроса, товарищи, нашей обязанностью было содействовать расколу старой партии. И если те-

366 перь по прошествии двух лет, мы спросим себя, должен ли раскаиваться Коммунистический Интернационал и юная Коммунистическая партия, что они провели раскол в Ливорно, то нам придется ответить: ни в коем случае. Если бы мы оказались в аналогичном положении, то мы бы еще раз высказались в пользу такого раскола. Нам не приходится раскаиваться. Итальянская Коммунистическая партия, правда, не привела рабочего класса к победе, она не могла сделать этого,— она была слишком слаба, и момент был уже упущен. Наша юная Коммунистическая партия не могла совершить этого, но она все же спасла честь итальянского рабочего класса и знамя революции в Италии (громкие аплодисменты). Мы обязаны это признать.

Что же сделали реформисты из партии и из профсоюзов? Что касается партии, то достаточно привести цифры. Я уже говорил вам, что Социалистическая партия в 1920 году насчитывала 216 тысяч членов, тираж «Аванти» в 1919 и 1920 г.г. составлял 400.000 экземпляров, при чем он не мог быть увеличен только из-за технических затруднений. «Аванти» в то время была не только рабочей газетой, но народной газетой для всей Италии. В то время газета переживала самый блестящий период своего существования. Она была образцовой революционной газетой, газетой, напоминавшей лучшие времена французской революции. Что сделали из нее реформисты? Вы знаете, товарищи, что Итальянская Социалистическая партия ослаблена до последней степени. Серрати в 1920 году, когда мы предлагали ему отделиться от реформистов, заявлял, что нужно дождаться того момента, когда массы поймут этот шаг.

Что ж, товарищи, достаточно привести одну единственную цифру. В Ливорно за Серрати голосовало около 100.000 человек, за коммунистов — 58.000, за реформистов — 14.000. В Риме несколько недель тому назад реформисты и максималисты имели почти одинаковое количество членов — приблизительно по 25.000. Итак, число реформистов почти удвоилось в то время, как общее число членов партии уменьшилось в четыре раза. Итак, эта объединительная политика привела к тому, что реформисты, которые во время Ливорнского съезда являлись ничтожной величиной, превратились в действительно крупную силу. Утверждение, будто в 1920 году раскол был бы непонятен, а в 1922 году он был правильно понят, является простым софизмом. Массы гораздо легче осуществили бы раскол в 1920 году, чем в 1922, и партия не погибла бы.

Итак, вот что сделали с партией реформисты. Считалось, что чем больше членов, тем лучше, хотели, как тогда говорили, сохранить старое гордое здание партии и довели дело до того, что это здание развалилось, и при этом половина членов перебежала в лагерь реформистов. Предали не только револю-

367 цию, но и партию, если вообще можно противопоставлять партию революции. Есть люди, которые делают это. Социал-демократия тоже заявляла, что она готова была бороться против войны в 1914 году, но она не хотела терять превосходных профсоюзов, превосходных масс, которые она объединила с таким трудом.

Итак, товарищи, в Италии погиб не только рабочий класс, но и партия, ибо партия является руководящей частью рабочего класса; когда гибнет рабочий класс, гибнет и партия.

Что сделали реформисты с профсоюзами? Единство для профсоюзов так же необходимо, как хлеб насущный. Мы стоим за единство профсоюзов и за величайшую осторожность в этой области. Но теперь выяснилось, как тяжко история карает нас, когда мы слишком долго оставляем руководство профсоюзами в руках реформистов. Профсоюзы, которые в 1920 году имели более 2¹/₄ миллионов членов, сейчас едва насчитывают полмиллиона. И мы должны ясно понять, что если мы сейчас не вырвем профсоюзы из рук д'Арагона, он целиком предаст их Муссолини, он грубейшим образом будет подыгрываться к буржуазии. Я расскажу вам, товарищи, о маленькой дискуссии, происшедшей недавно в итальянском парламенте.

Муссолини, как вы знаете, произнес в парламенте программную речь, очень интересную в некоторых отношениях. Например, он говорил:

«Поменьше пустой болтовни, господа! 52 оратора записались по вопросу о моей декларации. Это слишком много».

Муссолини так закончил свою речь:

«Да подержит меня господь бог при осуществлении моей трудной задачи, вплоть до победного окончания ее».

Муссолини, как видите, уже подружился с господом богом. Уже такова профессия: буржуазная диктатура должна быть дружна с господом богом.

Но интересно, что Турати, с своей стороны, готов подружиться с Муссолини. Я познакомлю вас с дуэтом, который Муссолини и Турати пропели в парламенте.

Турати говорит, что он был против похода фашистов на Рим и заявляет, что поведение Муссолини в парламенте является своего рода продолжением этого похода, или, как он выражается:

«Это, по существу, поход на Рим, который совершается в безукоризненных рединготах».

Муссолини прерывает его:

— «Не в рединготах, а в черных рубахах». Турати продолжает:

«Это значит,— мне нечего доказывать этого с документом в руках,— что, по мнению правительства, итальянский парла-

368 мент даже после вотума доверия политически перестанет существовать». И он продолжает: «Итальянский парламент, избранный итальянцами, перестал существовать. Мы не отрицаем права на революцию, мы являемся и хотим остаться революционной партией».

В отчете в этом месте примечание: «Иронические улыбки среди фашистов». Я отлично представляю себе, как фашисты иронически улыбались, когда Турати заявил, что его партия является революционной партией.

Турати говорит: «мы не отрицаем права фашистов на революцию, но мы утверждаем, что ваш захват власти не носил революционного характера...»

Муссолини говорит: «Вы скоро убедитесь в этом».

Турати продолжает: «...и мы отрицаем, что вы действовали согласно логике»...

Итак, Турати находит, что Муссолини не был вполне последовательным.

... «Будь то логике революции, будь то логике восстания, ибо существует логика революции. Вы не сдержали обещания прогнать половину политически господствующего класса».

Муссолини еще не сдержал этого маленького обещания. Муссолини говорит: «Я сдержу это обещание».

Турати в качестве социалиста и патриота одобряет направление внешней политики Муссолини, несмотря на ее националистическую фразеологию, но он не согласен с суждением Муссолини о восстановлении внутреннего мира. По его мнению, конфликты будут еще продолжаться.

Муссолини говорит: «за две недели было лишь четыре убитых. Вспомните о прошлом».

Турати продолжает: «финансовая и экономическая политика правительства идет по той же линии, которая недавно была намечена Всеобщим Союзом Промышленности.

...Муссолини для осуществления своей программы выдвинул свой демагогический арсенал: национальные профсоюзы. «Демократия победит неизбежно. Пролетариату нечего бояться. Демократия — это сама история».

Муссолини доставляет себе удовольствие заметить: «История не следует по заранее проложенным рельсам».

Вот диалог между Муссолини и Турати. Но вы позволите мне познакомить вас также с дуэтом Муссолини и д'Арагона по вопросу о профсоюзах.

Д'Арагона начинает с заявления, что его голос не является голосом члена политической партии, а выразителем профессионального движения.

Я должен сделать краткое пояснение по этому вопросу. Я уже сообщил вам, что в 1922 году был заключен договор между профсоюзами и партией. Этот договор, этот ценный

369 документ, который тов. Серрати всегда носил в своем левом кармане, благодаря которому он чувствовал себя обеспеченным от всякого предательства со стороны реформистов, теперь торжественно уничтожен. После раскола в Риме вожди профсоюзов заявили, что договора больше не существует.

Еще одно интересное явление. Д’Арагона немедленно облачился в мантию независимости, нейтралитета профессионального движения. Он заявил: «политика нас не касается, мы нейтральны, мы независимы, мы не хотим заниматься политикой». Это очень интересное явление. Д’Арагона является одним из основателей новой социал-демократической партии, в которую он втянул целый ряд рабочих, благодаря тому, что он имел в своих руках профсоюзы. Вы видите, насколько груба порой бывает карточная игра реформистов.

Одним духом, во мгновение ока, ровно в полдень он основывает реформистскую партию с явно сотрудничeской программой, а в час дня он заявляет: Я, как профессионалист, нейтрален, мои профсоюзы независимы и не занимаются политикой. Вот насколько груб обман. И все же многие рабочие еще настолько неопытны, что иногда поддаются даже такому грубому обману.

Интересным доказательством слабости реформистской партии является то обстоятельство, что д’Арагона не решается открыто объявлять свои профсоюзы реформистскими, но заставляет их выступать под флагом независимости профессионального движения.

Итак, д’Арагона заявляет, что он выступает не как член партии, а как независимый синдикалист. И он говорит:

«Я прошу правительство, т.-е. сидящего здесь Муссолини, в своем ответе палате сообщить с возможной ясностью и точностью, каковы его намерения по отношению к рабочему классу и профессиональному движению».

Муссолини говорит: «отлично». Д’Арагона продолжает: «мы хотим профессионального движения в рамках законности. Это мое старое воззрение. Впрочем, вся история показывает, что Конфедерация Труда никогда не была ответственна за какое-либо нелегальное выступление».

Так он крестится, возвратившись на Муссолини.

«Я всегда считал, что гораздо легче предлагать рабочему классу увеличение заработной платы на 4 сольдо в день и сокращение на час рабочего дня, чем воспитывать его и развивать его самосознание».

Это он говорит господину Муссолини о рабочем классе. Этот человек решается так нахально и бесцеремонно обращаться с рабочим классом.

370 Далее он говорит: «я спрашиваю правительство, имеет ли право на существование движение, стремящееся защитить рабочий класс?».

Муссолини встает и заявляет: «да, такое движение имеет право на существование».

Все это буквально написано в отчете.

Д'Арагона продолжает: «Если верно то, что нам сообщалось с различных сторон, то, повидимому, правительство имеет намерение признавать только те профсоюзы, которые отказываются от сношений с профсоюзами других стран».

Речь идет об Амстердамском Интернационале. Д'Арагона, как вы знаете, решительный интернационалист.

Между прочим: д'Арагона основал здесь, в Москве, вместе с нами Профинтерн. На первом заседании, на котором был основан Профинтерн, д'Арагона подписал протокол от имени итальянских рабочих.

Если хотите, вы можете посмотреть его подпись в нашем революционном музее. Итак, этот господин говорит теперь Муссолини по вопросу об Интернационале: «Мы являемся участниками международного движения; точно так же, как белые профсоюзы и сами промышленники. Мы хотим остаться в Интернационале и не думаем, что благодаря этому становимся в противоречие с нашей страной. Как же иначе мы, итальянцы, могли бы защищать интересы наших соотечественников, эмигрирующих за границу? Итак, хотите знать, почему д'Арагона принадлежит к Интернационалу? — Потому, что он желает защищать интересы итальянцев, эмигрирующих за границу!

«Я слышал, что большая часть наших рабочих вынуждена эмигрировать за границу. Я надеюсь, что это удастся. Но, во всяком случае, мы должны заботиться о том, чтобы наши рабочие не были поставлены в худшие условия заграничным профессиональным движением. Мы и здесь должны поддерживать достоинство Италии. Мы хотим, чтобы нищета нашей эмиграции не была больше притчей у иностранцев. Я был в эмиграции, вы тоже (Муссолини кивает головой), и вы знаете, что все то, что подымает достоинство эмигранта, защищает достоинство его отечества».

Как видите, «достоинство» д'Арагоны и «достоинство» Амстердама вполне равноценные вещи, и я могу порадоваться за амстердамцев, что они имеют столь достойного представителя в Италии. Я думаю, Муссолини, кивая головой, согласится, чтобы д'Арагона спокойно оставался в Амстердаме.

Господин д'Арагона не может обойтись без того, чтобы не окончить своей речи замаскированным призывом к погрому против коммунистов. Он заканчивает свой дуэт следующими словами:

371 «Мы протестуем против всякой формы насилия, идет ли оно с этих скамей — д'Арагона указывает на крайнюю левую — или справа, так как мы думаем, что даже победоносное насилие всегда влечет за собой большую опасность».

Эта песня нам хорошо знакома. Насилие Муссолини — факт, а господин д'Арагона доносит Муссолини на кучку коммунистов, сидящих на левых скамьях парламента. Он совершенно ясно говорит, что их необходимо уничтожить.

Товарищи, таково положение итальянских профсоюзов. Вы видите, что товарищу Серрати невполне удалось сохранить профсоюзы для рабочего класса при помощи того золотого документа, который он носил в кармане. Этот документ не помешал тому, что профсоюзы сейчас стали орудием в руках нашего злейшего врага. У меня в руках последняя резолюция руководителей Конфедерации Труда, в которой говорится, что Конгресс профсоюзов не состоится. Было решено, что этот Конгресс профсоюзов, созыва которого требуют коммунисты и социалисты, откладывается на неопределенный срок. Д'Арагона в своей резолюции заявил даже, что Конгресс будет созван в «эпоху», которую еще нужно будет установить. Итак, прежде должна наступить новая эпоха. Д'Арагона доказал, что он действительно мыслит только эпохами. Во время войны он в течение семи лет не созывал Конгресса профсоюзов, несмотря на то, что мы настаивали на этом. А теперь он говорит, что созовет Конгресс лишь по пришествии новой эпохи. Это значит, что д'Арагона, несмотря на то, что большинство против него, сейчас просто-на-просто продает профсоюзы буржуазии, желает прямо отдать их в ее руки. Это доказано. Таково положение профсоюзов в Италии. Они превращены в развалины. То, что еще осталось от них, отдано во власть господина д'Арагона. Конгресс невозможен, или же он будет созван лишь в новую эпоху. То, что осталось еще в профсоюзах, д'Арагона в любой момент может продать Муссолини, если нам не удастся оказать ему теперь серьезного сопротивления. Вот результат двух лет унитаризма.

Стремились к единству, хотели сохранить крупную партию, единое рабочее движение, крупное и солидное объединенное движение, а сейчас все превращено в развалины: рабочая масса предана и продана. Д'Арагона поставил вопрос о самопожертвовании. Он сказал: «Я за вас, но я не хочу, чтобы лилась кровь рабочих. Поэтому я стою за эволюционное развитие». Но мы не видели эволюции, зато жертва налицо. Тысячи и десятки тысяч уже пали в борьбе, и итальянский пролетариат сейчас лишь приступает к новому собиранию сил и к новой борьбе. Таково положение.

Коренная ошибка, раз сделанная вождем партии в революционную эпоху, с естественной необходимостью влечет за

372 собой целый ряд дальнейших заблуждений и в конце концов с естественной необходимостью приводит к катастрофе партии и всего движения нашего рабочего класса. Так случилось в Италии, и поэтому эта страна, ближе всего стоявшая к революции, дает нам самую яркую иллюстрацию к общим вопросам тактики Коммунистического Интернационала, оценки центризма и т. д. Мы пытались сделать из этого выводы в первой части нашей резолюции. Эти выводы вкратце таковы:

Реформизм — наш главный враг. Центризм угрожает жизни пролетарской партии. Вот второй урок. Эти два урока являются самым значительным, что нам дала итальянская глава общей трагедии нашего времени. И мы должны усвоить эти уроки на нашем Конгрессе. Эта глава ни в коем случае не должна исчезнуть из нашей памяти. В грядущем десятилетии, в котором мы должны будем пережить новые поражения, наиболее содержательной и значительной главой явится итальянская. Дело не в вине того или иного вождя, хотя само собой разумеется, что история нашего рабочего движения когда-нибудь оценит все наши ошибки и все хорошее, что было сделано отдельными личностями для движения. Теперь дело идет о более важном. О том, чтобы усвоить уроки классовой борьбы и гражданской войны в Италии. В тот момент, когда масса рабочего класса рвется в бой, мы не смеем подходить к ней с плоской идеей единства во что бы то ни стало, или с лозунгом объединения социал-демократов с коммунистами, или союза с реформистами, мы должны самоотверженно стать во главе масс, применяя смелую коммунистическую тактику. Вот, товарищи, как наша комиссия оценивает прошлое.

Прошлое очень важно, но сейчас дело идет о будущем. Что будет дальше? Комиссия единогласно постановила, что сейчас необходимо осуществить скорейшее объединение Итальянской Коммунистической партии с Итальянской Социалистической партией, освободившейся от реформистов. Это единогласное постановление комиссии. Наши друзья из большинства Итальянской Коммунистической партии восставали против этого решения. Я надеюсь, что с этим уже покончено.

Я должен сказать, что понимаю то психологическое сопротивление, которое имеется и должно иметься у наших друзей из большинства Коммунистической партии. За эти месяцы борьба была зачастую слишком ядовитой и не со стороны коммунистов, а со стороны максималистов. Слишком понятен гнев среднего рабочего коммуниста, который говорит себе: да, в 1920 году мы могли завоевать все, но мы все потеряли; теперь мы стоим в начале кровавого, тяжелого пути: у нас вырвали победу из рук! Такое настроение господствует, среди рабочих и оно должно господствовать — это

373 здоровое настроение. Мы понимаем это настроение большинства Итальянской Коммунистической партии.

Но, товарищи, мы не должны поддаваться настроениям, мы должны преодолеть психологию. Мы стоим перед крупным политическим вопросом: годится ли Итальянская Социалистическая партия теперь, после раскола, для присоединения к коммунистам? Может ли быть использовано большинство ее человеческого материала, ее пролетарская часть? Это политический вопрос, и комиссия ответила на него утвердительно, и я лично твердо убежден, что на него необходимо было ответить утвердительно. Мы сказали себе в комиссии, что такой же пример имели в России: во время нашей революции мы организовали партийную неделю, когда почти каждый рабочий, высказавший желание вступить в нашу партию, принимался в нее. К нам пришли десятки тысяч. Когда это было? Это было в то время, когда Деникин стоял перед Москвой, а Юденич перед Петроградом. Это было самое тяжелое время для русских коммунистов. Мы проводили тогда бессонные ночи, каждый день мог принести решающий удар в сердце Коммунистической России. Это был момент, когда все было поставлено на острие ножа. В такой момент, говорили мы, мы можем позволить себе сделать пробу. И мы призвали всех рабочих, всех пролетариев, которые хотели разделить с нами опасность в этот тяжелый, решающий час. Я утверждаю, что в Италии сейчас аналогичное положение. Конечно, не все можно сравнивать: провести параллель можно. Положение в Италии сейчас очень опасно для коммунистов. Сейчас нужно иметь мужество для того, чтобы вступить здесь в Коммунистическую партию. Сейчас для вступления в Коммунистический Интернационал необходима смелость, личная честность. Сейчас дело идет о жизни и смерти, сейчас можно сделать опыт. Муссолини, правда, заявляет, что до сих пор было только четыре убитых, но мы знаем, что мы стоим лишь в начале этого муссолинского периода. Сейчас такое время, что мы должны попытаться пойти вместе с теми, которые, наконец, оттолкнули от себя реформистов и хотят вступить в Коммунистический Интернационал. Конечно, Итальянская Социалистическая партия упустила многое. Она не создала организации она обнаружила относительную слабость даже сейчас в первые дни режима Муссолини. Но все же видно, что социалисты кое-чему научились. Вот воззвание Социалистической партии,— я получил его за последние дни. Это воззвание очень важно. Товарищи предлагают в нем ряд мер для подготовки создания нелегальной организации. Они говорят, что заранее необходимо дать всюду директивы руководителям организации, и во всяком случае подготовить для нас работников. Это правильная позиция. Необходимо заявить о создании нелегальной организации, но создать ее в действительности —

374 это уже другой вопрос. Все же хорошо, что социалдемократическая партия поняла эту необходимость. Общее положение в Италии таково, что, по нашему мнению, можно спокойно проделать опыт. И это не будет экспериментом в фривольном смысле этого слова, а попыткой действительно объединить то, что должно быть соединено. Это не значит, что Социалистическая партия должна перейти к нам полностью в своем теперешнем виде. Комиссия постановила не принимать, а исключить депутата Велла и всех тех, кто заявил о своей солидарности с ним, и вообще всех тех, которые делают какие-либо оговорки к 21 условию. Велла, о котором говорят, что он лично честный человек — я лично его не знаю — произнес речь на Римском съезде, в которой он заявил, что он против 21 условия и за сохранение старого названия Социалистической партии. Он предложил распустить Коммунистическую партию и включить ее в Социалистическую. Для Велла Коммунистический Интернационал все еще является орудием русского комиссариата иностранных дел. Правда, товарищ Серрати в своей последней статье следующим образом ответил на это утверждение: «Хорошо, допустим, что Интернационал действительно является лишь орудием в руках русского пролетарского государства. Если даже это так, то это все же не так страшно, так как русское государство является пролетарским государством». Но это «допущение» тов. Серрати не соответствует действительности, мы знаем все обстоятельства и знаем, что дело обстоит не так, как сказано у тов. Серрати. Коротко говоря, Велла — не коммунист. Мы должны держать его и его сторонников подальше от объединенной партии. Комиссия это постановила, и я надеюсь, что Конгресс одобрит ее решения.

Конгресс должен единогласно заявить большинству итальянской делегации, что единство абсолютно необходимо и что психологическое сопротивление должно быть преодолено во что бы то ни стало. Мы убеждены, что существование одной единой партии в Италии будет принято рабочими, как новая эра. Простой рабочий подумает: время расколов, поражений, беспомощности, предательства и деморализации миновало. Начинается новая глава; через все поражения, через все жестокие ошибки и через всю нашу беспомощность мы подошли к новому периоду, где речь идет о том, чтобы начать новое собирание всех пролетарских сил. И итальянский рабочий вздохнет свободно, когда увидит, что дробление окончилось и началось собирание всех революционных и пролетарских элементов под знаменем Коммунистического Интернационала. Я не закрываю глаза на то, что в итальянском вопросе мы еще не подошли к концу, находимся только в середине, а, может быть, даже в начале новой главы. Нам предстоят еще тяжелые бои. Непримиримые коммунисты говорят: теперь в 1922 году вы объеди-

375 няете обе части, а в 1923 году на V Конгрессе вам придется произнести по итальянскому вопросу такую же речь, какую тов. Троцкий произнес по французскому вопросу. Вот какие мрачные перспективы нам рисуют. Я отнюдь не утверждаю, что нам не предстоит никаких затруднений. Нам предстоит много трудностей. Коммунистическая партия не создается так просто. Для этого нужно время. Будут еще перегруппировки. Даже о наиболее видных вождях нельзя сказать, куда они в конце концов пойдут. Это определят борьба и время; надеюсь, ближайшее время. Но Коммунистический Интернационал должен сделать все возможное, чтобы дать отдельным вождям, уже не говоря о массах, возможность очутиться вместе с массами. Теперь не время спорить, кто был прав. Дело идет о собирании искренне-коммунистических элементов в рядах одной партии. Были сделаны большие ошибки, получено много ударов. Есть русская поговорка: «За одного битого двух небитых дают». Ну, итальянских максималистов били достаточно. Может быть, эта пословица действительно подойдет к ним.

Затруднения нам предстоят, но я не думаю, что они будут в Италии столь же сильны, как те затруднения, на которые мы натолкнулись на этом Конгрессе во Французской партии. То, что так остро переживается некоторыми течениями во Французской партии, было пережито в Италии в других формах еще до раскола, и сейчас начинается оздоровление. Конечно, еще возможны болезни, но я думаю, что самая серьезная болезнь, болезнь центризма, уже изжита и теперь начинается улучшение. Это в известном смысле обратное развитие того, что происходит в этом году в некоторых частях Французской партии.

Затруднения нам предстоят, и легкомысленно думать, что если мы сейчас постановим объединить партию, то все будет хорошо. Нет, будут еще перегруппировки. Исполком открыто говорит итальянским товарищам: мы будем считать своей обязанностью следить за движением и поддерживать подлинно коммунистические элементы объединенной партии.

Перегруппировки неизбежны. Это показал и германский пример. В Германии рана совсем зажила. Слово «объединенная» партия отмерло уже год тому назад или еще раньше.

В Италии дело, может быть, пойдет не так быстро. Мы будем поддерживать в Италии те элементы, которые действительно хотят быть коммунистами. Мы не будем спрашивать: откуда ты — пришел; из старой партии или из новой, из какого крыла? Мы будем спрашивать только: что ты делаешь сейчас, где ты теперь стоишь, чего ты теперь хочешь, какую линию ты проводишь?

Но мы говорим вам заранее, что затруднения неизбежны, и Коммунистический Интернационал должен видеть положение, как оно есть.

376 Чего мы сейчас требуем от товарищей, какова должна быть теперь тактика партии? Ответ на этот вопрос распадается на шесть пунктов.

Первая задача: мы должны соединенными силами побить реформизм. Эту задачу сейчас легко разрешить, потому что Италия переживает эпоху гражданской войны, и эта задача сейчас ясна для каждого итальянского рабочего.

Если есть страна, где более всего годится единый фронт, то это в настоящее время Италия; каждый рабочий, каждый беспартийный рабочий будет теперь согласен бороться против фашизма.

Таким образом, второй задачей является действительное проведение единого фронта как в экономической, так и в политической области. Итальянская Коммунистическая партия сделала много упущений в этой области, как это уже выяснилось в прениях.

В-третьих, лозунг рабочего правительства. С помощью этого лозунга можно достигнуть в Италии больше, чем где бы то ни было. С каждой неделей режим Муссолини делается все более ненавистным. С каждой неделей перед все более широкими массами возникает вопрос: что дальше? Какое правительство должно сменить правительство Муссолини? Необходимо иметь популярный в народных массах лозунг, который понятен каждому рабочему и каждому крестьянину, а таков именно лозунг рабочего правительства.

В-четвертых, проникновение в фашистские профсоюзы. Это, может быть, звучит несколько странно, но мы должны потребовать этого. Некоторые итальянские товарищи восстают против этого, и, по-моему, они не правы. У меня есть протокол одного из последних заседаний — оно состоялось недели две тому назад — центрального комитета фашистских профсоюзов. Вожди фашистских профсоюзов утверждают, что у них полтора миллиона членов. Я думаю, что это, деликатно выражаясь, сильно преувеличено. Были представлены, между прочим, корпорации торгового флота, земледелия, искусства, театра, промышленно-технические комитеты, далее 46 секретариатов провинциальных профсоюзов. Конечно, господа фашисты попытаются теперь насильно загонять рабочих в свои профсоюзы. Однако, если кому-нибудь нужно доказательство того, что фашизм — действительно мелко-буржуазное явление, то лучшим доказательством этого служит программа их профсоюзов. Я приведу оттуда только самую короткую цитату. Один из вождей фашистских профсоюзов Россони сказал следующее:

«Средним классам всегда приходилось расплачиваться за других, потому что они никогда не могли решиться на то, чтобы ради своих интересов разорить нацию. Средние классы — это мозг нации, класс культуры и таланта. Национальный синдикализм, желая быть синдикализмом луч-

377 ших элементов, строит свои расчеты, прежде всего, на этих средних классах; крестьяне и рабочие участвовали в войне как безличная масса,— средние классы дали кадры наших достойных удивления офицеров.

Нынешнее положение правительства характеризуется тем, что число примкнувших превосходит один миллион.

Мы победили, но революция еще не окончена. Наша революция должна быть завершена, чтобы установить новую национальную гармонию во имя труда, при чем за синдикализмом признано будет его значение. Справедливая прибыль должна быть разделена между предпринимателями и рабочими».

Здесь, товарищи, перед нами раскрыта идеология этого фашистского синдикализма. Это мелко-буржуазная идеология, которая в сущности не так далека от социал-демократии, как это иногда думают. Идеология в основе та же самая, только выражена в другой форме. Можно было бы сказать, что это социал-демократия типа Носке в итальянской обстановке. Можно было бы смело выставить и защищать этот тезис. Современный итальянский фашизм не так далек от социал-демократии Носке. Это в основе то же самое. В основе лежит та же идеология «лучших элементов» нации, которая установит гармонию интересов в работе.

Спрашивается, должны ли мы оставаться вдали от этих профсоюзов? Ни в коем случае. Мы должны иметь смелость выдвинуть прямой лозунг: проникайте в фашистские профсоюзы! Там, согласен, не полтора миллиона членов, а возможно с полмиллиона, но теперь после того, как правительственный аппарат остался в руках фашистов, число членов будет расти. Мы должны проникать в эти профсоюзы, точно так же, как в фашистские кооперативы. Кто входит в них настоящим коммунистом, тот и после этого останется коммунистом. Мы должны входить в эти организации, чтобы овладеть большинством рабочего класса. Создалось в высшей степени своеобразное положение. Наша Конфедерация труда может завтра же быть совершенно разбита. Наши профсоюзы, даже и сохранившись до сих пор, в настоящее время бессильны. В фашистских профсоюзах много чиновников, но есть также и рабочие, а главным образом сельские рабочие и бедные крестьяне, которых Муссолини сумел привлечь на свою сторону своей социальной демагогией. Если мы хотим быть массовой партией, мы должны проникнуть в эти профсоюзы, мы должны создавать свои ячейки. Если мы этого не сделаем, то не сумеем в нужный момент выступить, как массовая партия. Поэтому я думаю, что придется выставить этот лозунг, хотя он и неприятен. Мы, русские большевики, тоже приняли участие в так называемых зубатовских профсоюзах и в различных других профсоюзах, основанных царскими те-

378 нералами. Мы посылали туда наших лучших рабочих, чтобы они действовали там в нашем духе. Для этого, само собой разумеется, нужна сознательная, хорошо организованная, крепко сплоченная Коммунистическая партия. Мы должны предлагать этим фашистским профсоюзам единый фронт в различных ситуациях. Нам нечего бояться этого, и я думаю, что лучше всего приступить к этому от имени Конгресса.

В-пятых: мы должны суметь стать передовым отрядом в борьбе против фашизма. Наша Коммунистическая партия сделала в этой области грубые ошибки. Она оказалась не на высоте положения в вопросе об arditi del popolo. Мы были слишком слабы, чтобы сделать arditi del popolo, эту организацию, состоявшую из демобилизованных солдат и офицеров, из революционных солдат, но также из несознательных элементов — ударным отрядом против фашизма. Наша Коммунистическая партия совершила доктринерскую ошибку — доктринерство вообще главная ошибка Коммунистических партий,— игнорируя движение arditi del popolo. Наши итальянские друзья смотрели на них сверху вниз. Они говорили: это — не коммунисты, значит, нам до них нет дела. Это была большая ошибка со стороны коммунистов. Если мы будем и теперь повторять: у нас есть Коммунистическая партия, а эти люди нам больше не нужны, то это будет ошибка, к которой я уже в комиссии применил одно выражение Ленина. Ленин сказал: «У нас есть коммунисты, которые думают, что они все знают и все могут. По-русски это называется комчванство». Коммунист все может и все знает. Этим недугом комчванства страдают многие итальянские товарищи. Это особенно проявилось в отношении к arditi del popolo. Итальянские товарищи говорили: «неужели мы пойдем вместе с этими несознательными элементами, неужели можно предпринять что-нибудь вместе с ними! Они не прочитали даже третьего тома капитала Маркса». Это верно. Они, может быть, еще и первого тома не видали, а не только не прочли. Но все же эти люди готовы были ныне бороться против фашизма. Прежде всего необходимо объединить в Италии все рабочие элементы, готовые бороться против фашизма, каковы бы эти элементы ни были: будь то рабочие, крестьяне или темные солдаты. Мы должны собирать все элементы вокруг нашего знамени; это не значит принимать их в нашу партию. Партия должна остаться партией рабочего авангарда. Но мы должны уметь вести за собой массы. Противофашистский лозунг, который пока еще звучит несколько слабо, с каждым днем будет раздаваться все громче и громче, пока, наконец, не прогремит кличем борьбы с господствующим классом. Мы должны уметь стать во главе этого усиливающегося движения против фашизма и быть действительно передовым отрядом пролетариев революции. Таков 5-й пункт.

379 6-й пункт — единство. Объединенная Коммунистическая партия Италии, как ее постановила создать комиссия, будет символом для всего рабочего класса, откроет новую эпоху, усилит сознательность наших рабочих. Они теперь упали духом. После всех испытанных ими поражений и ударов, после раскола и расщепления, само собой разумеется, часть рабочих падает духом, но объединение придаст массам новую бодрость. Объединение побудит рабочие массы к действительной борьбе против реформистов и фашистов. Объединение безусловно необходимо и должно быть осуществлено.

Вот что мы вам предлагаем. В книге истории ошибка итальянского рабочего класса написана, как я уже сказал, кровью сердца итальянских рабочих. Конечно, нельзя хладнокровно пройти мимо всех этих так называемых ошибок — это очень эвфемистическое выражение для того, что произошло в Италии; но что было — то было. Мы должны теперь подумать о будущем. И мы надеемся, что тяжелое поражение и ужасная участь, постигшие нас в Италии, поведут к тому, что наша партия перевернет, наконец, эту страницу своей истории и, когда настанет час, использует, по крайней мере, уроки прошлого. Ни в одной стране реформисты и II Интернационал не водили нас в такой степени за нос, как в Италии; поэтому, я надеюсь, что нигде не накопилось столько ненависти к реформистам, как в Италии. Я надеюсь, мы доживем до того, что, когда пробьет час революции, мы напомним долгобородому господину д'Арагона и другим господам реформистам о тех бессонных ночах, в течение которых они дискуссировали по поводу движения захвата фабрик; мы напомним им диалог с Муссолини, напомним все предательства, которые они совершили по отношению к итальянскому рабочему классу. Итальянский рабочий класс никогда этого не забудет и воздаст им по заслугам. Я верю, товарищи, что этот момент наступит и что он уже недалек.

Наши товарищи должны использовать в этой борьбе стремление рабочих масс к единству. Мы должны вести эту борьбу против фашистов сообща. Фашистское господство скоро придет к концу; за это время господства фашизма каждый партийный лидер должен проявить себя с лучшей стороны и показать, на что он способен, насколько он в глубине души предан нашему делу. Мы, русские, говорим: «чем ночь темней, тем ярче звезды». Чем темнее ночь фашизма в Италии, тем больше света внесет в будущее деятельность коммунистов. Если каждый вождь выполнит свой долг, то итальянские рабочие массы через все испытания, через все несчастья, через все поражения все же придут к победе. (Бурные аплодисменты).

380

2. Заявление большинства итальянской делегации.​

(т. Бордига).

В малой и большой итальянских комиссиях большинство итальянской делегации изложило свой взгляд на слияние Коммунистической и Социалистической партий Италии.

Большинство Итальянской Коммунистической партии в своем взгляде на общее положение и на взаимоотношения с Социалистической партией Италии остается верным позиции, усвоенной Компартией со времени ее возникновения в Ливорно; партия всегда мыслила привлечение итальянских масс на сторону Коминтерна и революции, как процесс ассимилирования Итальянской Коммунистической партией отдельных рабочих, выходящих из других партийных организаций; такой взгляд логически исключал возможность какого бы то ни было слияния, даже и после Римского съезда Социалистической партии.

Коминтерн иначе взглянул на дело; резолюция, единогласно принятая всеми входящими в состав Комиссии делегациями, свидетельствует о том, что IV Конгресс — за слияние.

Большинство Итальянской делегации после обсуждения Итальянского вопроса приняло участие в прениях о практических гарантиях, которыми надлежит обставить объединение, и внесло свои предложения, которые, после выработки и принятия комиссией резолюции нет смысла здесь повторять.

Ввиду того, что позиция Коминтерна вполне определилась, голосование Конгресса не имеет уже значения теоретического выявления мнений — таковое носило исчерпывающий характер в комиссиях; это голосование является политическим актом: на основании его будут судить, насколько честно собирается Итальянская Компартия проводить в жизнь резолюции Коминтерна после торжественно принятого на себя обязательства — руководиться во всей работе и политике директивами IV Конгресса, без спора и колебаний.

Желая доказать на деле свою дисциплинированность, большинство Итальянской делегации ограничит этим заявлением свое участие в прениях, будет голосовать за резолюцию, предлагаемую комиссией, и заявляет, что им будет сделано все возможное для проведения этой резолюции в жизнь.

3. Заявление Серрати.​

Делегация Итальянской Социалистической партии, ознакомившись с предложениями, внесенными комиссией по Итальянскому вопросу и обсудив их, заявляет:

381 1) Последний Римский съезд Соц. Партии Италии, исключив реформистов и всех явных и скрытых сторонников сотрудничества с буржуазией, единогласно постановил присоединиться к III Интернационалу. 2) Это присоединение предполагает безоговорочное принятие 21 пункта и наличие несомненной воли к слиянию с компартией для образования единой секции Интернационала. 3) Мы принимаем предложение Конгресса о немедленном слиянии на общих условиях, установленных Комиссией по Итальянскому вопросу, и тотчас же приступаем к работе, чтобы уже здесь выработать подробные условия слияния, каковые и осуществить в Италии. 4) Все же, так как мы обладаем мандатом «ад референдум» и должны информировать о своей работе Центральный Комитет партии, мы просим разрешения послать часть делегации в Италию для получения от Центрального Комитета одобрения решений, принятых здесь нами лично, и одновременно разрешения продолжать и закончить выработку практических организационных условий слияния обеих партий. 5) Просьба эта продиктована единодушным желанием всех товарищей делегатов нашей партии — избежать какой бы то ни было полемики по возвращении в Италию и создать обстановку для беспрепятственной работы по объединению революционного коммунистического движения. Условия момента, в который произошел раскол в Риме,— момента, когда реакция наносит жесточайшие удары итальянскому пролетариату и всему революционному движению, привели к определенному и радикальному отбору в рядах нашей партии. Теперь не время оппортунистов и карьеристов. С нами остались лишь искренние товарищи, всегда решительно шедшие нога в ногу с левой; оппортунисты — в Италии, как и во всех прочих странах,— отошли вправо. Этот факт служит залогом искренности нашего присоединения и гарантией нашей твердой воли — работать изо всех сил с полным соблюдением дисциплины для осуществления программы и тактики Коминтерна. Мы желаем, чтобы прошлая полемика, память о которой должна служить примером и уроком на будущее, никем не была использована для внесения раздора и вражды в ряды тех, кто жаждет единства всех подлинных коммунистов для обороны пролетариата против реакции и для торжества социальной революции.

382

XIII. Чехо-Словацкий вопрос​

1. Доклад тов. Радека​

Товарищи, комиссия, занимавшаяся чехо-словацким вопросом, предлагает вам единогласно принятую резолюцию. Это в высшей степени важно, ибо вы знаете, что конфликт внутри Чехо-словацкой партии в известной мере понимался, как принципиальный конфликт между левым и правым крылом. В нашей комиссии участвовали товарищи, которые во многих вопросах принципиально не были согласны с Исполкомом и, так сказать, были причислены к левому крылу. Тем не менее резолюция была принята единогласно.

Сущность конфликта в Чехо-словацкой партии менее известна Коминтерну, нежели аналогичные конфликты в других партиях, ибо конфликт этот прорвался наружу лишь в течение последних месяцев. Тем не менее у него имеется длинная история. В кратких словах эта история заключается в следующем: Чехо-словацкая Коммунистическая партия образовалась путем эволюции большинства старой социал-демократической партии в сторону коммунизма. В процессе этой эволюции товарищи, являвшиеся ее политическими и духовными застрельщиками, занимали в известные моменты этой эволюции сдержанную позицию в организационном отношении. Так, например, тов. Шмераль, игравший выдающуюся роль в борьбе Чехо-словацкой партии с самого начала ее существования,— тов. Шмераль в конце 1920 года, когда вопрос об организованной партии уже назрел, стал на точку зрения, что момент для этого еще не наступил. В связи с тогдашними распрями по поводу момента образования Коммунистической партии в известных кругах партии создалась атмосфера недоверия. Эти распри, возникшие с самого начала образования Чешской Коммунистической партии, известны нам еще по III Конгрессу. С остатками этого недоверия мы сталкиваемся в конфликте, переживаемом Чехо-словацкой партией.

Как и все наши крупные массовые партии, Чехо-словацкая Коммунистическая партия пока дошла только до практического коммунизма. Ведь, у нас нет ни одной массовой партии,

383 которая родилась бы сразу, и которая во всей своей практической деятельности выступала, как однородная Коммунистическая партия. То же самое можно сказать и о Чехо-словацкой Коммунистической партии. Последняя существует лишь очень недавно, и возникла она путем союза целого ряда национальных коммунистических организаций. Ее политическая централизация еще очень примитивна и не соответствует боевым задачам партии. Партия страдает целым рядом недостатков. На июльском расширенном пленуме мы совместно с представителями теперешней оппозиции и с представителями Центрального Комитета тщательно рассмотрели эти недостатки. Они заключались в том, что партия недостаточно упрочила свои ячейки в профсоюзах и что вследствие этого ей часто приходилось в борьбе с амстердамцами предоставлять события их собственному течению. Далее эти недостатки заключались в том, что парламентская фракция Чехо-словацкой партии не заняла в парламенте достаточно определенной демонстративно-агитационной позиции. Депутаты Коммунистической партии еще недостаточно умели связывать свою деятельность в парламенте с деятельностью всей партии в стране. Возьмем, например, такой вопрос как нашу агитацию среди солдат. Этот вопрос вызвал в чехо-словацкой буржуазной печати немало шума, и Чехо-словацкое правительство старается представить дело так, как будто здесь, в Москве, куются грозные заговоры против Масарика и его республики. В Чехо-Словакии солдаты пользуются избирательным правом. Следовательно, они, на основании конституции, имеют возможность принимать участие в политической жизни. Ввиду этого мы сказали партии:

Вы обязаны использовать предоставляемые конституцией права, дабы уяснить чехо-словацким солдатам, не только во имя чего идет борьба в Чехо-Словакии, но и насколько они, как рабочие и крестьяне, стоят рядом с трудовым народом. И если чехо-словацкая буржуазия сочтет нужным в этом вопросе перейти в атаку против нашей партии, то мы ей скажем: эта атака в первую очередь будет направлена против политических прав солдат,— и тогда мы посмотрим, рискнет ли чехо-словацкая буржуазия пойти на эту атаку. До сих пор партия слишком мало сделала на этом поприще. И вследствие этого она не сумела теперь, когда безработица с каждым днем возрастает, установить немедленную и твердую связь с безработными, бороться за их интересы в парламенте и в профсоюзах и привлечь рабочих к совместной борьбе с безработными. Эти слабости и недостатки партии усилили скептицизм группы старых испытанных партийных товарищей. Если бы эти товарищи ограничились только подчеркиванием этих недостатков, признанных Центральным Комитетом партии и Коммунистическим Интернационалом, если бы они ограни-

384 чились оказанием практического содействия к преодолению этих недостатков, то против такой критики, против такой положительной работы ничего нельзя было бы возразить. Она была бы лишь здоровой частью общей работы партии. Но, к сожалению, эти товарищи поддались скептицизму; они поддались настроению, которое они ничем не могут оправдать. В партийных кругах они стали распространять толки, совершенно лишенные всякого основания. Так, товарищи из оппозиции распространяли слух, будто Центральный Комитет партии под руководством тов. Шмераля втихомолку подготовляет коалицию с буржуазией. Для этого достаточно было, чтобы в Мариенбаде состоялось какое-то буржуазное собрание. Правда, тов. Шмераль был в то время вовсе не в Мариенбаде, а в Карлсбаде и при том не на буржуазном собрании, а на партийном. Но — это не важно: Бад остается Бадом, и кто его знает, с кем купался Шмераль (смех) 1).

В партии стали распространяться погубные для ее единства сведения о заигрывании Центрального Комитета с буржуазными партиями. Повторяю, эти сообщения являются чистейшим вздором. В самом деле, допускаете ли вы, чтобы тот самый Шмераль, который за единый фронт и за рабочее правительство, чтобы этот самый Шмераль одновременно с тем вел переговоры о вступлении в существующее правительство. Если бы он даже и был до такой степени безумен, то он, может быть, и вступил бы в правительство, но из Коммунистической партии ему пришлось бы уйти. Во время конфликта достаточно было буржуазным газетам написать, что Шмераль чистит партию от левых элементов, чтобы товарищи из оппозиции немедленно заявили: «вот вам доказательство, что Шмераль действует заодно с буржуазией». Это настроение побудило ценных товарищей судорожно добиваться специального органа для своей фракции. Когда мы являлись оппозицией в старой Чешской социал-демократической партии, у нас был свой орган «Коммунист». Эта газета была нашим динамитом внутри Чешской социал-демократической партии. Она продолжала существовать и в дальнейшем, но только благодаря тому, что ее редактором случайно состоял тов. Стурк. Оппозиция не остановилась даже перед воззванием к уполномоченным, за что она получила от Центрального Комитета предостережение впредь не смущать широкие партийные массы ложными сообщениями. Оппозиция не подчинилась этому постановлению Центрального Комитета. На партийной конференции было установлено, что выдвинутые оппозицией обвинения не соответствуют действительности. Оппозиции было предложено взять их обратно. Но она от этого отказалась, и конференция исключила ее из партии. Исполком не утвер-

385 дил это постановление об исключении оппозиции, чем навлек на себя нападки со стороны чешских товарищей. Нападки мотивировались тем, что поступок Исполкома подрывает партийную дисциплину. Однако, товарищи, в Чешской партии с дисциплиной обстоит очень слабо. Ведь случалось, например, что редактор провинциальной газеты заявлял: «Я уже достаточно здесь послужил». Ему на это возражали: «Останься, нам некем заменить тебя». И тогда этот товарищ заявлял о своем уходе через 3-хмесячный срок, чтобы потом перебраться в Прагу. Степень дисциплинированности в Чехословацкой партии можно иллюстрировать также тем, что редакция печатает статьи, не выражающие мнения партии, и тем не менее никем не подписанные; редакция просто-на-просто заявляет: мы — святой дух, мы ведем автономную политику.

Такому отношению к дисциплине необходимо положить конец; в нем сказывается наследие старой социал-демократии. Но ввиду того, что оно так долго терпелось, мы никак не могли понять, почему на этот раз товарища Стурка и других товарищей без дальнейших разговоров исключают из партии. Нам думалось, что можно было дождаться Конгресса и здесь совместно с нами повести с товарищами из чешской оппозиции серьезный разговор.

Но это не единственные причины, побудившие нас к такому решению. Всегда, когда образовывается оппозиция, она концентрирует вокруг себя элементы, за которые нельзя поручиться, что они долго останутся в партии. Однако, здесь имеются и старые чешские товарищи, которых мы хотим удержать в партии, не потому, что мы о них лучшего мнения, а исключительно потому, что мы твердо верим в их пролетарскую душу и потому, что они могут стать хорошими товарищами, коль скоро будут рассеяны их великие сомнения.

В комиссии мы честно старались тщательно рассмотреть все эти вопросы. Против тов. Шмераля были выдвинуты обвинения, которых мы не могли признать, к которым мы не могли присоединиться. Но тем не менее мы пришли к выводу, что исключение из партии товарищей, виновных в этих неверных слухах, не может быть утверждено. Однако, раз товарищи совершили грубое нарушение дисциплины и раз мы заинтересованы в том, чтобы чешские товарищи поняли, насколько дисциплина является необходимой для боевой партии,— мы считаем, что эти товарищи, хотя и не подлежат исключению из партии, все же должны быть смещены со своих постов впредь до ближайшего конгресса Чешской партии. Если они после Всемирного Конгресса докажут, что они серьезно намерены работать в партии, то ничто не помешает чешским товарищам выбрать их заново. Но, товарищи, я хочу сказать здесь несколько слов, к которым я просил бы товарищей

386 отнестись как можно внимательнее. В комиссии, например, мы, бывало, ясно доказывали всю смехотворность того или иного обвинения. А десять минут спустя товарищи, засовывая руки в карман, заявляли,— что здесь, мол, установлена справедливость этих обвинений. Товарищи возвели против Центрального Комитета обвинения в том, что он будто бы желает связать партию с буржуазией. Мы установили, что на самом деле ничего подобного не происходило, что Чешская партия является хорошей пролетарской партией. А потом товарищи вдруг заявляют: ведь вы подтверждаете, что мы были правы. Я обращаюсь особо к т.т. Болену и Стурку: если вы вздумаете продолжать в таком направлении, то Интернационал не в состоянии будет удержать партию за локоть, когда она захочет защищаться. Необходимо положить конец этому, ничем не оправдываемому, выливанию помоев на партию. Если вы в партии замечаете что-нибудь дурное, то боритесь, обращайтесь к Интернационалу. Но партия должна быть спокойна за то, что во главе ее стоят не изменники, не перебежчики, а товарищи, которые выросли на партийной работе и к которым партийные товарищи могут питать доверие. Если вы захотите выдать товарищей Шмераля, Крейбиха и др. за предателей, то мы их уже слишком давно знаем, чтобы принять ваши обвинения на веру. Мы указываем на недостатки, которыми страдает партия. И за эти недостатки оппозиция не менее ответственна, чем другие части партии. (Возглас с места: «Совершенно правильно!»).

Только дружная братская работа может помочь партии выйти из этого положения. Положение Чехо-словацкой партии гораздо серьезнее, чем положение любой другой партии Интернационала. В Чехо-Словакии имеется 3 миллиона промышленных рабочих и 600.000 безработных, при общей численности населения в 12 миллионов. Среди словаков и немцев царит глубокое недовольство. От страны, в которой имеются такие серьезные данные для национальных и социальных конфликтов, мы можем ожидать самых больших сюрпризов. Я сомневаюсь, чтобы Чехо-словацкая партия уже теперь была подготовлена к этим сюрпризам. Поэтому мы должны приложить все усилия, чтобы партия уже в ближайшее время была в состоянии вести положительную работу, чтобы она могла в случае надобности показать себя хорошей партией уже не только в смысле клеветы и недоверия, одним словом, чтобы партия была в состоянии вести положительную революционную работу.

Мы предлагаем вам принять представленную нами резолюцию. В Комиссии она была единогласно принята, как товарищами, которые, так сказать, хромают больше на левую ногу, так и теми, о которых говорилось, что они иногда ко-

387 сят вправо. Она была принята единогласно,— после долгих прений, после разработки лежавших перед нами больших и малоутешительных материалов. Из всего этого материала нам удалось выяснить, что мы имеем дело с зачатками анархо-синдикалистского течения. Мы не хотим изгнать таковые из партии. Мы хотим изжить его путем положительной борьбы в самой партии. Мы просим вас отказаться от прений и принять резолюцию комиссии (бурные аплодисменты).

2. Заявление оппозиции.​

Тов. Штурц.

Товарищи, мы явились в Москву для того, чтобы от имени оппозиционных рабочих указать на достойные внимания признаки опасности разложения в нашей партии. На наши предостережения не обратили достаточного внимания, и сообщения наши не были в достаточной мере рассмотрены. Поэтому Конгресс разрешает наш партийный кризис путем компромисса, хотя мы и предостерегали от такого решения. Предлагаемая резолюция не устранит опасности, на которую мы своевременно указали. Мы, правда, подчиняемся постановлению большинства Конгресса, но вместе с тем считаем нашим долгом подчеркнуть, что мы являемся представителями широких масс недовольных рабочих, которые, вероятно, не поймут этой резолюции; нелегко будет также удержать их от дальнейших попыток устранить все нездоровые явления в Чехо-Словацкой Коммунистической партии.

388

XIV. Норвежский вопрос​

Доклад т. Бухарина​

Товарищи, как всем известно, Норвежская Рабочая партия переживает довольно тяжелый внутренний кризис, который находит свое выражение в факте существования двух фракций. Обе эти фракции ведут между собою борьбу, а одна из них находится с Интернационалом не в хороших отношениях. По крайней мере, мы имели ряд случаев, свидетельствующих о кризисе отношений между Норвежской Рабочей партией и Исполкомом.

Я начну с общей характеристики обеих норвежских фракций. Существование этих фракций имеет довольно глубокие исторические корни, и для того, чтобы разобраться в этом, необходимо знать историю Норвежской Рабочей партии. Одно течение, располагающее в настоящее время большинством в Норвежской Рабочей партии, может быть охарактеризовано, как течение с отчасти синдикалистскими, отчасти реформистскими тенденциями. Наличие таких тенденций в Норвежской Рабочей партии проявляется в следующих второстепенных тенденциях: прежде всего федерализм. Синдикалистская традиция породила федералистские тенденции. Прежде, когда товарищи, представлявшие эту тенденцию, боролись против социал-демократии,— синдикалистский федерализм служил, так сказать, орудием для разложения старой социал-демократической организации. Тогда существовали, с одной стороны, централизованная социал-демократия и централизованные профсоюзы, с другой — революционная оппозиция, в особенности же — оппозиция в профсоюзах.

Эта оппозиция основывалась на принципе федерализма. Можно даже сказать, что некоторые руководящие товарищи этой профсоюзной оппозиции были учениками американского течения — индустриальных рабочих мира, т.-е. революционного федералистского течения. Они перенесли эту доктрину индустриальных рабочих мира в Норвегию, и нельзя сказать, чтобы она была в то время в принципиальном отношении плоха. Напротив, она была довольно хорошим орудием для разложения старой организации или захвата важных стратегических пунктов в Норвежском профдвижении.

389 Но эти федералистские тенденции продолжают оставаться в силе и в настоящее время, когда большинство принадлежит нашей партии и примкнуло к нашей, т.-е. революционной тенденции, когда социал-демократы уже вполне побеждены и разбиты. Вполне естественно, что в настоящее время эти федералистские принципы играют диаметрально-противоположную роль и являются ошибкой. И эту ошибку совершает направление, принадлежащее к нашей партии.

Вторым признаком этого направления является подчеркивание экономической борьбы и значения профсоюзов вообще. Причину этого легко понять. Большая часть партии возникла из профсоюзной оппозиции. Последняя послужила основой для формирования наших сил, и поэтому вполне понятно, что профсоюзам и теперь приписывают первенствующее значение.

Такова теоретическая точка зрения этих товарищей. Ею же объясняется и специфическая, весьма оригинальная, структура партии. До самого последнего времени и даже еще теперь наша Норвежская братская партия базируется на профсоюзах. Профсоюзы вступили в партию en bloc, и этим объясняется оригинальный факт пребывания некоммунистов в Коммунистической партии. Это можно объяснить всей историей норвежского движения.

Третья отличительная черта этого течения заключается в отделении политики от экономики. Это тоже легко понять с общей точки зрения исторического развития партии. Если приоритет принадлежит экономической борьбе, если первенствующими организациями являются профсоюзы, то теоретически и логически можно, конечно, в большем или меньшем масштабе постулировать, что экономика, так сказать, находится в одном кармане, а политика — в другом.

Такая точка зрения в корне неправильна. Нам всем известно, что политика является лишь сконцентрированным выражением экономики. Факт, однако, тот, что эта ложная тенденция свойственна рассматриваемому мною течению.

Далее, еще четвертый характерный признак этого течения: неспособность к маневрированию. Теоретически ее обосновывают очень революционно звучащими фразами. Говорится, например, что необходимо иметь твердую политическую пролетарскую линию, что незачем итти на компромиссы, что вполне достаточно держаться прямого пути, что нет надобности использовать взаимные трения в рядах буржуазии и т. д.

Все это звучит очень революционно. Но в действительности это можно объяснить следующим образом: интересующее нас течение считает капиталистический строй чем-то застывшим; оно в рамках этого строя отстаивает специфические профессиональные интересы рабочих и совершенно игнорирует другие слои, которые можно было бы использо-

390 вать, как вспомогательные силы в борьбе за разрушение капиталистической системы. Эта оригинальная точка зрения может на поверхностный взгляд показаться очень революционной, в действительности же — основана на довольно реформистском понимании хода истории. Я, конечно, не утверждаю, что эти идеи отчетливо и полностью используются товарищами из рассматриваемого направления, но мое толкование подтверждается анализом всех этих явлений в связи с анализом других вопросов и постановкой других тактических проблем.

Второе течение партии, вторая фракция выросли исторически на почве движения молодежи. Если первое течение базируется на старых профсоюзах, и в особенности — на оппозиции, существовавшей в рамках старых профсоюзов, то второе течение выросло на почве движения молодежи. Движение молодежи сильно развилось в крайне революционном духе, особенно во время войны. Характерной чертой этой тактической ориентации, если противопоставить ее ориентации первой фракции, является гораздо более резкое подчеркивание необходимости политической борьбы. Если первому течению свойственна некоторая апатичность,— то вторая фракция подчеркивает значение политики и завоевания политической власти. Кроме того, эта фракция более ортодоксальна с марксистской точки зрения, больше уделяет внимания марксистскому учению. В парламентской фракции до сих пор ни одно течение не было главенствующим. Но по различным причинам, в особенности же потому, что в Норвегии революционный парламентаризм является чем-то совершенно новым,— это течение совершило на парламентском поприще целый ряд отчасти очень крупных ошибок. Эти ошибки в свое время подверглись резкой критике со стороны Исполкома, и мы не можем их отрицать.

Итак, общее положение партии сводится к следующему: в первой фракции имеются разнородные элементы, одни с синдикалистским уклоном другие — с реформистским; третье же течение в этой первой фракции иногда очень оригинальным образом совмещает реформистскую или клонящуюся к реформизму сущность с синдикалистской оболочкой.

Вторая фракция, в свою очередь, отнюдь не однородна. В ней имеются товарищи, которых можно назвать вполне хорошими марксистами, но имеются также и некоторые оппортунистические элементы. И это объясняется тем, что первое течение сплошь-и-рядом нападает на второе, в сущности с чисто реформистской точки зрения, но в то же время пользуется революционной фразеологией. Итак, довольно трудно определить в нескольких словах весь сложный комплекс различных течений, групп и подгрупп в нашей Норвежской партии. В этом, по моему мнению, заключается вся трудность проблемы. В общем и целом, однако, обе эти фракции со-

391 отверствуют моему описанию. За первой фракцией в настоящий момент числится большинство в партии, и в Центральном Комитете различные тактические и теоретические ошибки в целом ряде случаев нашли конкретное выражение.

Несколько слов об этих конкретных ошибках. Прежде всего — вопрос о федерализме. Этот федерализм резче всего проявился в позиции, занятой партией по отношению к Коммунистическому Интернационалу. Мы следуем по пути все возрастающей централизации. В организационном вопросе наш Конгресс уже вынес постановление в этом духе. Таково мнение почти всех делегаций, почти всех братских партий. Но наша Норвежская партия придерживается совсем другого мнения.

Во время конфликта между Норвежской партией и Исполкомом, центральный орган нашей Норвежской партии выпустил официальное сообщение. Это сообщение должно было выразить точку зрения Центрального Комитета Норвежской партии, оно должно было выяснить отношение национальных секций к Коммунистическому Интернационалу, т.-е. к Международному Объединению. В этой статье содержались очень резкие формулировки, на основании которых мы можем судить о позиции нашей Норвежской партии в вопросе об отношении к Коммунистическому Интернационалу. В связи с конфликтом центральный орган Норвежской Рабочей партии писал буквально следующее:

«Крайне прискорбно, если международная организация вмешивается во внутренние партийные распри, как это сделал в настоящем случае Коммунистический Интернационал».

Что это означает? Это означает, что наша Норвежская партия находит нежелательным, чтобы Исполком Коммунистического Интернационала вмешивался во внутренние дела партии. — Более резкой формулировки вы не придумаете.

Привожу другую цитату из того же заявления норвежского центрального органа:

«Известная фракция попыталась втянуть Исполком во внутренние дела Норвежской партии и этим подорвала авторитет Коминтерна».

Из этих строк можно сделать вывод, что следует жалеть, если какая-нибудь часть партии апеллирует к Интернационалу. Это вполне ясная точка зрения и эту ясную точку зрения можно формулировать следующим образом: Коммунистический Интернационал может выносить различные постановления и Конгресс может основываться на этих постановлениях и т. д., но Коммунистический Интернационал не должен вмешиваться во внутренние дела партии. Это — чистейший федерализм в нашей Коммунистической Международной организации. Мы, разумеется, будем резко протестовать против него.

392 Еще другой случай. — Наша комиссия неоднократно приглашала норвежских товарищей: мы им предлагали целый ряд вопросов. В числе этих вопросов мы особенно определенно поставили некоторым норвежским товарищам вопрос об отношении между Норвежской партией и Коммунистическим Интернационалом. На это нам было выражено сомнение, действительно ли Коммунистический Интернационал имеет право, так сказать, «грубо» вмешиваться во внутренние дела национальных секций.

Далее мы имеем крайне прискорбный случай, который находится в тесной связи с нашим теперешним Конгрессом. Это так называемое дело Транмаэля. Мы уже прежде имели ряд недоразумений и мелких конфликтов между Норвежским Центральным Комитетом и Исполкомом. Ввиду этого, мы просили, чтобы наиболее видный представитель течения, располагающего большинством в Центральном Комитете Норвежской партии, был делегирован на этот Конгресс. Мы трижды обращались к Норвежской партии с этой просьбой. Сперва Зиновьев послал телеграмму, потом Исполком, потом опять Исполком, когда норвежские делегаты уже были здесь. Несмотря на то, что наше желание было выражено совершенно официально от имени Исполкома Коммунистического Интернационала, большинство Центрального Комитета отклонило его, да и товарищ Транмаэль лично отказался приехать на Конгресс. Приводились, конечно, различные причины: технические, внутренне-политические и др. Но это мы отнюдь не склонны признавать нормальным. У нас уже был прецедент, именно — наше отношение к Французской Коммунистической партии. Как вам известно, один из вождей большинства Французской Коммунистической партии, тов. Кашен, в конце концов, все-таки принял участие в Конгрессе. Дело Транмаэля в этом отношении стоит совершенно особняком. Несмотря на все просьбы, письма, предложения и требования со стороны Исполкома делегировать сюда виднейшего представителя партии, эта просьба все же не была уважена. Ввиду этого положение приняло довольно острый характер.

На все это имеются принципиальные причины. Случай этот, конечно, не обусловливается персональной виной т. Транмаэля; он является выражением всей политической атмосферы и всей политической ориентации, которые до сих пор, к сожалению, имели место в большинстве Норвежской партии,— если не в принадлежащих к ней рабочих массах, то во всяком случае в партийных инстанциях. В этом сказывается федералистская традиция, и вся трудность проблемы заключается именно в том, что эта федералистская традиция пустила такие глубокие корни. Но именно поэтому мы должны с величайшим терпением стараться преодолеть этот кризис и устранить эту тактическую и политическую ориентацию. Та же

393 тенденция по отношению к Коммунистическому Интернационалу сказалась в несоблюдении различных его директив, точнее,— в затягивании их исполнения. Это касается, прежде всего, вопроса о партийной организации.

Из всего, что я уже успел сказать, ясно вытекает, что мы должны реорганизовать Норвежскую партию. При существующих условиях мы должны иметь безусловно сплоченную партию, а полная сплоченность невозможна, если в партии будут состоять также и некоммунисты, которые вступили в нее чисто механически, совместно с другими товарищами. Ввиду этого, во время первого выступления тов. Зиновьева в качестве представителя Исполкома Коммунистического Интернационала в Галле, был заключен договор,— конечно, маргариновый,— с представителями Норвежской партии и лично с тов. Транмэлем о реорганизации партии. С тех пор прошло много времени, а реорганизация Норвежской партии подвигается весьма медленно.

До сегодняшнего дня эта задача еще не разрешена. Нам, конечно, возражают, что в Норвегии это дело сопряжено с большими трудностями. Норвежские транспортные средства очень плохи, финансовое положение Норвежской партии тоже плохо, имеются старые традиции и т. д. Мы учитываем все эти трудности, но мы указываем норвежским товарищам на два примера из русской партийной жизни: в России нам тоже пришлось произвести два раза реорганизацию в крупном масштабе: 1) чистку нашей партии и 2) реорганизацию наших профсоюзов, и обе эти задачи мы выполнили в течение немногих месяцев. Мы исключили из партии 170 тысяч членов. Это была громадная работа, мы совершили ее на всем протяжении Советской России и, тем не менее, мы выполнили ее в течение немногих месяцев. Затем реорганизация профсоюзов. Когда мы пришли к так называемому новому курсу, к нашей так называемой новой экономической политике,— мы сразу увидели, что прежнее положение в наших профсоюзах, когда все рабочие, работавшие на заводе, механически зачислялись в профсоюз, при новой экономической политике совершенно невозможно, ибо было ясно, что при новой экономической политике и вызванном ею росте частного производства возникает необходимость уже не механического, а органического объединения рабочих в профсоюзах. Эту громадную организационную работу, которая переводит наши профсоюзы на совершенно новую основу, эту полную реорганизацию всех профсоюзов мы тоже совершили в течение немногих месяцев, а наши профсоюзы насчитывают несколько миллионов членов. У нас тоже транспорт был совершенно расшатан, с финансами обстояло слабо, свирепствовал голод и т. д., и т. д.; все это не помешало нам выполнить эти две реорганизационные работы в сравнительно короткий срок.

394 Ввиду этого мы спрашиваем наших норвежских товарищей: почему они, в свою очередь, не могут ускорить темп своей реорганизации, почему они не могут быстрее выполнить эту работу, необходимость которой никем не оспаривается? В пылу прений мы даже квалифицировали такое поведение норвежских товарищей, как бессознательный саботаж постановления Коммунистического Интернационала. Здесь я не хотел бы пользоваться такими резкими выражениями, но не подлежит сомнению, что это дело слишком затягивается. И ввиду этого мы в нашей резолюции ставим Норвежской Партии требование по возможности двинуть дело партийной реорганизации и закончить его в самый короткий срок.

Затем вопрос о названии партии. Именно, большинство партии, с его синдикалистским оттенком, оттягивает вопрос о перемене названия. Формально уже II Конгресс Коммунистического Интернационала постановил вычеркнуть все «социал-демократическое»; с тех пор мы уже обращались к Норвежской партии с целым рядом писем, но прошло уже около 3 лет, а прежние названия все еще не изменены. Ведь вы слышали, товарищи, как тов. Мейер на этой трибуне заявлял, что вопрос о названии является мелочью. Но как мы смотрим на этот вопрос? У нас уже был ряд прецедентов с этими названиями: напомню об Итальянской партии, о Французской партии или хотя бы недавний случай с Веллой в Итальянской партии. Мы знаем, какое значение имеют эти наименования. Это отлично знают и наши враги. Привожу цитату из органа норвежских правых социал-демократов, из «Arbeider Politikken» от 8 сентября текущего года: «Socialdemokraten» является выражением царящей в Норвежской Коммунистической партии путаницы».

Следовательно, социал-демократы вполне правильно толкуют слово «Socialdemokraten», как выражение путаницы, царящей в нашей Норвежской партии. Ввиду этого комиссия предлагает разрешить в кратчайший срок также и вопрос об изменении названий, ибо мы считаем его не мелочью, а важным политическим вопросом.

Затем я перехожу к довольно крупному тактическому вопросу, касающемуся нашей общей тактики. Как я уже сказал, между обеими фракциями имеется расхождение. Это расхождение можно формулировать следующим образом: первая фракция, фракция большинства, заявляет: мы являемся чисто пролетарской партией; мы должны вести классовую борьбу против всей буржуазии, мы против маневрирования и т. д. Вторая фракция — меньшинство, ее представляет тов. Шефло; она говорит: мы, конечно, должны бороться против всей совокупности капиталистического строя, но мы должны делать различие между отдельными частями буржуазии; мы должны в особенности отличать крупных капиталистов и крупных

395 аграриев от крестьянства и различных слоев. Исполком политически поддержал второе течение,— я тоже буду отстаивать его здесь. Мы формулировали это в нашей резолюции, потому что этот вопрос играет в Норвегии большую роль. Конечно, если признать, что мы должны отстаивать исключительно профессиональные интересы рабочего класса и можем игнорировать другие слои трудового народа, которые можно было бы использовать во время революции, как резерв,— конечно, тогда позиция первого течения вполне оправдывается, но в Норвегии дело обстоит не так. Там уже имеются начатки фашизма. Мы требуем, чтобы наша партия поставила своей целью социалистический переворот общественного строя, т.-е. революцию. Между различными слоями буржуазии имеются острые расхождения: часть крестьянства уже стоит за нас, другая часть — более богатые — находится под влиянием буржуазно-радикальной партии. Нам безусловно необходимо все более расширять наш базис. Это не значит, что мы должны привлечь этих крестьян в нашу партию, но мы должны использовать их в нашем маневрировании и борьбе против всей совокупности капиталистического строя. Мы ни в коем случае не можем удовольствоваться теми слоями, которые уже теперь за нас. Мы должны вести такую политику, чтобы нам удалось внести раскол в Venstre-tiet — в эту радикально-буржуазную и в то же время крестьянскую партию, и привлечь на нашу сторону те части крестьянства, которые стоят за буржуазию. Это наша обязанность. Это не грех против марксизма, а практическое применение марксистского учения к современному положению Норвегии. Этот вопрос играет довольно большую роль. Во время наших прений с норвежскими товарищами в комиссии мы все заметили, что этот вопрос действительно играет в Норвегии серьезную политическую роль. Ввиду этого он должен быть зафиксирован в нашей резолюции.

Но, с другой стороны, мы должны заявить товарищам из фракции Шефло, и заявить определенно, что они в своей парламентской деятельности при в общем вполне правильной политической ориентации все же допустили ряд крупных ошибок. Крупнейшая ошибка, совершенная парламентской фракцией, заключается в голосовании в пользу обязательного третейского суда. Во время конфликтов между рабочими и предпринимателями наши товарищи в парламенте голосовали в пользу принудительных примирительных камер. Наши товарищи, таким образом, санкционировали власть капиталистических классов. Был выдвинут целый ряд мотивировок. Действительно, положение было довольно сложно. Товарищи считали, что такое узаконенное третейское разбирательство давало возможность бороться против ухудшения положения рабочего класса, но с чисто объективной точки зрения это

396 была большая ошибка, тем более, что в Норвегии издавна существует традиция против такого рода начинаний. Напомню, например, что в Христиании несколько лет тому назад была провозглашена даже всеобщая забастовка против принудительных примирительных камер. Поэтому, мы еще раз должны подчеркнуть, что это была ошибка. Но одновременно мы должны заявить, что использование противоречий в рядах буржуазии безусловно правильно и вполне соответствует духу марксизма и коммунизма.

Перехожу к вопросу о журнале «Мот Даг». О нем уже говорил товарищ Зиновьев и по другому поводу тов. Мейер. «Мот Даг» является делом группы студентов-коммунистов, и притом вполне сплоченной группы; руководящую роль играет в ней фракция, которая, по нашему мнению, занимает тактически неправильную позицию. Необходимо найти какой-нибудь выход. С организационной точки зрения преступление этой группы заключается в том, что она является закрытой группой. Это значит, что новый член может вступить в нее только с согласия уже существующих членов. Мы знаем, что все такого рода группы таят в себе зачатки новых фракций, а так как эта фракция в зачаточном состоянии заняла неправильную тактическую позицию, то Конгресс и весь Коммунистический Интернационал должен обратиться против этого ложного течения и принять соответствующие организационные меры.

В этом вопросе комиссия единодушно постановила следующее: группа «Мот Даг», как закрытая группа, должна прекратить свое существование, из чего, конечно, не следует, что вообще не должно существовать студенческой группы. Но она должна быть открытой группой, с тем, чтобы каждый студент-коммунист мог принадлежать к ней, и чтобы она, так сказать, представляла собой открытую коммунистическую ячейку среди студенчества. Что же касается органа этой группы, то мы постановили, что он должен быть подчинен партии. В комиссии мы приводили ряд статей из этого журнала, например, статью его редактора, в которой вся наша братская Германская партия квалифицируется, как клика интеллигентов. Мы, конечно, не можем терпеть этого: распространение подобных «ложных» слухов совершенно недопустимо.

В нашем первом проекте мы наметили две возможности: или упразднить этот журнал, или превратить его в партийный орган. Норвежские товарищи заявили нам, что они согласны только со второй возможностью, и мы сделали и эту уступку.

Теперь перехожу к коммунистической печати и центральному органу. Что касается их, то мы ограничимся здесь следующим замечанием: норвежские товарищи должны в отно-

397 шении своей печати и своего центрального органа выполнить то, что уже было постановлено на предыдущих Конгрессах Коммунистического Интернационала. Даже по своему внешнему облику «Socialdemocraten» выделяется весьма оригинальным образом. В смысле содержания в нем можно найти, что угодно: в нем спорят обо всем, и почти ни в чем нет твердой политической линии. В нем спорят об отношении к Интернационалу, о постановлениях Центрального Комитета партии,— здесь царят хронические прения решительно по всем вопросам. Прения — вещь хорошая, но не следует ими слишком злоупотреблять. Партийная организация должна проводить твердую и определенную политику, но вы не найдете и следа такой политики в центральном органе нашей Норвежской партии. Виду этого, мы еще раз должны подчеркнуть, что в отношении норвежской прессы, а также в отношении центрального органа, прежде всего должны быть выполнены постановления Коммунистического Интернационала и его предыдущих Конгрессов.

Теперь два «персональных» вопроса:

Из-за двух норвежских товарищей в партии возникли распри, нашедшие путь также к заседаниям нашей комиссии с участием наших норвежских товарищей. Я имею в виду товарищей: Карла Иогансена и Гальворда Ольсена.

Дело первого заключается в следующем: Карл Иогансен совсем недавно вступил в партию; прежде он был буржуазным журналистом. В качестве члена партии он немедленно приступил к кампании против Коммунистического Интернационала. Таким образом создалось весьма оригинальное положение: бывший буржуазный журналист стал одним из наиболее ревностных сотрудников центрального органа нашей братской партии. Он пишет статьи, которые в общем направлены резко против Коммунистического Интернационала. Мы считаем этого господина, втершегося в нашу среду, агентом буржуазии в нашей Норвежской партии. Мы однажды уже решили условно — Исполком облек это решение в условную форму — исключить этого господина из партии. Теперь мы предлагаем Конгрессу исключить его безусловно и немедленно. Норвежские товарищи заявили нам: это вопрос персональный, он не входит в компетенцию Конгресса. Но, товарищи, рассматривая общее положение, мы с самых различных сторон обнаружили тенденции, которые в своей сложности в высшей степени опасны, а особенно опасна прямая агентура буржуазии в наших рядах. Мы уже сталкивались с этим в связи с итальянским вопросом, затем в связи с французским, а теперь опять встречаем его у норвежских товарищей. Исходя из всего нашего богатого опыта, мы просим исключить эту особу.

398 Второй вопрос касается Гальворда Ольсена. Гальворд Ольсен — старый рабочий, старый партийный работник. До сих пор он был безусловно верным товарищем, но он совершил крупные ошибки. На съезде Норвежского союза металлистов он нарушил партийную дисциплину. Он голосовал против выдвинутых нашей Норвежской партией кандидатур и за синдикалиста и правого социалиста. На том же съезде он сделал ряд заявлений, которые отнюдь нельзя назвать коммунистическими. Партия его исключила, но мы думаем применить в этом случае ту же политику, которой мы придерживались в чехо-словацком вопросе. Мы делаем различие между буржуазным журналистом Карлом Иогансеном и рабочим Гальвордом Ольсеном. Мы хотим дать ему возможность, так сказать, исправиться. Мы считаем, что этот товарищ должен быть вновь принят в наши ряды. Из этого ни в коем случае не следует, что мы будем терпеть с его стороны дальнейшие ошибки и глупости. Исполком исключит его, если он снова впадет в свои прежние ошибки, но мы питаем надежду, что он исправится. Виду этого мы от имени комиссии предлагаем снова принять тов. Гальворда Ольсена в наши ряды. В будущем Исполком решит соответственно дальнейшему поведению этого товарища.

Товарищи, я вам прочту теперь проект резолюции по Норвежскому вопросу. Этот проект принят членами комиссии. Мы совершенно изъяли из него всю персональную сторону. Все, что я вам здесь сообщил о деле Транмаэля и т. д., мы совершенно исключили из этой резолюции. Мы сделали норвежским товарищам весьма серьезные уступки в вопросе о реорганизации партии, о сроке переименования партийных газет и т. д. Виду этого мы считаем себя в праве надеяться, что эта резолюция будет единодушно принята и что она нам даст возможность содействовать преодолению переживаемого нашей Норвежской партией кризиса.

399

РЕЗОЛЮЦИИ​

Резолюция по вопросу об отчете И.К.К.И.​

IV Всемирный Конгресс Коминтерна всецело одобряет политическую работу Исполкома Коминтерна, который всей своей деятельностью в течение 15 месяцев правильно проводил решения III Всемирного Конгресса и верно применял эти решения в зависимости от конкретной политической обстановки.

В частности, IV Конгресс Коминтерна всецело одобряет тактику единого фронта, как она формулирована Исполкомом Коминтерна в тезисах от декабря 1921 года и в дальнейших документах Исполкома по этому вопросу.

IV Конгресс Коминтерна одобряет ту точку зрения, которую занял Исполком Коминтерна в связи с кризисом внутри Французской Коммунистической Партии, в связи с событиями в итальянском рабочем движении, а также в Норвежской и в Чехо-Словацкой коммунистических партиях. Чисто практические, детальные вопросы, касающиеся этих партий, будут обсуждены в особых комиссиях, постановления которых подлежат рассмотрению Конгресса.

Ввиду происшедших в некоторых партиях событий, IV Конгресс напоминает и подтверждает, что Исполком Коминтерна в промежутках между мировыми Конгрессами является высшей инстанцией мирового коммунистического движения и что решения Исполкома Коминтерна являются обязательными для всех входящих в Коминтерн партий. Отсюда вытекает, в частности, что нарушение уже вынесенных Исполкомом тактических решений, под предлогом апелляции к следующему Конгрессу, является явным нарушением дисциплины, и если бы Коминтерн позволил такой тактике укрепиться, это было бы равносильно полному срыву правильной и согласованной деятельности Коммунистического Интернационала.

Относительно сомнений, выражавшихся во Французской Коммунистической Партии по вопросу о толковании § 9 устава Коминтерна, IV Конгресс разъясняет, что этот § 9 устава безу-

Текст резолюций взят из изд. Коммунистического Интернационала «Постановления IV Всемирного Конгресса Коммунистического Интернационала, Петроград, 1923.

400 словно предоставляет право Исполкому Коминтерна исключать из Коминтерна, а стало быть и из национальных секций, отдельных лиц и целые группы, которые, по мнению Исполкома Коминтерна, являются враждебными коммунизму.

Само собою очевидно, что Исполком Коминтерна оказывается вынужден прибегать к применению § 9 устава в тех случаях, когда соответственная национальная партия, в лице своих руководящих органов, не проявляет необходимой энергии и бдительности в деле охраны состава партии от некоммунистических элементов.

IV Конгресс Коминтерна еще раз целиком подтверждает 21 условие, выработанное II Конгрессом Коминтерна, и поручает будущему Исполкому строжайше следить за их действительным проведением в жизнь. В наступающую эпоху, больше чем когда бы то ни было, Коминтерн должен остаться международной пролетарской организацией, ведущей беспощадную борьбу против всякого оппортунизма и построенной на принципах строжайшего демократического централизма.

Резолюция о русской революции.​

IV Конгресс Коммунистического Интернационала выражает свою глубокую благодарность созидающей Советской России и свое бесконечное преклонение перед силой, сумевшей в революционной борьбе не только захватить государственную власть и установить диктатуру пролетариата, но и победоносно отстаивать и поныне достижения революции против всех врагов в стране и за рубежом. Этим она закрепила за собою бессмертные заслуги в деле освобождения эксплоатируемых и притесняемых всех стран.

IV Всемирный Конгресс с величайшим удовлетворением констатирует, что первое рабочее государство в мире, созданное пролетарской революцией, за пять лет своего существования, не взирая на исключительные трудности и опасности, блестяще доказало свою жизнеспособность. Из ужасов гражданской войны Советское государство вышло закаленным. Благодаря беспримерному геройству Красной армии оно сокрушило на всех фронтах военную контр-революцию, снаряженную и поддерживаемую мировой буржуазией. В политической области оно отклонило все попытки капиталистических государств, путем дипломатических уверток и экономического воздействия, заставить его отказаться от пролетарской сущности,— от коммунистической цели революции: признания права частной собственности на общественные орудия производства, отказа от национализации промышленности. Оно несокрушимо защищало от напора мировой буржуазии основную предпосылку освобождения пролетариата: обобществление орудий производства.

401 Оно оградило русских рабочих и крестьян от опасности превратиться, путем признания колоссального национального долга, в колониальных данников иноземного капитала.

IV Конгресс Коммунистического Интернационала констатирует, что Советская Россия,— пролетарское государство — с тех пор как ему не приходится силой оружия отстаивать самое свое существование, с беспримерной энергией приступило к восстановлению и развитию своего хозяйства, не теряя из виду перехода к коммунизму. Отдельные этапы и мероприятия на этом пути, переходные шаги так называемой новой экономической политики, являются результатами существующих в России особых объективных и субъективных исторических условий, с одной стороны, и медленного хода развития мировой революции и изоляции Советской Республики среди капиталистических государств,— с другой. Не взирая на вытекающие отсюда колоссальные затруднения, рабочее государство может отметить решительные успехи в области восстановления своего хозяйства.

Подобно тому как русские пролетарии, захватив и отстояв политическую власть и установив пролетарскую диктатуру, своими страданиями, своими лишениями дорого заплатили за опыт рабочих всего мира, точно так же им теперь приходится в своих опытах и исканиях ценой тяжелых жертв разрешать проблемы и задачи переходного времени от капитализма к коммунизму. Советская Россия остается для мирового пролетариата богатейшей сокровищницей исторического революционного опыта.

IV Всемирный Конгресс с удовлетворением отмечает, что политика Советской России обеспечила и укрепила важнейшую предпосылку для образования и развития коммунистического строя: Советскую власть, советский строй, т.-е. диктатуру пролетариата. Ибо только путем диктатуры возможно сокрушить сопротивление буржуазного капитала против полного раскрепощения рабочих и этим путем обеспечить окончательное преодоление капитализма и свободный путь к осуществлению коммунизма.

Далее, IV Всемирный Конгресс отмечает решающую и достославную роль, которую сыграла Российская Коммунистическая Партия, как руководящая классовая партия пролетариата, сумевшего при поддержке крестьянства захватить и удержать государственную власть. Российская Коммунистическая Партия довела сплоченность и преданность до высшего самоотверженнейшего геройства и добилась нерушимой органической связи между руководящими кругами и деятельностью масс.

IV Всемирный Конгресс напоминает пролетариям всех стран, что пролетарская революция никогда не сумеет восторжествовать в пределах одной только страны,— что она может восторжествовать только в международном масштабе, вылившись в мировую революцию. Вся деятельность Советской Рос-

402 спи, ее борьба за свое существование и за достижение революции, является борьбой за освобождение притесняемых и эксплоатируемых пролетариев всего мира от цепей рабства. Русские пролетарии полностью выполнили перед мировым пролетариатом свой долг передовых борцов за революцию. Мировой пролетариат должен наконец в свою очередь выполнить свой долг. Во всех странах рабочие, обездоленные и порабощенные, должны активно проявлять свою моральную экономическую и политическую солидарность с Советской Россией. Не только международная солидарность, но их собственные интересы должны побудить их предпринять для этой цели ожесточенную борьбу против буржуазии и капиталистического государства. Во всех странах они должны выдвинуть следующие лозунги: руки прочь от Советской России, юридическое признание Советской России, всесторонняя и реальная поддержка ее хозяйственного восстановления. Всякое усиление Советской России означает ослабление мировой буржуазии. Самый факт пятилетнего существования Советской России является наиболее тяжелым, непоправимым ударом, который когда-либо обрушивался на мировой капитал.

IV Всемирный Конгресс призывает пролетариат всех капиталистических стран по примеру Советской России приступить к решительнейшему напору против капитализма и отдать все свои силы мировой революции!

Резолюция по вопросу о программе.​

1. Все проекты программ передаются для рассмотрения и тщательной обработки Исполкому Коммунистического Интернационала или назначенной им Комиссии. Исполком Коммунистического Интернационала обязан в кратчайший срок опубликовать все поступающие к нему проекты программ.

2. Конгресс подтверждает, что все национальные секции Коммунистического Интернационала, не имеющие еще национальных программ, обязаны тотчас же приступить к выработке таковых, с тем, чтобы они были переданы Исполкому не позже, чем за три месяца до открытия V Конгресса, для представления их на утверждение Конгресса.

3. В программах национальных секций должна быть ясно и определенно обоснована необходимость переходных требований, при чем должны быть сделаны соответствующие оговорки относительно зависимости этих требований от конкретных условий времени и места.

4. В общей программе должно быть непременно дано теоретическое обоснование всех переходных и частичных требований; при этом Конгресс так же решительно осуждает тенденцию, усматривающую во включении переходных требований в

403 программу оппортунизм, как и все попытки затушевать или заменить основные революционные задачи частными требованиями.

5. В общей программе должны быть ясно выявлены основные исторические типы переходных требований национальных секций, при чем это должно быть сделано в соответствии с основными различиями в политической и экономической структуре отдельных стран, напр., с одной стороны, Англии, с другой — Индии и т. д.

Программа действий Коминтерна по работе в деревне. Директивы для применения аграрных тезисов II Конгресса.​

Принципы нашего отношения к занятым в сельском хозяйстве рабочим массам были уже зафиксированы в тезисах по аграрному вопросу, выработанных II Конгрессом. В нынешней фазе наступления капитала, аграрный вопрос приобретает особое значение. IV Конгресс призывает все партии всеми силами стараться привлечь на свою сторону занятые в сельском хозяйстве массы трудящихся и устанавливает для этой работы следующую линию поведения.

1. Вся масса сельских пролетариев и маломощных крестьян,— крестьян, имеющих недостаточно земли и вынужденных отчасти работать за плату или же иным путем эксплоатируемых крупным землевладением или капиталом, может быть окончательно освобождена от своего нынешнего рабства и от неизбежных при капиталистическом строе войн лишь путем пролетарской революции: революции, безвозмездно конфискующей у крупных землевладельцев землю со всеми средствами производства и отдающей ее в распоряжение трудящихся, устанавливающей, вместо государства крупных землевладельцев и капиталистов, советское государство пролетариев и трудящихся крестьян и таким образом пролагающей путь к коммунизму.

2. В борьбе против государства крупных помещиков и капиталистов, трудящиеся маломощные крестьяне и мелкие арендаторы являются естественными боевыми товарищами сельскохозяйственного и промышленного пролетариата. Необходимо объединение их революционного движения с борьбой городского и сельского пролетариата, для захвата политической власти городским пролетариатом, который отнимет у буржуазии средства производства, в то время, как сельский пролетариат и трудящиеся крестьяне овладеют землей, изгонят крупных землевладельцев и положат конец господству помещиков и буржуазии.

3. Чтобы привлечь на сторону революции, кроме сельскохозяйственных рабочих, также и маломощных крестьян (карликовое бедное крестьянство, испольщиков и т. д.) и заставить

404 крестьянина-середняка сохранять благожелательный нейтралитет, эти последние слои должны быть освобождены из-под влияния и руководства находящихся в союзе с крупными помещиками кулаков. Они должны понять, что, поскольку их интересы совпадают не с интересами помещиков и кулаков, а с интересами пролетариата,— только революционная партия пролетариата, коммунистическая партия, может быть их руководительницей в борьбе. Чтобы ускорить это освобождение маломощных крестьян из-под руководства помещиков и кулаков, недостаточно одного только выставления программы или же одной только пропаганды: коммунистическая партия должна путем непрерывных выступлений в интересах этих слоев доказать, что она действительно является партией всех трудящихся и угнетенных.

4. Поэтому коммунистическая партия становится во главе всякой борьбы, которую ведут трудящиеся сельские массы против господствующих классов. Исходя из повседневных требований этих слоев в условиях капиталистического строя, коммунистическая партия объединяет разрозненные силы трудящихся сельских масс, усиливает их волю к борьбе, оказывает им в этой борьбе поддержку путем мобилизации сил промышленного пролетариата, указывает им все новые и новые цели, ведущие к революции. Совместная с промышленными рабочими борьба, тот факт, что промышленные рабочие борются под руководством коммунистической партии за интересы сельско-хозяйственных рабочих и бедных крестьян,— убедит этих последних в том, что, во-первых, только коммунистическая партия честно относится к ним, в то время, как все другие, как аграрные, так и социал-демократические партии, несмотря на все демагогические фразы, стремятся лишь обмануть их, являясь в действительности прислужниками крупных землевладельцев и капиталистов; во-вторых, что действительное и прочное улучшение положения рабочих и маломощных крестьян при капиталистическом строе невозможно.

5. Наши конкретные боевые требования должны применяться к характеру зависимости и угнетения рабочих, бедного и среднего крестьянства со стороны помещиков и капиталистов, а равно и к интересам отдельных слоев трудящихся сельского населения.

В колониальных странах с порабощенным туземным крестьянским населением национально-освободительная борьба ведется либо всем населением сообща, как например, в Турции; в этом случае борьба порабощенного крестьянства против землевладельцев начинается немедленно же после победы освободительного движения. Либо же феодальные землевладельцы находятся в союзе с капиталистическими разбойниками; в таких странах (напр., в Индии) социальная борьба порабощенных крестьян совпадает с национально-освободительной борьбой.

405 В тех областях, где существуют еще в деревне значительные пережитки феодализма, где буржуазная революция еще не завершила своей задачи, где с крупным землевладением связаны еще феодальные привилегии,— эти феодальные привилегии в процессе борьбы за землю, имеющей здесь решающее значение, должны быть упразднены.

6. Во всех странах, где существует сельско-хозяйственный пролетариат в собственном смысле слова, этот слой предназначен играть роль важнейшего фактора в революционном движении в деревне. Коммунистическая партия, в противоположность социал-демократам, нападающим с тыла на сельский пролетариат в его борьбе, поддерживает, организует и углубляет всякого рода борьбу сельско-хозяйственного пролетариата за улучшение его экономического, социального и политического положения.

Для ускорения революционизирования сельского пролетариата и подготовки его к борьбе за диктатуру пролетариата, которая одна только окончательно освободит его от эксплуатации, коммунистическая партия оказывает содействие сельско-хозяйственному пролетариату в его борьбе за полную свободу собраний, союзов, профессионального движения, стачек, печати и т. д., по меньшей мере борьбу за те же права, которыми пользуется промышленный пролетариат: урегулирование рабочего времени на основе восьмичасового рабочего дня, страхование от несчастных случаев, страхование престарелых, запрещение наемной работы детей, развитие профессионального образования и т. д., расширение социального законодательства по меньшей мере до размеров, в каковых оно существует для промышленного пролетариата.

7. До того времени, пока крестьяне не будут окончательно освобождены пролетарской революцией от своего рабства, коммунистическая партия борется против всех видов эксплуатации капиталом бедного и среднего крестьянства; против эксплуатации нанимательским и ростовщическим капиталом, низводящим бедное крестьянство до положения подкабальных рабов; против эксплуатации промышленным и спекулятивным капиталом, скупающим по дешевой цене незначительные излишки производства бедных крестьян и сбывающим их по дорогой цене городскому пролетариату. Коммунистическая партия требует устранения этого паразитического спекулятивного капитала и непосредственной связи между товариществами мелких крестьян и потребительскими обществами городского пролетариата; против эксплуатации промышленным капиталом, использующим свое монопольное положение в целях искусственного удержания на высоком уровне цен на изделия промышленности.

Мы требуем поэтому снабжения бедного крестьянства средствами производства (искусственным удобрением, машинами

406 и т. д.) по удешевленной цене. Промышленные фабзавкомы должны содействовать этому путем контролирования цен.

Коммунистическая партия борется также против эксплоатации транспорта частной монополией, которая имеет место преимущественно в англо-саксонских странах; против эксплоатации со стороны капиталистического государства, односторонне облагающего бедное крестьянство в пользу крупных землевладельцев.

Мы требуем полного освобождения от налогов минимума доходов малоимущего крестьянства.

8. Наиболее тяжелой эксплоатации подвергается малоземельное население во всех неколониальных странах со стороны крупного частного землевладения. В целях полного использования своей рабочей силы и вообще поддержания своего существования, малоземельные крестьяне вынуждены работать за голодную плату у крупных землевладельцев, либо же арендовать или покупать землю по таким высоким ценам, которые равносильны лишению трудящихся крестьян части их продуктов в пользу крупного землевладельца. Недохватка в земле принуждает малоземельных крестьян обрекать себя на средневековое закабаление, хотя и выраженное в современных формах. Поэтому коммунистическая партия требует конфискации всей земельной собственности, а равно и инвентаря, и передачи тем, кто фактически обрабатывает ее. До тех пор, пока это не будет достигнуто путем пролетарской революции, коммунистическая партия поддерживает малоземельных крестьян в их борьбе за:

а) улучшение положения испольщиков (métayer, mezzadri, instleute и т. п.) путем уменьшения доли, получаемой владельцем;

б) понижение арендной платы за мелкие арендные участки и возмещение, по истечении арендного договора, за предпринятые арендатором улучшения и т. д. Руководимые коммунистами профсоюзы сельско-хозяйственных рабочих окажут мелкому арендатору поддержку в этой борьбе. Рабочие будут, например, отказываться выполнять работу на полях, отобранных помещиком у мелкого арендатора по причине арендных конфликтов, и т. д.;

в) наделение землей, скотом и средствами производства всех малоземельных крестьян на условиях, обеспечивающих им дальнейшее развитие, но никоим образом не наделение клочками земли, привязывающими владельцев к месту и вынуждающими их искать работы за голодную плату у соседних помещиков или кулаков, а наделение участками, обеспечивающими (или дополнение до таковых) полное пропитание.

9. Господствующие классы пытаются путем введения буржуазной аграрной реформы, путем наделения землей руководящих элементов крестьянства, смягчить революционный характер аграрного движения. Им удается достигнуть временного

407 ослабления революционного движения. Но всякая буржуазная аграрная реформа наталкивается на препятствия в виде капиталистического строя: землей могут наделяться лишь за возмещение и лишь лица, уже владеющие средствами производства для ее обработки. Чисто пролетарским и полупролетарским элементам буржуазная аграрная реформа не может дать ничего. Условия, неизбежно навязываемые получателям земли при буржуазном распределении таковой, условия, тяжелые и не ведущие, следовательно, к какому-либо действительному улучшению положения наделяемого землей бедного крестьянина, а лишь закабаляющие его, порождают революционное движение и дальнейшее обострение противоречий между богатыми и бедными крестьянами, а также и сельскими рабочими, не получающими земли и лишающимися, благодаря раздроблению крупных владений, места для применения своего труда.

10. Окончательное освобождение всех занятых в сельском хозяйстве трудящихся может принести лишь пролетарская революция, которая безвозмездно конфискует землю крупных помещиков вместе с инвентарем, но оставит нетронутой землю трудящихся крестьян, освобождая их от всех поборов, арендной платы, задолженности, феодальных ограничений и т. д. и оказывая им всяческую поддержку.

Решение вопроса о способе дальнейшей обработки конфискованной у крупных землевладельцев земли принадлежит самим трудящимся.

Для развития капиталистических стран Коммунистический Интернационал признает правильным сохранить большую часть крупных сельскохозяйственных предприятий, ведя их по примеру совхозов в России.

Целесообразной окажется также поддержка создания коллективных хозяйств (коммун).

Сохранение крупных сельскохозяйственных предприятий наилучшим образом ограждает интересы революционного слоя сельского населения, неимущих сельских рабочих и полупролетарского парцелльного крестьянства, зарабатывающих свое пропитание, главным образом, путем наемной работы в крупных хозяйствах. Кроме того, национализация крупных хозяйств, по крайней мере, отчасти ставит городское население в независимое положение в отношении снабжения.

С другой стороны, там, где пережитки средневекового строя, барщины, еще ведут к особым формам эксплоатации, где еще существуют сервитуты или испольная система аренды и т. п., в известных случаях окажется необходимым передать крестьянам часть крупных земельных владений.

В странах и областях, где крупные сельскохозяйственные предприятия играют сравнительно небольшую роль и, напротив, существует большое количество мелких крестьянских владельцев, стремящихся получить землю, раздел земли крупных

408 землевладельцев окажется вернейшим средством для привлечения крестьянства на сторону революции в то время, как сохранение крупных хозяйств не имеет особенного значения для снабжения городов.

Там, где будет иметь место раздел крупного землевладения, должны быть во всяком случае, в первую очередь, ограждены интересы сельских пролетариев.

Что касается организационной стороны, то все живущие в деревне коммунисты, занятые в сельском хозяйстве и в связанных с ним промышленных предприятиях, должны вступить в организации сельско-хозяйственных рабочих, объединить и руководить в них революционными элементами с целью превратить организацию в революционное орудие. Там, где не существует профсоюзов, коммунисты должны призывать к созданию таковых. В фашистских и христианских организациях они должны вести упорную просветительную работу в целях разложения этих контр-революционных союзов. В крупных хозяйствах должны быть образованы советы по примеру фабзавкомов для защиты интересов рабочих, для контроля над производством, для воспрепятствования экстенсификации хозяйства. Они должны призывать промышленный пролетариат к оказанию активной поддержки сельско-хозяйственным рабочим (и наоборот) и вовлечь их в движение промышленных фабзавкомов.

Ввиду колоссального значения малоимущего крестьянства для революционного движения,— непременной задачей коммунистов является вступление в организации мелких крестьян (хозяйственные, потребительские и кредитные товарищества), революционизирование таковых, устранение мнимых противоречий интересов рабочих и малоземельных крестьян, противоречий, искусственно раздуваемых помещиками и кулаками, а равно и приведение в тесную связь активных выступлений этих организаций с организациями сельского и городского пролетариата.

Лишь объединение всех революционных сил города и деревни сделает возможным успешное противодействие наступлению капитала и — путем перехода от обороны к наступлению — достижение окончательной победы.

Резолюция о кооперации​

Уже в последние годы перед мировой войной, а еще более во время войны, кооперация получила почти во всех странах очень широкое развитие и вовлекла в свои ряды широкие массы рабочих и крестьян. Происходящее в настоящее время повсеместно наступление капитала заставляет рабочих,— и в особенности работниц — еще более ценить ту помощь, которую может доставить им потребительская кооперация.

409 Старые социал-соглашатели давно уже поняли значение кооперации для достижения их целей. Они прочно утвердились в кооперативных организациях, откуда они неустанно и энергично отравляют сознание трудовых масс, создавая двойственность сознания и поведения даже у революционно настроенных пролетариев. С другой стороны, в некоторых странах, социал-демократические партии, держа в своих руках руководство кооперативным движением, усердно черпают из касс кооперативов денежные средства на поддержку своих партий, а под флагом политической нейтральности проводят на деле поддержку буржуазии и ее империалистической политики.

Держа в своих руках руководство кооперативным движением, старые вожди кооперации одни не могут, а другие не хотят понять изменившиеся общественные условия, новые задачи кооперации и выработать новые методы ее работы. Упорно не желая отказаться от своих освященных стариной кооперативных принципов, они губят даже чисто хозяйственную работу кооперации.

Наконец, они ничего не делают для того, чтобы подготовить кооперацию к выполнению тех громадных и важных задач, которые будут возложены на нее, когда пролетариат окажется у власти.

Все эти обстоятельства заставляют коммунистов обратить всюду самое серьезное внимание на то, чтобы вырвать кооперацию из рук социал-соглашателей и из орудия прислужников буржуазии превратить ее в орудие революционного пролетариата.

III Конгресс Коминтерна рассмотрел и принял тезисы по вопросу о работе коммунистов в кооперации. В настоящее время опыт показал, что тезисы эти были совершенно правильны. IV Конгресс Коминтерна еще раз подтверждает эти тезисы и настойчиво призывает все коммунистические партии, группы и организации энергично приняться за работу в кооперации, а печатные органы партии уделять на своих страницах достаточное место вопросам кооперации.

В дополнение к этим тезисам IV Конгресс указывает на следующее:

1. Все коммунистические партии безусловно должны проводить в жизнь постановление о том, что все члены партии должны состоять членами потребительских кооперативов и проводить в этих организациях коммунистическую линию работы. В каждой кооперативной организации коммунисты-кооператоры должны образовывать свою коммунистическую тайную или открытую ячейку. Все эти ячейки должны быть объединены в окружные организации, а эти последние в общенациональную, возглавляемую особой кооперативной секцией при Ц.К. коммунистической партии данной страны. Вся работа коммунистов в кооперации должна вестись на основах строжайшей дисци-

410 плины под руководством Ц.К. коммунистической партии. Задачей этих ячеек является связь с широкими массами рабочих-кооператоров, критика в их среде принципов, и в особенности работы старой кооперации, и организация вокруг себя всех недовольных, чтобы создать в кооперации единый фронт борьбы против капитала и против капиталистического государства.

Но в то же время коммунисты-кооператоры никоим образом не должны стремиться к выходу революционных или оппозиционных кооперативов из кооперативного объединения или к расколу последнего, ибо это повело бы только к уменьшению силы кооперации и к ослаблению контакта революционных кооператоров с широкими массами рабочих кооператоров. По тем же причинам нельзя стремиться к выделению национальных кооперативных союзов из Международного Кооперативного Союза. Напротив того, коммунисты должны требовать вхождения и принятия в этот союз всех тех национальных союзов, в которых коммунисты составляют большинство и которые не состоят еще членами Международного Кооперативного Союза.

2. Как Ц.К. коммунистических партий, так и все кооператоры-коммунисты должны начать самую энергичную борьбу против кооперативных иллюзий, состоящих в том, будто кооперация, действуя одними своими силами, способна осуществить социалистический строй путем медленного врастания в социализм, без захвата власти пролетариатом, или в том, будто она способна, действуя старыми методами, привести к серьезному улучшению положения рабочего класса. Такая же энергичная борьба должна вестись против принципа мнимого политического нейтралитета кооперации, за которым скрывается на деле явная и тайная поддержка политики буржуазии и ее прислужников. Эта борьба должна выразиться не только в теоретической пропаганде, но и в деле привлечения кооперации к той экономической и политической борьбе, которую ведут теперь политические партии и красные профсоюзы в защиту интересов трудящихся. Сюда относится, напр., борьба против повышения налогов — в особенности косвенных налогов, падающих на потребителя, борьба против специальных или обременительных налогов на кооперативы или на их оборот, борьба против дороговизны, требование передачи в руки рабочих потребительских кооперативов всего дела распределения продуктов первой необходимости, борьба против милитаризма, вызывающего рост государственных расходов, а следовательно и рост налогов, борьба против безумной финансовой политики империалистических государств, ведущей к падению валюты, борьба против Версальского мира, борьба против фашизма, повсюду поднимающего голову и подвергающего кооперативы жестоким разгромам, борьба против новой войны, борьба против интервенции и т. п. Кооператоры-комунисты должны стремиться во-

411 влекать свои организации в это борьбу, бок-о-бок с коммунистическими партиями и красными профсоюзами, создавая этим единый пролетарский фронт. Коммунисты-кооператоры должны требовать, чтобы их организации оказывали помощь жертвам капиталистического террора, стачечникам, рабочим, подвергнутым локауту и т. п.

3. На-ряду с этим энергичным участием в политической и экономической борьбе революционного пролетариата, коммунисты-кооператоры должны в своих организациях вести чисто кооперативную работу, чтобы придать последней тот характер, которого требуют новые условия и новые задачи пролетариата, добиваясь объединения мелких потребительских обществ в крупные, отказа от старого, ослабляющего кооперативы, принципа распределения прибылей, обращения этих средств на усиление мощи кооперации, выделения из прибылей специального фонда для помощи стачечникам, защиты интересов служащих кооперативов и т. п. Ячейки кооператоров-коммунистов должны возможно теснее связаться в работе с женщинами-работницами и молодежью, ведя среди них кооперативную пропаганду, проникнутую коммунистическими принципами. Необходимо также вести самую энергичную борьбу против кооперативной бюрократии, которая, прикрываясь лозунгом демократии, свела этот принцип к пустой фразе, а на самом деле произвольно и бесконтрольно хозяйничает в кооперативах, избегая созывать общие собрания, и совершенно не считается с волей рабочих масс, состоящих в рядах кооперативных организаций. Необходимо, наконец, чтобы ячейки коммунистов-кооператоров проводили своих членов, не исключая и женщин, в правления и контрольные органы кооперативных обществ и принимали другие меры для того, чтобы дать коммунистам знания и навыки, необходимые для управления кооперативами.

Резолюция по вопросу о Версальском мирном договоре​

Мировая война окончилась крушением трех империалистических держав: Германии, Австро-Венгрии и России. Четыре крупных разбойничьих государства вышли из войны победителями: Северо-Американские Соединенные Штаты, Англия, Франция и Япония.

Мирные договоры, основным ядром которых является Версальский мирный договор, представляют собой не что иное, как попытку стабилизировать мировое господство этих четырех победоносных держав в политическом и экономическом отношении, путем низведения всего остального мира до уровня одной эксплоатируемой ими колонии; в социальном отношении — путем создания союза буржуазии всех стран в целях закрепления господства буржуазии как над пролетариатом соб-

412 ственной страны, так и над победоносным революционным пролетариатом России. С этой целью вокруг России был создан целый ряд мелких вассальных государств, которые были вооружены Антантой, дабы при первом удобном случае задушить Советскую Россию. Кроме того, побежденные государства должны были полностью возместить убытки, понесенные во время войны державами-победительницами.

Ныне для всякого ясно, что все предпосылки, на которых были построены эти мирные договоры, оказались ошибочными. Попытка установить на капиталистической основе новое равновесие окончилась неудачей. История последних четырех лет являет собою картину беспрестанных колебаний, постоянной неуверенности: экономических кризисов, безработицы и чрезмерного избытка работы, министерских кризисов, партийных кризисов и взаимных международно-политических кризисов.

Путем бесконечного ряда конференций, империалистические державы пытаются задержать процесс развала мировой системы, построенной на основе пресловутых мирных договоров, и затушевать несостоятельность Версальского мира.

Попытки свергнуть в России диктатуру пролетариата окончились неудачей. Пролетариат всех капиталистических стран все решительнее становится на сторону Советской России. Даже вожди Амстердамского Интернационала вынуждены были открыто заявить, что свержение пролетарской власти в России было бы равносильно победе мировой реакции над пролетариатом всего мира.

Турция — этот аванпост революционизирующегося Востока — успешно с оружием в руках воспротивилась осуществлению мирного договора. На Лозанской конференции происходят торжественные похороны одной из весьма важных частей мирного договора.

Затяжной мировой экономический кризис доказал, что экономическая концепция Версальского мирного договора глубоко ошибочна. Англия, являющаяся вождем европейского империализма и в высшей степени зависящая от мировой торговли, не в состоянии консолидировать свой экономический базис без восстановления Германии и России. Соединенные Штаты, наиболее могущественное империалистическое государство, окончательно отказались от осуществления мирного договора и пытаются самостоятельно упрочить свой мировой империализм. Для осуществления этой цели они заручились поддержкой важных составных частей британской империи — Канады и Австралии.

Угнетенные английские колонии, являющиеся основой мирового господства Англии, восстают против своих господ: весь мусульманский мир охвачен мятежом — местами явным, местами тайным.

413 Все предпосылки мирного договора оказались несостоятельными, за исключением одной: той, что пролетариату всех буржуазных стран придется вынести на своих плечах все тяготы войны и Версальского мира.

Франция​

На первый взгляд может показаться, что из всех держав-победительниц наиболее усилилась Франция. Не говоря уже о захвате Эльзас-Лотарингии, об оккупации левого берега Рейна и о претензиях на бесчисленные миллиарды германских репарационных платежей, она фактически стала наиболее сильной в военном отношении державой европейского континента. При помощи своих вассальных государств, армии которых находятся под командованием и руководством французских генералов (Польша, Чехо-Словакия, Румыния), при помощи собственной огромной армии, равно как и при помощи своих подводных лодок и своего воздушного флота, Франция господствует над всем европейским континентом; она играет роль стража и блюстителя Версальского мирного договора. Однако, экономический базис Франции, ее все уменьшающееся население, ее колоссальная внешняя и внутренняя задолженность, равно как и вытекающая отсюда экономическая зависимость от Англии и Америки, не являются достаточным фундаментом для ее ненасытных империалистических аппетитов. Господство Англии над всеми важными морскими опорными пунктами и нефтяная монополия Англии и Америки чрезвычайно ограничивают ее политическое могущество. Железная руда, приобретенная Францией благодаря Версальскому мирному договору, обесценивается в экономическом отношении тем, что необходимый для использования этого богатства уголь находится в Рурской области, принадлежащей Германии. Надежда на упорядочение расстроенных французских финансов при помощи германских репарационных платежей оказалась обманчивой. Все финансовые эксперты мира согласны в том, что Германия ни в коем случае не в состоянии уплатить тех сумм, которые необходимы Франции для оздоровления ее финансов. Для французской буржуазии открыт только один путь — понижение жизненного уровня французского пролетариата до жизненного уровня германского пролетариата. Голод, испытываемый германскими рабочими, является прообразом той нищеты, которая в ближайшем будущем угрожает французским рабочим. Обесценение франка, сознательно поддерживаемое известными кругами французской тяжелой индустрии, будет тем средством, при помощи которого все тяготы войны, после того как выявилась вся несостоятельность Версальского мирного договора, будут переложены на плечи французского пролетариата.

414

Англия​

Мировая война дала Англии возможность объединить свою мировую колониальную империю от мыса Доброй Надежды через Египет и Аравию вплоть до Индии. В руках Англии остались все наиболее важные подступы к океанам. Путем уступок по отношению к своим доминионам она пытается создать мировую англо-саксонскую империю.

Однако, несмотря на все умение английской буржуазии приспособляться, несмотря на упорную работу для обратного завоевания мирового рынка, оказалось, что в условиях, созданных Версальским мирным договором, процветание Англии невозможно. Столь промышленная страна, как Англия, не может существовать, если народное хозяйство Германии и России не будет восстановлено. В этом отношении резко сталкиваются интересы Англии и Франции: Англия хочет продавать Германии свои товары, а этому препятствует Версальский мирный договор; Франция хочет выжать из Германии огромные суммы по возмещению военных убытков, а это грозит окончательно подорвать покупательную способность Германии. Поэтому Англия стоит за уменьшение репарационных платежей, тогда как Франция на Ближнем Востоке ведет замаскированную войну против Англии, дабы вынудить ее к большей уступчивости в вопросе о репарационных платежах. В то время, как английский пролетариат безработицею, охватившей миллионы рабочих, выносит на своих плечах все тяготы войны,— в это время английская буржуазия вступает все вновь и вновь в соглашения с французской буржуазией — за счет Германии.

Средняя Европа и Германия​

Главным объектом Версальского мира является Средняя Европа — эта новая колония империалистических разбойников. Раздробленная на бесконечное множество мелких государств, разделенная на ряд областей, нежизнеспособных с экономической точки зрения, средняя Европа утратила возможность вести самостоятельную политику. Все эти государства превратились в колонии английского и французского капитала. Великие державы, в зависимости от своих меняющихся интересов, натравливают их друг на друга. Чехо-Словакия, вырванная из хозяйственного организма, объединявшего 60 милл. людей, переживает затяжный экономический кризис. Австрия превратилась в нежизнеспособное подобие государства и только благодаря взаимной вражде соседних держав влачит видимость политически независимого существования. Польша, получившая огромные области с чужеземным населением, является

415 далеко выдвинутым вперед аванпостом Франции, карикатурой на французский империализм. Во всех этих странах пролетариат, вследствие понижения своего жизненного уровня и сильной безработицы, несет на своих плечах все тяготы войны.

Самым важным объектом Версальского мирного договора является, однако, Германия. Обезоруженная, лишенная всякой возможности защищаться, она всецело зависит от милости империалистических держав. Германская буржуазия пытается связать свои интересы с интересами то английской, то французской буржуазии. Она стремится путем усиленной эксплоатации германского пролетариата удовлетворить часть французских претензий и вместе с тем, прибегая к иностранной помощи, закрепить свое господство над германским пролетариатом. Но даже самая интенсивная эксплоатация германского пролетариата, даже низведение германских рабочих на степень каких-то европейских кули, даже то море нищеты, в которое благодаря Версальскому мирному договору погрузился германский пролетариат, даже все это не в состоянии обеспечить уплаты репарационных платежей. Поэтому Германия превращается в игрушку в руках Англии и Франции. Французская буржуазия хочет решить этот вопрос путем насилия — путем оккупации Рурской области. Англия неизменно противится этому. Только содействие сильнейшей в экономическом отношении державы, Соединенных Штатов, могло бы до известной степени примирить взаимно противоречащие интересы Англии, Франции и Германии.

Северо-Американские Соединенные Штаты​

Однако, Соединенные Штаты уже давно отказались принять участие в осуществлении Версальского мира и не пожелали ратифицировать Версальский договор. Соединенные Штаты, вышедшие из мировой войны наиболее сильной в экономическом и политическом отношении державой и являющиеся вместе с тем крупным кредитором европейских империалистических держав, не обнаруживают никакого желания путем предоставления крупных кредитов Германии помочь Франции преодолеть свой финансовый кризис. Американский капитал все решительнее и решительнее поворачивается спиной к европейскому хаосу и весьма успешно пытается в Средней и Южной Америке и на Дальнем Востоке создать собственное крупное колониальное государство, а также посредством охранительных пошлин закрепить за своим собственным господствующим классом право на эксплоатацию внутреннего рынка. Оставляя таким образом, континентальную Европу на произвол судьбы, Америка, с другой стороны, сталкивается с противоречивыми интересами Англии и Японии. Путем использования своего

416 экономического превосходства в деле создания военного флота Соединенные Штаты вынудили остальные империалистические державы подписать Вашингтонское соглашение о разоружении. Тем самым они подорвали одну из важнейших основ Версальского мирного договора — мировое превосходство Англии на море — и, таким образом, сделали то, что для Англии потеряло всякий смысл сохранение той группировки держав, которая предусматривалась Версальским договором.

Япония и колонии​

Самая молодая из империалистических мировых держав, Япония также не вмешивается в европейский хаос, созданный Версальским мирным договором. Однако, превращение Соединенных Штатов в мировую державу очень сильно затронуло ее интересы. В Вашингтоне Япония была вынуждена отказаться от своего союза с Англией; тем самым опять была устранена одна из важнейших основ произведенного в Версале раздела всего мира. Вместе с тем не только угнетенные народы восстают против господства Англии и Японии, но и английские доминионы стремятся обеспечить свои интересы в предстоящей борьбе между Соединенными Штатами и Японией путем установления тесной связи с Соединенными Штатами. Здание английского мирового империализма, благодаря этому, дает все более и более серьезные трещины.

Навстречу новой мировой войне​

Благодаря противоречивым интересам империалистических великих держав, попытка создать прочную основу для их мирового господства потерпела полную неудачу. Великолепное здание мирного договора превратилось в груду развалин. Великие державы и их вассалы готовятся к новой войне. Милитаризм теперь — сильнее, чем когда бы то ни было. И хотя буржуазия испытывает панический ужас перед новой пролетарской революцией, которая явится следствием мировой войны,— внутренние законы капиталистического общественного строя неудержимо ведут к новому мировому конфликту.

Задачи коммунистических партий​

II и 2½ Интернационалы пытаются поддержать радикальное крыло буржуазии, представляющее, главным образом, интересы торгового и банковского капитала, в его нерешительной борьбе за уменьшение репарационных платежей. В этом вопро-

417 се они, как и всегда, идут рука об руку с буржуазией. Задача коммунистических партий — и в первую очередь партий стран-победительниц — в том, чтобы уяснить массам, что Версальский мирный договор перелагает все тяготы на плечи пролетариата как в побежденных, так и в победивших странах. Они должны разъяснить, что истинными жертвами буржуазного миротворчества являются пролетарии всех стран. Исходя из этого коммунистические партии — и прежде всего Германская и Французская — должны начать совместно борьбу против Версальского мирного договора. Германская Коммунистическая Партия должна подчеркнуть готовность германского пролетариата оказать рабочим и крестьянам Северной Франции всемерную поддержку в деле восстановления их разрушенного хозяйства; вместе с тем она должна повести резкую борьбу против собственной буржуазии, которая готова совместно с французской буржуазией (договор Стиннеса) проводить за счет германского пролетариата политику выполнения обязательств и даже превратить Германию в колонию французской буржуазии, лишь бы вполне обеспечить свои классовые интересы. Французская Коммунистическая Партия должна со всей энергией бороться против империалистических тенденций своей буржуазии, против попытки путем дальнейшей усиленной эксплоатации германского пролетариата обогатить французскую буржуазию. Она должна бороться за немедленное очищение оккупированного левого берега Рейна. Она должна бороться против занятия Рурской области, против раздробления Германии и против французского империализма. Теперь уже недостаточно бороться во Франции против идеи «защиты отечества»: теперь необходимо везде и всюду вести борьбу против Версальского мира. На долю чехословацкой и польской коммунистических партий, а также на долю коммунистических партий других вассальных, подчиненных Франции стран, выпадает обязанность соединить борьбу против собственной буржуазии с борьбой против французского империализма. Совместные массовые выступления должны показать пролетариату, что попытка осуществить Версальский мирный договор приведет пролетариат всей Европы к неизбывной нищете, и что борьба с этой попыткой диктуется общими интересами пролетариата всего мира.

Резолюция по итальянскому вопросу​

Уже II и III Всемирный Конгресс Коммунистического Интернационала вынужден был подробно заняться итальянским вопросом. IV Конгресс может подвести известные итоги.

После окончания империалистической мировой войны объективное положение в Италии было революционным. Буржуазия была не в состоянии управлять страной. Буржуазный государ-

418 ственный аппарат был расшатан. Правящий класс чувствовал себя неуверенно. Широкие рабочие массы были исполнены гнева против войны и во многих частях страны находились в состоянии полного возмущения. Значительные части крестьянства начали восставать против помещиков и государства и были готовы поддержать рабочих в революционной борьбе. Солдаты были против войны,— они были готовы брататься с рабочими.

Итак, объективные предпосылки победоносной революции были налицо.

Недоставало только субъективного фактора: недоставало решительной, готовой к бою, сознательной, революционной рабочей партии. Другими словами: недоставало подлинно коммунистической партии.

В общих чертах можно было после окончания войны констатировать подобное же положение почти во всех воевавших странах. Если в 1919 — 1920 г. г. рабочий класс в главных странах не одержал победы, то это следует приписать исключительно отсутствию революционной рабочей партии. Но разительнее всего это сказалось в Италии, которая ближе всех других стран стояла к революции и которая теперь оказалась низвергнутой в глубочайшую пропасть контр-революции.

Захват фабрик итальянскими рабочими осенью 1920 г. был решительным моментом в ходе классовой борьбы в Италии. Итальянские рабочие инстинктивно стремились к революционному разрешению кризиса. Но отсутствие революционной рабочей партии решило судьбу рабочего класса, определило его поражение в этот революционный момент и подготовило теперешнюю победу фашизма. Рабочие массы не нашли в себе достаточно сил, чтобы в этот момент подъема движения захватить власть в свои руки. Вследствие этого, по прошествии известного срока, антипод рабочего класса — буржуазия — в лице своего наиболее энергичного крыла, фашизма — сокрушила рабочий класс и установила белую диктатуру. Итальянский урок имеет колоссальное значение. Нигде с такой наглядностью не обнаружилась колоссальная историческая роль коммунистической партии в мировой революции, как в Италии, где именно отсутствие такой партии дало историческому ходу событий благоприятный для буржуазии оборот.

Из этого не следует, что в эти решающие годы в Италии, вообще, не было рабочей партии: старая Социалистическая Партия располагала значительным числом членов и — с чисто внешней стороны — большим влиянием. Но в ее рядах таились реформистские элементы, которые парализовывали каждый ее революционный шаг. Несмотря на первый раскол, произведенный Итальянской Социалистической Партией в 1912 г. (исключение крайних правых) и в 1914 г. (исключение франк-масонов) — в Итальянской Социалистической Партии в 1919 — 1920 г. г. еще оставалось значительное количество реформистов и цен-

419 тристов. Во все решающие моменты реформисты и центристы сковывали эту партию. Нигде не сказалось с такой ясностью, как в Италии, что реформисты в сущности являются лишь агентами буржуазии в лагере рабочего класса.

Они использовали все средства для предательства рабочего класса буржуазии. Предательства, совершенные реформистами во время захвата фабрик в 1920 г., редко встречаются даже в истории реформизма, представляющей сплошную цепь предательств. Реформисты являются истинными предвестниками фашизма, для которого они подготовили путь. Бесконечные мучения итальянского рабочего класса, прежде всего, следует приписать предательствам реформистов. Но и в настоящее время итальянскому рабочему классу в известной мере приходится заново начинать революционную работу; если ему предстоит пройти еще неизмеримо более тяжелый путь, то это вызвано только тем, что Итальянская Социалистическая Партия слишком долго терпела реформистов в своей среде.

В начале 1921 года произошел разрыв между большинством Социалистической Партии и Коммунистическим Интернационалом. В Ливорно центр предпочел порвать с Коммунистическим Интернационалом и с 58.000 итальянских коммунистов, нежели расстаться с 16.000 реформистов. Таким образом, образовалось две партии: с одной стороны, молодая Коммунистическая Партия, которая при всем своем мужестве и при всей своей самоотверженности все же была слишком слаба, чтобы повести рабочий класс к победе; с другой стороны, прежняя Социалистическая Партия, которая после Ливорно еще больше подпала под пагубное влияние реформистов. Рабочий класс был расколот и беспомощен. С помощью реформистов буржуазии удалось добиться победы. И тогда началось наступление капитала как в экономической, так и в политической области. Понадобилось почти два года непрерывных гнусных предательств со стороны реформистов, чтобы побудить вождей центра под давлением масс признать свою роковую ошибку и согласиться сделать необходимые выводы.

Только на съезде в Риме, в октябре 1922 г., реформисты были исключены из Социалистической Партии. При этом дошло до того, что виднейшие вожди реформистов теперь уже открыто хвастали, что им удалось саботировать революцию, оставаясь в рядах Социалистической Партии и вынуждая ее к бездеятельности во все решающие моменты. Теперь реформисты покинули ряды Социалистической Партии и открыто перешли в лагерь буржуазии. Однако, они оставили в массах чувство ослабления, пришибленности и разочарования и понизили как численную, так и политическую силу Социалистической Партии.

Печальный, но поучительный урок итальянских событий должен внушить сознательным рабочим всего мира следующее: 1) реформизм является врагом, 2) колебания центристов пред-

420 ставляют опасность для самой жизни рабочей партии и 3) наличие сомкнутой и сознательной коммунистической партии является первой предпосылкой для победоносной борьбы пролетариата. Таковы выводы из итальянской трагедии.

Принимая во внимание постановление съезда Итальянской Социалистической Партии в Риме (октябрь 1922 г.), которым реформисты исключались из партии и где выражалась готовность безусловно присоединиться к Коммунистическому Интернационалу, IV Всемирный Конгресс Коммунистического Интернационала постановляет:

1. Общее положение в Италии, в особенности после победы фашистской реакции, повелительно требует скорейшего объединения всех революционных сил пролетариата. Итальянские рабочие вздохнут свободно, когда они увидят, что после поражений и расколов начинается новое собирание революционных сил.

2. Коммунистический Интернационал шлет братский привет итальянскому пролетариату, подвергшемуся тяжелым испытаниям. Он вполне убежден в искренности пролетарских элементов Итальянской Социалистической Партии и постановляет принять эту партию в Коммунистический Интернационал.

3. IV Всемирный Конгресс считает проведение 21 условия само собой разумеющимся и предлагает Исполкому Коммунистического Интернационала в связи с событиями в Италии особенно строго наблюдать за проведением этих условий, со всеми отсюда вытекающими последствиями.

4. Принимая во внимание, что на Римском съезде депутат Велла выступил против принятия 21 условия, IV Конгресс считает невозможным принять в Коммунистический Интернационал Велла и его сторонников и предлагает Центральному Комитету Итальянской Социалистической Партии исключить их из партии.

5. Ввиду того, что по уставу Коммунистического Интернационала в каждой стране может существовать только одна секция Коминтерна, IV Конгресс постановляет немедленно объединить Коммунистическую и Социалистическую Партию Италии. Объединенная партия должна называться: «Объединенная Коммунистическая Партия Италии» (секция Коммунистического Интернационала).

6. Для практического проведения этого объединения IV Конгресс назначает особый организационный комитет из двух представителей каждой партии под председательством члена Исполкома. От Коммунистической Партии избираются в этот организационный комитет т.т. Бордига и Таска, от Социалистической Партии — Серрати и Маффи, от Исполкома — Зиновьев (Исполком сохраняет за собой право заменить, в случае необходимости, тов. Зиновьева, как и остальных четырех членов комиссии, другими товарищами). Этот комитет должен выра-

421 ботать уже в Москве подробные условия объединения и провести в Италии это объединение в жизнь. Организационный Комитет во всей своей деятельности подчинен Исполкому Коммунистического Интернационала.

7. В отдельных округах и больших городах должны также немедленно быть образованы организационные комитеты, состоящие из двух товарищей от Итальянской Коммунистической Партии (один — от большинства, один — от меньшинства), двух товарищей из Итальянской Социалистической Партии (один от максималистов и один — от группы III Интернационала); председатель назначается представителем Исполкома.

8. В задачи этих организационных комитетов входит не только организационная подготовка объединения в общенациональном и местном масштабе, но также и руководство будущей общей политической деятельностью обеих организаций.

9. Кроме того, немедленно создается общий Комитет профсоюзов, задача которого состоит в том, чтобы заклеймить предательство амстердамцев в Конфедерации Труда и завоевать в ней большинство в пользу Профинтерна. Этот Комитет также составляется из двух представителей каждой партии (по одному от большинства и меньшинства Коммунистической Партии и по одному от максималистов и группы III Интернационала), под председательством товарища, назначенного Исполкомом Коммунистического Интернационала или его Президиумом.

10. В тех городах, где имеется и коммунистическая и социалистическая газета, они должны слиться не позже 1-го января 1923 года. Общий центральный орган должен появиться не позже 1-го января 1923 года. Редакция центрального органа на ближайший год будет назначена Исполкомом Коммунистического Интернационала.

11. Объединительный съезд должен состояться не позже 15-го февраля 1923 года. Исполком Коммунистического Интернационала по соглашению с соответствующими партиями должен решить, есть ли необходимость до общего съезда созвать особый съезд каждой из двух партий и где, когда и при каких условиях эти съезды должны состояться.

12. Конгресс постановляет выпустить особый манифест по вопросу об объединении за подписью Президиума IV Всемирного Конгресса и делегаций обеих партий на Конгрессе. Манифест должен быть опубликован немедленно.

13. Конгресс напоминает всем итальянским товарищам необходимость строжайшей дисциплины. Все товарищи без исключения должны обязаться сделать все возможное, чтобы ускорить объединение и не ставить ему препятствий. Каждое нарушение дисциплины при настоящем положении будет преступлением по отношению к итальянскому пролетариату и Коммунистическому Интернационалу.

422

Резолюция по вопросу о коммунистической партии Чехо-Словакии.​

1. Оппозиция.

Исключение т. т. Иллека, Болена и др. было результатом повторного нарушения ими партийной дисциплины. После того, как их представитель, тов. Иллек, так же как и представитель Центрального Комитета партии, тов. Шмераль, в Москве присоединились к резолюции, констатировавшей, что внутри Коммунистической Партии Чехо-Словакии каких-либо коренных разногласий не существует, но вместе с тем критиковавшей по целому ряду вопросов различные недочеты практической деятельности партии,— после всего этого все товарищи, признавшие наличие этих недочетов, обязаны были стремиться к устранению их. Вместо этого, оппозиция выдвинула требование о предоставлении ей права издавать собственный фракционный орган «Коммунист», что противоречило резолюции III Конгресса, запрещающей образование фракций. В борьбе за право издания собственного фракционного органа оппозиция грубо нарушила партийную дисциплину, издав за несколько дней до заседания комитета партии и партийной конференции и вопреки предостережению Центрального Комитета воззвание, заключавшее в себе ряд тяжелых обвинений, направленных против Центрального Комитета. Оппозиция отказалась взять эти обвинения назад и тем самым крайне раздражила комитет партии и партийную конференцию. Таким образом, она весьма неразумно спровоцировала свое исключение.

Перед форумом Интернационала оппозиция выдвинула против большинства Центрального Комитета и против тов. Шмераля обвинение, будто они стремятся вовлечь рабочих в правительственную коалицию с левыми элементами буржуазии. Это обвинение противоречит очевидным фактам деятельности партии и должно быть отвергнуто, как совершенно неосновательное. Программные требования оппозиции, выраженные в проекте программы, составленном Вагтауером, отражают синдикалистские и анархистские, а следовательно, немарксистские и не коммунистические взгляды. Тот факт, что оппозиция поддерживает эти взгляды, доказывает, что в этих основных вопросах она выражает анархо-синдикалистскую тенденцию, отклоняющуюся от основных принципов Коммунистического Интернационала.

Несмотря на это, IV Конгресс считает исключение оппозиции из партии нецелесообразным. Он заменяет исключение резким порицанием и отстранением виновных от партийных должностей на срок до следующего съезда Коммунистической Партии Чехо-Словакии. Отказ Конгресса утвердить исключение, ввиду нецелесообразности этой меры, отнюдь не означает

423 согласия с программной линией оппозиции. Этот отказ был продиктован следующими соображениями: Центральный Комитет партии упустил с самого начала из виду разъяснить по поводу оппозиции, что создание фракционных органов недопустимо; вследствие этого оппозиция считала себя в праве бороться за существование фракционного органа. Ц. К. партии оставил безнаказанным целый ряд прежних нарушений партийной дисциплины и тем самым ослабил в оппозиции сознание необходимости партийной дисциплины и чувство ответственности. IV Конгресс оставляет исключенных товарищей в партии, но подчеркивает при этом необходимость для оппозиции строжайшим образом выполнять все обязательства, принятые ею, и безоговорочно подчиняться партийной дисциплине. Это подчинение партийной дисциплине обязывает оппозицию отказаться от утверждений и обвинений, подрывающих единство партии и оказавшихся при рассмотрении их комиссией неосновательными и ложными. Конгресс обязует оппозицию следовать всем указаниям Центрального Комитета. Если же у какого-либо товарища создастся убеждение, что с ним поступили несправедливо, то ему предоставляется право обратиться к ближайшему компетентному органу партии (Расширенный Исполнительный Комитет, Общепартийная Конференция) и, как к последней инстанции, к контрольным органам Коммунистического Интернационала. До решения высшей инстанции он, однако, обязан беспрекословно подчиняться решениям, принятым органами партии.

2. Печать.

Партийная печать должна находиться под единообразным руководством Центрального Комитета. Недопустимо, чтобы центральный орган партии смел вести свою особую политическую линию, и еще вдобавок считал это своим правом. Даже если редакция полагает, что ответственные руководители партии в данном конкретном вопросе совершили ошибку,— она все же обязана подчиниться принятому решению. Редакция отнюдь не является какой-то сверх-инстанцией; напротив, она должна, как и все остальные части партии, подчиняться Центральному Комитету. Это отнюдь не означает, что редакторам партийных газет не разрешается, в случае разногласия, выражать свои мнения в дискуссионном порядке и за их личной подписью. Дискуссия по партийным вопросам должна вестись в общепартийной печати. Эта дискуссия не должна, однако, ни в коем случае вестись в таком тоне, который может угрожать партийной дисциплине. Центральный Комитет партии и все партийные организации обязаны подготовлять свои выступления путем предварительного обсуждения их в партийных организациях.

424 3. Недочеты партии.

IV Конгресс полностью подтверждает июльские тезисы Расширенного Исполкома, указывавшие на недочеты Коммунистической Партии Чехо-Словакии и объяснявшие их совершаемым партией переходом от партии социал-демократической к партии коммунистической. То обстоятельство, что эти недочеты были признаны как Центральным Комитетом, так и оппозицией, тем более обязывает всех товарищей энергично стремиться к устранению их. Конгресс констатирует, что партия очень медленно принимается за устранение этих недочетов; так, например, партия до сих пор не приняла достаточно энергичных мер для распространения в чешской армии идей коммунизма, хотя легальное существование партии и тот факт, что чешские солдаты пользуются избирательным правом, давали ей возможность это сделать.

IV Конгресс предлагает Коммунистической партии уделять вопросу о безработных больше внимания, чем это делалось до сих пор. Ввиду значительных размеров безработицы в Чехо-Словакии и тяжелого положения безработных, партия обязана не ограничиваться одними только отдельными демонстрациями, она должна начать по всей стране ряд систематических выступлений агитационного и демонстративного характера среди безработных, она должна вместе с тем самым энергичным образом выступить в парламенте и в муниципальных органах в защиту интересов безработных и соединить парламентские выступления с выступлениями в профсоюзах и на улице.

Парламентские выступления партии должны носить более ярко выраженный демонстративный характер. Они должны резко подчеркивать перед массами отношение Коммунистической партии к политике правящего класса и пробудить в массах волю к завоеванию государственной власти.

Принимая во внимание напряженную экономическую борьбу, происходящую в Чехо-Словакии и могущую в любой момент превратиться в крупные политические столкновения, Конгресс полагает, что Центральный Комитет должен быть так организован, чтобы быть в состоянии быстро и решительно определить свою позицию по каждому вопросу. Партийные организации и члены партии обязаны твердо и без всяких колебаний поддерживать партийную дисциплину.

Вопрос единого фронта, а также вопрос о рабочем правительстве, были в общем и целом правильно поняты партией. Отдельные ошибки, как, например, взгляд тов. Богатава (в данном вопросе речь шла о чисто парламентской комбинации в связи с рабочим правительством), были вполне основательно отмечены Центральным Комитетом. Партия должна твердо знать, что рабочее правительство в Чехо-Словакии возможно лишь при том условии, если удастся путем широко поставленной агита-

425 тации убедить широкие массы рабочих национал-социалистов социал-демократических и индифферентных рабочих в необходимости порвать с буржуазией, если удастся часть крестьянства и известные слои городской мелкой буржуазии, страдающей от дороговизны, отделить от буржуазии и присоединить к анти-капиталистическому фронту. Чтобы добиться этого, партия должна во всех конфликтах занимать твердую позицию; решительными действиями и расширением конфликтов во всех тех случаях, когда обстоятельства это позволяют, внедрять в сознание масс, что Коммунистическая Партия Чехо-Словакии является для всех анти-капиталистических элементов центром стремлений к единому фронту, что она хочет изменить в пользу трудящихся соотношение сил в массовой борьбе, происходящей в Чехо-Словакии.

Для того, чтобы рабочее правительство могло возникнуть и удержаться у власти,— для этого партия должна напрячь все силы, стараясь объединить в сильные профессиональные организации всех рабочих, исключенных из амстердамских профсоюзов. Она должна, по крайней мере, часть пролетариев и крестьян, служащих в армии, привлечь на сторону рабочего класса и тем самым предотвратить опасность возникновения фашистского движения и подавления рабочего класса буржуазией при помощи вооруженной силы. Поэтому агитацию и борьбу за рабочее правительство следует всегда вести в связи с агитацией и борьбой за массовые органы пролетариата (комитеты обороны, контрольные комиссии, фабзавкомы). Не менее необходимо также постоянно знакомить широкие массы с программой рабочего правительства, (переложение государственных расходов на имущие классы, контроль рабочих органов над производством, вооружение рабочих), дабы таким путем показать разницу между буржуазно-социал-демократической коалицией и рабочим правительством, опирающимся на рабочие органы.

В этой работе должны участвовать все члены партии. Не праздная критика, не распространение ложных обвинений, не сеяние недоверия к руководителям партии, а деловая критика всех их недочетов, повседневная, положительная работа, направленная к преодолению этих недочетов, может превратить партию в действительно боеспособную коммунистическую партию, которой окажутся по плечу те великие задачи, перед которыми ставит ее общий ход событий в Чехо-Словакии.

Резолюция о Норвежской рабочей партии.​

Заслушав доклад Норвежской комиссии, Конгресс постановляет:

1. Поставить на вид Ц. К. Норвежской братской партии необходимость более строгого выполнения всех решений Интер-

426 национала, как его Конгрессов, так и его исполнительных органов. Никакие сомнения в допустимости вмешательства во внутренние партийные дела национальных секций не могут иметь места в партийных изданиях, а равно и в резолюциях и постановлениях руководящих партийных инстанций.

2. Конгресс требует выполнения дела партийной реорганизации на основе индивидуального членства в срок, не больший одного года после ближайшего съезда партии. О практических мерах и результатах в области этой работы Исполком Коминтерна должен получать информации не реже одного раза в два месяца.

3. Что касается содержания прессы, то партия обязана немедленно же провести в жизнь постановления прежних Всемирных Конгрессов и директивы, изложенные в письме Исполкома от 23-го сентября 1922 г. Социал-демократические названия партийных газет должны быть изменены в течение трех месяцев со дня закрытия Конгресса Коммунистического Интернационала.

4. Конгресс подтверждает правильность точки зрения Исполкома, указывавшего на парламентские ошибки представителей партии. Конгресс того мнения, что коммунистические парламентарии, разумеется, должны быть подчинены контролю партии и подвергаться критике в партийной печати, но эта критика всегда должна носить деловой и товарищеский характер.

5. Конгресс считает допустимым и необходимым использование в борьбе против всей буржуазии классовых противоречий между различными слоями норвежской буржуазии, в особенности противоречий между крупным капиталом и аграриями — с одной стороны и крестьянством — с другой. Борьба за крестьянство должна быть одной из главных задач пролетарской партии Норвегии.

6. Конгресс подтверждает еще раз, что парламентская фракция, а равно органы партийной печати должны быть всецело и безоговорочно подчинены Ц. К. партии.

7. Группа «Mot Dag», представляющая собою закрытое объединение, распускается. Само собою разумеется, что вполне допустимо существование студенческой коммунистической группы, доступ в которую открыт для каждого студента-коммуниста и которая находится под полным контролем Ц. К. Журнал «Mot Dag» становится партийным органом на том условии, что состав редакции его определяется Ц. К. Н. Р. П. по соглашению с И. К. К. И.

8. Конгресс принимает апелляцию т. Х. Ольсена и, так как он старый и преданный партийный товарищ, рабочий и притом всегда был весьма активным партийным работником, Конгресс восстановляет его в правах члена партии, но вместе с тем решительно констатирует неправильность его поведения на съезде Союза металлистов.

427 9. Конгресс постановляет исключить Карла Иогансена из рядов Коминтерна и Норвежской Рабочей Партии.

10. В целях лучшей связи между Норвежской Партией и И. К. и возможно более безболезненного изживания конфликтов, Конгресс поручает будущему И. К. послать своих полномочных представителей на ближайший съезд партии.

11. Конгресс поручает И. К. выработать письмо, разъясняющее данное постановление.

12. Настоящая резолюция и письмо И. К. должны быть опубликованы во всех органах партийной печати и доведены до сведения всех организаций партии до выборов представителей на ближайший партийный съезд.