IV КОНГРЕСС КОМИНТЕРНА​

ДОКЛАДЫ
Т.Т. ЛЕНИНА, ТРОЦКОГО,
КЛАРЫ ЦЕТКИН И ДР.

СТЕНОГРАФИЧЕСКИЙ ОТЧЕТ

1923

3

Пять лет Российской революции и перспективы мировой революции​

Доклад тов. Ленина​

Товарищи, я числюсь в списке ораторов главным докладчиком, но вы поймете, что после моей долгой болезни сделать большого доклада я не могу, и мне придется дать лишь введение к важнейшим вопросам. Моя тема будет весьма ограниченной. Тема: „5 лет Российской революции и перспективы мировой революции“ слишком обширна, чтобы ее вообще мог исчерпать один оратор в одной речи. Поэтому я беру себе только небольшую часть этой темы, именно — вопрос о „новой экономической политике“. Я умышленно беру только эту малую часть, чтобы ознакомить вас с этим важнейшим теперь вопросом,— важнейшим, по крайней мере, для меня, ибо я над ним сейчас работаю.

Итак, я буду говорить о том, как мы начали новую экономическую политику и каких результатов мы с ее помощью достигли. Если я ограничусь этим вопросом, то я, вероятно, сумею сделать общий обзор и дать общее представление о данном вопросе.

Если начать с того, как мы пришли к новой экономической политике, то я должен обратиться к одной статье, написанной мною в 1918 году. В начале 1918 года я как раз коснулся вопроса, какое положение должны мы занять по отношению к государственному капитализму. Я писал тогда:

„Государственный капитализм был бы шагом вперед против теперешнего (т.-е. против тогдаш-

4 него) экономического положения дел в нашей Советской Республике. Если бы, примерно, через полгода у нас установился государственный капитализм, это было бы громадным успехом и вернейшей гарантией того, что через год у нас окончательно упрочится и непобедимым станет социализм“.

Это было сказано, конечно, в то время, когда мы были поглупее, чем сейчас, но не настолько уж глупы, чтобы не уметь рассматривать такие вопросы.

Я держался, таким образом, в 1918 г. того мнения, что по отношению к тогдашнему хозяйственному состоянию Советской республики государственный капитализм представлял собою шаг вперед. Это звучит очень странно и, быть может, даже нелепо, ибо уже и тогда наша республика была социалистической Республикой; тогда как раз мы предпринимали каждый день с величайшей поспешностью,— вероятно, с излишней поспешностью,— различные хозяйственные мероприятия, которые нельзя назвать иначе, как социалистическими. И все же я и тогда полагал, что государственный капитализм по сравнению с тогдашним хозяйственным положением Советской республики представляет собой шаг вперед. Чтобы разъяснить эту мысль, я просто перечислил основные элементы нашего хозяйственного строя. Эти элементы, по моему, следующие: 1) патриархальная, т.-е. наиболее примитивная форма сельского хозяйства; 2) мелкое товарное производство (сюда относится и большинство крестьянства, продающее хлеб; 3) частный капитализм; 4) государственный капитализм, и 5) социализм.

Все эти хозяйственные элементы были представлены в тогдашней России. Я поставил себе

5 тогда задачу разъяснить, в каком отношении друг к другу находятся эти элементы, и не следует ли один из несоциалистических элементов, именно государственный капитализм, расценивать выше, чем социализм. Я повторяю: это всем кажется странным, что несоциалистический элемент оценивается выше, чем социализм, в республике, которая назвала себя социалистической. Но это недоумение разъяснится, если вы вспомните, что мы не рассматривали хозяйственный строй России как нечто однородное и высокоразвитое, а в полной мере сознавали, что имеем в России патриархальное земледелие, т.-е. наиболее примитивную форму земледелия наряду с формой социалистической. Итак, какую роль может играть государственный капитализм в такой обстановке?

Я далее спрашивал себя: какой из этих элементов является преобладающим? Ясно, что в мелкобуржуазной среде господствует мелко-буржуазный элемент. И я тогда сознавал, что мелкобуржуазный элемент преобладает; представить себе положение иначе было невозможно. Вопрос, который я тогда поставил себе в связи с полемикой по иному, совершенно частному вопросу, был: как мы относимся к государственному капитализму? И я ответил себе: государственный капитализм, хотя он и не является социалистической формой, был бы для нас и для России формой, более благоприятной, чем теперешняя. Что это означает? Это означает, что мы не переоценивали ни зародышей, ни основ социалистического хозяйства, хотя мы уже и совершили социальную революцию. Мы уже тогда в известной степени сознавали, что было бы лучше, если бы мы раньше пришли к государственному капитализму, а уже затем — к социализму.

6 Я должен особенно подчеркнуть эту часть потому, что полагаю, только исходя из этого, во-первых, можно объяснить, что представляет собой теперешняя экономическая политика, и, во-вторых, из этого можно сделать важные практические выводы для Коммунистического Интернационала. Я этим не хочу сказать, что у нас уже был готовый план отступления. Этого не было. Эти краткие полемические строки не были в то время ни в коем случае планом отступления. Об одном очень важном пункте,— о свободе торговли,— который имеет основное значение для государственного капитализма, здесь нет еще ни слова.

И все же общая, неопределенная идея отступления этим была уже дана.

Я полагаю, что этот вопрос заслуживает внимания не только с точки зрения России, которая и до сих пор остается отсталой, но и с точки зрения Коммунистического Интернационала и западно-европейских передовых стран. Теперь, например, мы заняты выработкой программы. Я лично полагаю, что правильнее было бы, если бы мы обсуждали все программы лишь предварительно, так сказать, в первом чтении, и дали бы их отпечатать, но окончательно решение вынесли бы не сейчас, не в настоящем году. Почему? Прежде всего, конечно, потому, что мы едва ли могли хорошо их продумать. А затем еще и потому, что мы почти совершенно не продумали вопроса о возможном отступлении и об обеспечении этого отступления. А между тем с этим вопросом необходимо считаться в деле переустройства мира, уничтожения капитализма и связанного с такими трудностями создания социалистического строя. Рассчитать, как мы будем действовать, если прямо перейдем в нападение и при этом

7 одержим победу,— этого мало. В революционное время это уже не так трудно, но и не так важно, по крайней мере это не есть самое главное. Во время революции бывают такие моменты, когда противник теряется, и если мы на него тогда обрушимся, то можем его легко победить. Но это еще ничего не означает, так как наш противник, если он имеет достаточную выдержку, может заранее собрать силы и пр. Он легко может спровоцировать нас на нападение и затем отбросить на многие годы назад. Вот почему я полагаю, что мысль о том, что мы должны подготовить себе возможность отступления, имеет очень важное значение, и не только с теоретической точки зрения, но также и практически важно, чтобы этот вопрос продумали все партии, которые в ближайшем будущем готовятся перейти в прямое наступление против капитализма, чтобы они предвидели, как обеспечить себе отступление. Если мы учтем этот урок наряду со всеми другими уроками из опыта нашей революции, то это нам, конечно, не только не принесет никакого вреда, но, вероятно, принесет нам большую пользу.

После того как я подчеркнул, что мы уже в 1918 г. рассматривали государственный капитализм, как возможную линию отступления, я перехожу к результатам нашей новой экономической политики. Я повторяю: тогда это была очень неопределенная идея, но в 1921 г., после того, как мы проделали все важнейшие этапы гражданской войны, и проделали с успехом, мы наткнулись на большой,— я полагаю, на самый большой,— внутренний политический кризис Советской России. Этот внутренний кризис обнаружил недовольство не только значительной части кре-

8 стьянства, но и рабочих. Это было в первый и, надеюсь, в последний раз в истории Советской России, когда большие массы крестьянства не сознательно, а инстинктивно, по настроению были против нас.

Чем было вызвано это своеобразное, и для нас, разумеется, очень неприятное, положение? Причина была та, что мы в своем экономическом наступлении слишком далеко продвинулись вперед, не обеспечив себе достаточной базы. Массы почувствовали то, чего мы тогда еще не умели сознательно формулировать, но что и мы вскоре, через несколько недель признали, а именно: что непосредственный переход к чисто социалистическим формам, к чисто социалистическому распределению превышает наши наличные силы, и что если мы окажемся не в состоянии произвести отступление и ограничиться более легкими задачами, то нам угрожает гибель.

Кризис начался, мне кажется, в феврале 1921 года. Уже весной того же года мы единогласно решили — больших разногласий по этому поводу я не заметил — перейти к новой экономической политике. Я полагаю, что теперь, по истечении полутора лет, в конце 1922 г., мы уже в состоянии сделать некоторые сравнения. Что мы пережили за этот период более чем в полтора года? Каков результат? Принесло ли нам пользу это отступление, и действительно ли спасло оно нас, или определенный результат еще не наметился? Это главный вопрос, который и себе ставлю. Я полагаю, что этот главный вопрос имеет первостепенное значение и для всех коммунистических партий, ибо, если ответ был бы дан отрицательный, то все было бы обречено на гибель. Я полагаю, что мы со спокойной совестью можем утверди-

9 тельно ответить на этот вопрос, а именно — в том смысле, что прошедшие полтора года с абсолютной несомненностью показали, что мы этот экзамен выдержали.

Переходжу к доказательствам. Я должен для этого кратко коснуться всех составных частей нашего хозяйства.

Прежде всего остановлюсь на нашей финансовой системе и знаменитом русском рубле. Я думаю, что можно русский рубль считать знаменитым, хотя бы уже потому, что количество этих рублей превышает теперь квадриллион (смех). Это уже кое что. Это астрономическая цифра (общий смех), я уверен, что здесь не все знают, что эта цифра означает. Но мы не считаем, и при том с точки зрения экономической науки, эти числа уж чересчур важными. Нули можно зачеркнуть, и мы уже это искусство, которое с экономической точки зрения тоже совершенно не важно, немного постигли. И я уверен, что в дальнейшем ходе вещей достигнем в этом искусстве еще большего. Что действительно важно, это вопрос стабилизации рубля. Над этим вопросом работают лучшие наши силы, и этой задаче мы приписываем решающее экономическое значение. Удастся нам на продолжительный срок, а впоследствии навсегда стабилизировать этот рубль, значит мы выиграли. Тогда все эти астрономические цифры, все эти триллионы и квадриллионы ничто. Тогда мы сможем наше хозяйство твердо поставить и твердо вести. Я могу вам привести по этому вопросу довольно важные и решающие факты. В 1921 г. период устойчивости курса бумажного рубля продолжался менее трех месяцев. В текущем 1922 году, хотя он еще и не закончился, этот период продолжался свыше пяти ме-

10 сяцев. Я полагаю, что этого уже достаточно. Конечно, этого недостаточно, если вы хотите от нас научного доказательства, что мы в будущем полностью разрешим эту задачу. Но доказать это целиком и полностью, по моему мнению, вообще невозможно. Те цифры, которые я вам сообщил, показывают, что с прошлого года, когда мы начали новую экономическую политику, до сегодняшнего дня мы уже научились идти вперед. Если мы этому научились, то я уверен, что мы научимся и впредь добиваться на этом пути дальнейших успехов, если только не сделаем какой-нибудь особой глупости.

Самое важное, однако, это торговля, именно товарный оборот, который нам необходим. И если мы справились с ней в течение двух лет, несмотря на то, что находились в состоянии войны (ибо, как вам известно, Владивосток занят всего несколько недель тому назад), несмотря на то, что мы только теперь можем начать вести вполне систематически нашу хозяйственную деятельность — если мы все же добились того, что период устойчивости поднялся с трех месяцев до пяти, то, я полагаю, мы имеем основание сказать, что мы этим можем быть довольны. Ведь, мы одни, мы не получили и не получаем никаких займов ни от одного из тех мощных капиталистических государств, которые так „блестяще“ ведут свое капиталистическое хозяйство: ни одно из них нам не помогло. Версальским миром они создали такую финансовую систему, в которой они сами не разбираются. Если эти великие капиталистические государства так хозяйничают, то я полагаю, что мы, отсталые и необразованные, можем все же быть довольны тем, что мы добились важнейшего: подняли основу стабили-

11 зации рубля. Это доказывается не каким-нибудь теоретическим анализом, а практикой, а она, я считаю, важнее, чем все теоретические дискуссии. Практика же показывает, что мы здесь добились решающих результатов, именно, начинаем приспособлять хозяйство в направлении стабилизации рубля, что имеет решающее значение для торговли, для свободного товарооборота, для крестьян и громадной массы мелких производителей.

Теперь я перехожу к нашим социальным целям. Самое главное, это, конечно, крестьянство.

В 1921 году мы безусловно имели налицо недовольство громадной части крестьянства. Затем мы имели голод. И это означало для крестьянства самое тяжелое испытание. И вполне естественно, что вся заграница закричала тогда: вот, смотрите, вот результаты социалистической экономики. Вполне естественно, конечно, что вся заграница промолчала о том, что на самом деле голод является чудовищным результатом гражданской войны. Все помещики и капиталисты, начавшие наступление на нас в 1918 году, представляли дело так, будто голод является результататом социалистической экономики.

Голод был действительно большим и серьезным несчастием, таким несчастием, которое грозило уничтожить всю нашу организационную и революционную работу.

Я спрашиваю: после этого небывалого и неожиданного бедствия, как обстоит дело теперь, после того, как мы ввели новую экономическую политику, после того, как мы предоставили крестьянам свободу торговли? Ответ ясен и у всех на глазах. Крестьянство за один год не только справилось с голодом, но и сдало продналог в

12 таком объеме, что мы уже теперь получили сотни миллионов пудов, и притом почти без применения каких-либо мер принуждения. Крестьянские восстания, которые раньше, до 1921 г., так сказать, определяли общую картину России, почти совершенно исчезли. Мы спокойно можем утверждать, что крестьянство довольно своим настоящим положением. Мы считаем, что эти доказательства более важны, чем какие-нибудь статистические доказательства. Что крестьянство является у нас решающим фактором, в этом никто не сомневается. И это крестьянство находится теперь в таком состоянии, что нам не приходится опасаться с его стороны какого-нибудь движения против нас. Мы говорим это с полным сознанием, без преувеличения. Это уже достигнуто. Крестьянство может быть недовольно той или другой стороной работы нашей власти и оно может жаловаться на это.

Это, конечно, возможно и неизбежно, так как наш аппарат и наше государственное хозяйство еще слишком неналажены. Но возможность какого бы то ни было серьезного недовольства нами со стороны всего крестьянства, во всяком случае, совершенно исключена. Это достигнуто в течение одного года. Я полагаю, что это очень много.

Перехожу дальше к индустрии. Мы должны нашу промышленность разделить на 2 части: тяжелую и легкую, так как они находятся в разных положениях. Что касается легкой промышленности, то я могу спокойно сказать: здесь наблюдается общий подъем. Я не буду вдаваться в детали. В мою задачу не входит приводить статистические данные. Но это общее впечатление основано на фактах, и я могу заверить, что в нем нет ниче-

13 го неверного или неточного. Мы имеем общий подъем легкой промышленности и в связи с этим определенное улучшение положения рабочих как Петрограда, так и Москвы. В остальных районах это наблюдается в меньшей степени, потому что там преобладает тяжелая промышленность — так что этого не надо обобщать. Во всяком случае я повторю; легкая промышленность находится в безусловном подъеме, и улучшение положения рабочих Петрограда и Москвы несомненно. В обоих этих городах весной 1921 г. господствовало недовольство среди рабочих. Теперь этого нет совершенно. Мы, которые изо дня в день следим за положением и настроением рабочих, не можем ошибиться в этом вопросе.

Третий вопрос — это тяжелая промышленленность. Здесь я должен сказать, что положение все еще остается тяжелым. Известный поворот в этом положении наступил в 1921 г. Мы можем, таким образом, надеяться, что положение в ближайшем будущем улучшится. Мы отчасти собрали для этого необходимые средства.

В капиталистической стране для улучшения положения тяжелой промышленности потребовался бы заем в сотни миллионов, без которых улучшение было бы невозможно. И экономическая история капиталистических стран показывает, что в отсталых странах только долгосрочные стомиллионные займы в долларах или в золотых рублях могли бы быть средством для поднятия тяжелой промышленности. У нас этих займов не было, и мы ничего не получили.

То, что теперь пишут о концессиях и прочем, ничего почти не составляет, кроме бумаги. Писали мы об этом в последнее время много, в особенности, между прочим, и об уркартовской

14 концессии. Все-таки наша концессионная политика кажется мне очень хорошей. Но, несмотря на это, концессий мы еще не видели. Этого я прошу не забывать.

Таким образом, тяжелая промышленность оказалась действительно тяжелым вопросом для отсталой страны, так как мы не могли рассчитывать на займы в богатых странах. Несмотря на это, мы наблюдаем уже заметное улучшение и мы видим далее, что наша торговая деятельность принесла нам уже некоторый капитал. Правда, пока очень скромный, немногим превышающий двадцать миллионов золотых рублей. Во всяком случае, начало положено: наша торговая деятельность дает нам средства, необходимые для улучшения положения тяжелой промышленности.

Теперь наша тяжелая промышленность находится еще в очень трудном положении. Но я полагаю, что решающим является то обстоятельство, что мы уже в состоянии кое-что сберечь, и это мы будем делать и впредь.

Правда, часто это делается за счет населения, но мы должны теперь экономить и работать над тем, чтобы сократить наш государственный бюджет, сократить наш государственный аппарат. Я скажу еще в дальнейшем несколько слов о нашем государственном аппарате.

Мы должны его, во всяком случае, сократить, мы должны экономить, сколько только возможно. Мы экономим на всем, даже на школах. Почему? Потому что мы знаем, что без спасения тяжелой промышленности, без ее восстановления мы не сможем построить никакой промышленности. Без нее же мы вообще погибнем, как самостоятельная страна.

Мы знаем, что спасением для России является

15 не только хороший урожай в крестьянском хозяйстве,— этого еще мало,— не только хорошее состояние легкой промышленности, поставляющей крестьянству предметы потребления,— этого тоже еще мало: нам необходима также тяжелая индустрия. Потребуется несколько лет работы, чтобы привести ее в надлежащее состояние.

Тяжелая индустрия нуждается в государственных субсидиях. Если у нас не найдется этих субсидий, то мы, как цивилизованное государство,— я уже не говорю, как социалистическое,— погибли. И в этом отношении мы сделали решительный шаг. А именно, мы начали накапливать средства, необходимые для того, чтобы поставить тяжелую индустрию на ноги. Для начала, в этом году мы накопили, как я уже сказал, еще очень мало, немногим больше двадцати миллионов золотых рублей. Но, во всяком случае, эта сумма имеется, и мы используем ее не иначе, как для того, чтобы поднять нашу тяжелую индустрию.

Я думаю, что в общем я вкратце, как это обещал, изложил главные элементы нашего народного хозяйства. И мне кажется, что из всего этого можно сделать вывод, что новая экономическая политика уже теперь дала плюс. Уже теперь мы имеем доказательство того, что мы, как государство, в состоянии вести торговлю, сохранить за собою самую сильную позицию сельского хозяйства и индустрии и идти вперед. Практическая деятельность это показала. Я думаю, что этого для нас пока достаточно. Нам придется еще многому учиться, и мы поняли, что нам еще необходимо учиться. Пять лет мы держим власть, и притом в течение всех этих пяти лет мы находились в состоянии войны. Мы, стало быть, имели успех.

16 Это понятно, потому что крестьянство было за нас. Трудно быть более за нас, чем было крестьянство. Оно понимало, что за белыми стоят помещики, которых оно ненавидит больше всего на свете. И поэтому крестьянство со всем энтузиазмом, со всей преданностью стояло за нас. Чтобы крестьянство нас защищало и чтобы оно, ненавидевшее ранее войну, делало все для войны против белых, для этой гражданской войны против помещиков,— достигнуть этого было нетрудно. Тем не менее, это было еще не все, потому что, в сущности, здесь дело шло только о том, останется ли власть в руках помещиков или в руках крестьян. Для нас это было недостаточно. Крестьяне понимают, что мы захватили власть для рабочих и имеем перед собой цель — создать социалистический порядок, опираясь на эту власть. Поэтому важнее всего была для нас экономическая подготовка социалистического хозяйства. Мы не могли подготовить социалистического хозяйства прямым путем, мы принуждены были сделать это окольными путями. Государственный капитализм, как мы его установили у нас, является своеобразным государственным капитализмом; он не соответствует обычному понятию государственного капитализма.

Мы имеем в своих руках все командные высоты, мы имеем в своих руках землю, она принадлежит государству. Это очень важно, хотя наши противники и представляют дело так, будто это ничего не значит.

Это неверно. То обстоятельство, что земля принадлежит государству, чрезвычайно важно и имеет также большое практическое значение в экономическом отношении. Этого мы добились,

17 и я должен сказать, что и вся наша дальнейшая деятельность должна развиваться только в этих рамках.

Мы уже достигли того, что наше крестьянство довольно, что промышленность и торговля оживают. Я уже сказал, что наш государственный капитализм отличается от буквально понятого государственного капитализма тем, что мы имеем в руках пролетарского государства не только землю, но и все важнейшие части промышленности. Прежде всего мы сдали в аренду лишь известную часть мелкой и средней индустрии, все же остальное остается в наших руках. Что касается торговли, я хочу еще подчеркнуть, что мы стараемся основывать смешанные общества, что мы уже основываем их, т.-е. общества, где часть капитала принадлежит частным капиталистам, притом иностранным, а другая часть нам. Во-первых, мы таким путем учимся торговать, а это нам необходимо, и, во-вторых, мы всегда имеем возможность, в случае, если мы сочтем это необходимым, ликвидировать такое общество, так что мы, так сказать, ничем не рискуем. У частного капиталиста мы учимся и приглядываемся к тому, как развивать промышленность, и какие ошибки мы совершаем. Мне кажется, что этим я могу ограничиться.

Отмечу еще некоторые небольшие пункты. Несомненно, что мы сделали и еще сделаем колоссальное количество глупостей. Никто не может судить об этом лучше и видеть это нагляднее, чем я (смех). Почему мы делаем глупости? Это понятно: во-первых, мы — отсталая страна, во-вторых, образование в нашей стране минимальное, в-третьих, мы не получаем помощи извне. Ни одно цивилизованное государство

18 нам не помогает. Напротив, они все работают против нас.

В-четвертых, по вине нашего государственного аппарата. Мы переняли старый государственный аппарат, и это было нашей бедой.

Государственный аппарат очень часто работает против нас. Дело было так, что в 1917 году, после того, как мы захватили власть, государственный аппарат нас саботировал, а мы тогда очень испугались и попросили: „пожалуйста, вернитесь к нам назад“. И вот они все вернулись; и это было нашим несчастьем. У нас имеются теперь огромные массы служащих, но у нас нет достаточно образованных сил, чтобы действительно распоряжаться ими. На деле очень часто случается, что здесь, наверху, где мы имеем государственную власть, аппарат кое-как функционирует, но что там, внизу, где они распоряжаются сами, они часто работают против наших мероприятий. Наверху мы имеем, я не знаю сколько, но я думаю, во всяком случае, только несколько тысяч, максимум несколько десятков тысяч своих. Но внизу — сотни тысяч старых чиновников, полученных от царя и от буржуазного общества, работающих отчасти сознательно, отчасти бессознательно против нас. Здесь в короткий срок ничего не поделаешь, это несомненно. Придется работать в течение нескольких лет, чтобы усовершенствовать аппарат, изменить его и привлечь новые силы. Мы это делаем довольно быстрым темпом, может быть слишком быстрым. Основаны советские школы, рабочие факультеты, несколько сотен тысяч молодых людей учатся, - учатся, может быть, слишком быстро, но, во всяком случае, работа началась, и я думаю, что эта работа принесет свои плоды. Если мы будем работать

19 не слишком торопливо, то через несколько лет у нас будет масса молодых людей, способных в корне изменить наш аппарат.

Я сказал, что мы совершили неимоверное количество глупостей, но я должен также сказать кое-что в этом отношении и о наших противниках. Если наши противники указывают нам, как на пример, на то, что, дескать, Ленин сам признает, что большевики совершили неимоверное количество глупостей, я хочу ответить на это: да, знайте, наши глупости все-таки совсем другого рода, чем ваши.

Мы только начали учиться, но учимся с такой систематичностью, что мы уверены, что добьемся хороших результатов. Но если наши противники, т.-е. капиталисты и герои Второго Интернационала, подчеркивают совершенные нами глупости, то я позволю себе привести здесь для сравнения слова одного знаменитого русского писателя. Этот пример я несколько изменю, тогда он получится в таком виде: если большевики делают глупости, то большевик говорит: „дважды два — пять“. А если его противники, т. е. и капиталисты, и герои Второго Интернационала, делают глупости, то у них выходит: „дважды два — стеариновая свечка“. Это нетрудно доказать. Возьмите, например, договор с Колчаком, заключенный Америкой, Англией, Францией, Японией.

Я спрашиваю вас: имеются ли более просвещенные и могущественные державы в мире? И что же получилось? Они обещали Колчаку помощь, не сделав подсчета, не размышляя, не наблюдая. Это было фиаско, которое, по-моему, трудно даже понять с точки зрения человеческого рассудка.

Теперь второй пример, еще более близкий

20 и более важный: Версальский мир. Что сделали здесь „великие“, „покрытые славой“ державы? Как могут они теперь найти выход из этого хаоса и бессмыслицы? Я думаю, что это не будет преувеличением, если я повторю, что наши глупости еще ничто по сравнению с теми глупостями, которые совершают вкупе капиталистические государства, капиталистический мир и II-й Интернационал. Поэтому я полагаю, что перспективы мировой революции — тема, которой я должен вкратце коснуться,— благоприятны. И при одном определенном условии, я полагаю, они станут еще лучшими. Об этих условиях я хотел бы сказать несколько слов.

В 1921 году, на III Конгрессе мы приняли одну резолюцию — об организационном построении коммунистических партий и о методах и содержании их работы. Резолюция прекрасна, но она почти насквозь русская, т. е. все взято из русских условий. В этом ее положительная сторона, но также и отрицательная. Отрицательная потому, что почти ни один иностранец прочесть ее не может,— я эту резолюцию вновь перечитал перед тем, как это сказать. Во-первых, она слишком длинна, в ней 50 или больше параграфов. Таких вещей обыкновенно иностранцы не читают. Во-вторых, если они ее даже прочтут, то никто из них ее не поймет,— именно потому, что она слишком русская. Не потому, что она написана по-русски, она прекрасно переведена на все языки,— но она насквозь проникнута русским духом. И, в-третьих, если, в виде исключения, какой-нибудь иностранец ее поймет, то он не сможет ее выполнить. Я беседовал с некоторыми прибывшими сюда делегатами и надеюсь в дальнейшем ходе Конгресса подробнее поговорить со

21 многими из них. У меня создалось впечатление, что мы совершили с этой резолюцией большую ошибку, что мы сами отрезали себе путь к дальнейшему успеху. Как я уже говорил, резолюция составлена прекрасно, я подписываюсь под всеми ее 55 или больше параграфами. Но мы не поняли, как следует подходить к иностранцам с нашим русским опытом. Все сказанное в резолюции осталось мертвой буквой. Но если мы этого не поймем, мы не сможем продвинуться дальше.

Я полагаю, что самое важное для нас всех, как для русских, так и для иностранных товарищей, то, что мы после 5 лет Российской революции должны учиться. Мы теперь только получили возможность учиться. Я не знаю, как долго эта возможность будет продолжаться, и я не знаю, как долго капиталистические державы предоставят нам возможность учиться. Но каждый момент, свободный от боевой деятельности, от войны, мы должны использовать для учебы.

Вся партия и все слои России доказывают это своим порывом к учению. Этот порыв к учению показывает, что важнейшей задачей для нас является сейчас: учиться и учиться.

Учиться также должны и иностранные товарищи. Правда, не в том смысле, как учимся мы читать, писать и понимать прочитанное, в чем мы еще нуждаемся. Спорят о том, относится ли это к пролетарской или буржуазной культуре? Этого я не знаю, во всяком случае, я скажу: нам необходимо, прежде всего, учиться читать, писать и понимать прочитанное. Иностранцам этого не нужно. Им нужно уже нечто более высокое: сюда относится, прежде всего, и то, чтобы они также поняли, что мы писали об организационном построении коммунистических партий, и что ино-

22 странные товарищи подписали, не читая и не понимая. Это должно стать их первой задачей. Необходимо привести эту резолюцию в исполнение. Этого нельзя сделать за одну ночь, это абсолютно невозможно. Резолюция слишком русская: она отражает российский опыт, поэтому она иностранцам совершенно непонятна, и они не могут удовлетвориться тем, что повесят ее, как икону, в угол и будут на нее молиться. Этим ничего достигнуть нельзя. Они должны воспринять часть русского опыта. Как это произойдет, этого я не знаю. Может быть, нам окажут большие услуги, например, фашисты в Италии, тем, что раз'яснят итальянцам, что они еще недостаточно просвещены, и что их страна еще не гарантирована от черной сотни. Может быть, это будет очень полезно. Мы, русские, должны тоже немного попытаться раз'яснить иностранцам основы этой резолюции. Иначе они не в состоянии эту резолюцию выполнить. Я убежден в том, что мы должны в этом отношении сказать не только русским, но и иностранным товарищам, что важнейшее в наступающий теперь период это учеба. Мы учимся в общем смысле. Вы же должны учиться в специальном смысле, чтобы постигнуть организацию, построение, метод и содержание революционной работы. Если это совершится, тогда, я убежден, перспективы мировой революции будут не только хорошими, но превосходными.

23

Доклад т. Клары Цеткин​

Товарищи, русская революция сейчас, как и пять лет тому назад, представляется нам величайшим мировым событием. Смелое выступление этого гиганта, вступившего в упорный и ожесточенный бой за свое существование, и дальнейшее развитие событий вызвали небывалые до того времени идейные расхождения в рабочем классе всех стран. Да здравствует реформа! Да здравствует революция! — Вот клич, раздавшийся из всех стран в ответ на русскую революцию. Это придает ей вполне определенное и глубокое значение. В рабочем классе приблизительно с середины 90-х годов выработалась определенная внутренняя и политическая тенденция, свидетельствовавшая об идеологическом влиянии империалистического капитализма на рабочий класс. Теоретическое проявление этой тенденции мы называли ревизионизмом, практическое — оппортунизмом. В чем его сущность? В мнении,— я бы сказала, в безумном заблуждении,— что революция стала излишней и необходимой, что ее можно избежать. Капитализм, по мнению прежних ревизионистов, а теперешних реформистов, создает из самого себя организационные формы, которые преодолевают его внутренние, экономические и социальные противоречия, или, по крайней мере, настолько смягчают их, что теория обнищания, теория кризисов, теория катастроф теряет свое значение. Согласно их воззрениям, капитализм не создал

24 объективных факторов неизбежной, непредотвратимой революции. Согласно тому же воззрению, нет более налицо и социального фактора революции, а именно — воли рабочего класса к революции. По их мнению, демократия и социальная реформа постепенно подтачивают капитализм. Капиталистическое общество постепенно врастало в социализм. Правда, это воззрение было теоретически отвергнуто на с'ездах германской социал-демократии, руководящей партии II-го Интернационала. Оно было отвергнуто в 1903 и 1906 г.г. на международных конгрессах в Париже и в Амстердаме, но, тем не менее, оно постепенно становилось господствующим в практике партий II-го Интернационала. Это становится ясным уже из позиции, занятой Штутгартским, Копенгагенским и Базельским конгрессами в вопросах об империализме, милитаризме и о грозящей мировой войне.

Вспыхнула мировая война. Буржуазия воюющих стран аргументировала при помощи пулеметов, танков, подводных лодок и летательных аппаратов, сеющих смерть и разрушение. Уже в начале войны было ясно, и чем долее она продолжалась, тем это становилось яснее, что она означала ни что иное, как последний кризис, что она может окончиться только страшной катастрофой мирового капитализма. Горькая ирония истории заключается в том, что в то время, как развитие событий подтверждало теорию кризисов и катастроф, большая часть организованного рабочего класса высоко развитых капиталистических стран продолжала держаться за теорию отказа от революции, за реформизм. Это привело к позорному банкротству II-го Интернационала в начале войны. Рабочий класс не ответил на уроки

25 мировой войны сплочением своих сил в международном масштабе для мировой революции, для того, чтобы в последний раз рассчитаться с капитализмом. Наоборот, он ответил на них путем сплочения рабочих с буржуазией их так называемых отечеств. И когда в конце мировой войны капитализм доказал свою неспособность преодолеть катастрофу, когда буржуазия проявила свою неспособность и свое нежелание восстановить мир из созданного ею хаоса, тогда оппортунистические рабочие вожди еще более уцепились за свою теорию реформизма. Они изобрели новые варианты этой теории. Социализм, по их мнению, возникает не из краха капитализма, а из его восстановления, из его нового расцвета; вызванные войной страдания и бедствия могут быть преодолены и общество может быть снова восстановлено не путем революционной классовой борьбы, а лишь путем взаимной поддержки, примирения интересов и коалиции буржуазии с пролетариатом. Итак, отказ от революции во имя создания общества на коммунистической основе, но зато союз с буржуазией во имя восстановления капитализма!

Товарищи, русская революция явилась очистительной грозой в этой тяжелой атмосфере. Русский пролетариат был первым и, к сожалению, по сей день остается единственным (если отвлечься от создания меньших Советских республик, образовавшихся в прежних владениях России), который с логической последовательностью сделал практические выводы из империалистической войны и из краха капитализма.

Русская революция начала на деле ликвидацию ревизионизма, реформизма; мировая революция закончит ее. Русская революция дала недвусмысленное выражение воли пролетарских

26 масс раз навсегда покончить с капитализмом. Она является первым гигантским актом мировой революции,— этого страшного суда над капитализмом.

Естественно, товарищи, что находящиеся за пределами России меньшевики, социал-революционеры и их единомышленники неустанно подчеркивали, что, по их мнению, русская революция не более, как незначительное национальное явление, и что она должна держаться путей чисто-буржуазной революции. Целью является возврат к февральской революции. Конечно, совершенно несомненно, что в русской революции нашла себе выражение целая совокупность известных исторических условий, которые заставляли стремиться к свержению царизма и к установлению новых государственных форм. Однако, с первого же дня существования русской революции обнаружилось, что она не есть незначительное национальное явление, но скорее великое дело мирового пролетариата. Обнаружилось, что она не может насильственно быть введена в узкое русло буржуазной, чисто-политической революции, т. к. она является частью гигантского потока мировой пролетарской революции. В русской революции живут и действуют не только те революционные общественные силы, не только те об‘ективные и суб‘ективные тенденции, которые возникли на русской почве. В русской революции сказывается действие социально-экономических революционных тенденций и сил международного капитализма, буржуазного общества всего мира. Это обнаруживается внешне хотя бы в том факте, что революция последовала за той мировой войной, которая не была случайным событием, а неизбежным следствием сплетения ряда явлений в области мировой эко-

27 номики и мировой политики, подвластных финансовому империалистическому капиталу. В русской революции находят себе выражение все те экономические, политические и социальные соотношения, которые были созданы мировым империалистическим капитализмом, как в самой России, так и вне ее. Но в русской революции кристаллизуется в одно целое также историческое сознание и революционная воля пролетариата всех стран к революции. В русской революции ожили и стали действенны духовные и нравственные силы, пробужденные и воспитанные международным революционным социализмом.

Таким образом, русская революция является огромным всемирным доказательством жизненности, силы и непреодолимости социального фактора исторического развития, сознательности, решительности и активности пролетарских масс, стремящихся к свержению капитализма и к осуществлению коммунизма. Указывалось на то, что возникновение пролетарской революции именно в России следует объяснить исключительно слабостью русской буржуазии. В этой слабости — исключительная причина того, что нигде, кроме России, до сегодняшнего дня не слышно шумного грохота революции. Конечно, это верно, товарищи, но только отчасти. Я утверждаю, что еще более решающее значение, чем слабость русской буржуазии, имела сила революционного мышления и действия русских пролетариев; идеологически воспитанные большевистской партией, исполненные революционного духа и организационно-сплоченные в огромную силу, они сумели стать сознательными носителями исторического развития. В пользу моего понимания говорит следующее: когда вспыхнула революция, русский

28 пролетариат имел, правда, возможность напасть врасплох и сбить с ног относительно слабую русскую буржуазию. Однако, дальнейший триумф революции, ее существование в течение 5-ти лет, каждый день которых был днем борьбы против сильной мировой буржуазии,— этот триумф показывает, что имелось еще нечто более важное, чем слабость русской буржуазии: сила, страстность, огромная выдержка, коротко говоря, решительная революционная воля, одушевлявшая пролетарские массы, руководимые большевиками.

Товарищи, с самого начала было очевидно, что революция в России ни по своему главному социальному носителю, пролетариату, ни по своему содержанию не могла считаться чисто-буржуазной революцией. Все громче раздавались требования: мир через революцию; земля крестьянам; рабочий контроль над производством, и, в первую голову, лозунг: вся власть Советам. Эти требования были несовместимым с буржуазной революцией. Конечно, они оставались сначала на заднем плане, в течение февральского периода революции они еще не получили достаточного значения. Однако, они выдвигались со все большей силой, все больше расширяли почву под собой, превращаясь из пропагандистских лозунгов в об’екты борьбы.

Буржуазия вступила в эту революцию организованной: в земствах, в думах крупных городов, во многих промышленных объединениях и т. д., возникших за время войны. Русский пролетариат, напротив, не имел никаких революционных боевых организаций. Он создал их себе лишь в ходе революции в лице Советов. Характерно, что Советы не сразу выступили на решительную

29 борьбу за революционные цели. В Советах первоначально задавали тон меньшевики и социалисты-революционеры. Они поддерживали в русском пролетариате все то, что составляет сущность реформизма; сущность добровольного отречения пролетариата от власти в пользу буржуазии. Именно, нерешительность, страх перед ответственностью и недоверие к собственным силам. Характерно, что одна конференция 82 делегатов от рабочих и солдатских Советов, собравшаяся в Петрограде в апреле 1917 г., приняла резолюцию, в которой говорится, что в борьбе между капиталом и трудом необходимо считаться с условиями, создавшимися вследствие незавершенной еще революции и состояния войны. Это нужно было принять в соображение при определении форм борьбы. Малодушие русского пролетариата и даже его организованного в профсоюзах ядра сказалось в постановлении III Всероссийского Съезда Профсоюзов, состоявшегося 20 июня того же года в Петрограде. Принятые на этом Съезде резолюции доказали, что влияние большевистской партии, как революционной классовой партии пролетариата, возрастает. Наряду с другими радикальными требованиями было выдвинуто требование о рабочем контроле над производством. Однако, потом было добавлено, что пролетариат не может взять на себя всю ответственность за правильное функционирование государственных органов и за упорядочение хозяйственной жизни. Эта задача, мол, так трудна, так сложна, что к ней должны быть привлечены все трудовые элементы, все слои населения. Такая позиция организованных рабочих всецело находится в плоскости коалиционной политики, которую мелко-буржуазные,

30 реформистские социалистические и эс-эровские элементы отставили ко времени февральской революции. Эта политика была в действительности политикой буржуазии под демократической маской и выражением классового господства капитала. Разительнее всего она сказалась в попытке предпринять июльское наступление, отказавшись от каких-либо социальных реформ, в раззорении и саботаже промышленности капиталистами взамен рабочего контроля над производством для оздоровления промышленности, наконец в отказе от самых минимальных уступок требованию рабочих и крестьян, в предоставлении всей власти Советам. В борьбе против революционного наступления пролетариата демократия очень скоро отказалась от своих принципов. Она все более и более обнаруживала себя тем, что она есть на самом деле,— классовой властью буржуазии, вылившейся в буржуазную диктатуру. Так как входившие в коалицию мелко-буржуазные и интеллигентские элементы, считавшиеся, прежде всего, с интересами буржуазии и связанные с нею, не решались выйти из рамок политической буржуазной революции, то уже в сентябре было готово место для диктатора. А за диктатором, будь он царским генералом или Керенским,— это совершенно безразлично — должна была последовать реставрация царизма. Но в этот момент пролетариат, руководимый большевистской партией, предпринял решительное выступление. Он послал к черту правительство „гармонии классов“, правительство „чистой демократии“ и передал всю государственную власть Советам рабочих, крестьянских и солдатских депутатов, от имени которых было образовано временное правительство. В этот

31 решающий исторический момент пролетариат показал, что он уже успел изжить свое недоверие к собственным силам и, заручившись недоставшим ему до тех пор мужеством, взял на себя ответственность за разрушение старого мира и образование нового. Таким образом, русский пролетариат был первым и пока единственным, который из объекта истории превратился в субъекта, который творит ее самостоятельно, а не переживает пассивно историю.

Захват власти пролетариатом под руководством большевиков является для нас весьма поучительным уроком: он доказал, что меньшинство тоже может иметь право на вооруженное революционное восстание. Но этот урок русской революции нужно резко ограничить как справа, так и слева. Он указывает на историческую несостоятельность мелочных расчетов, сводящих революцию к упражнениям в сложении и вычитании, и мудрствования, признающих „допустимость“ революционной борьбы за захват государственной власти пролетариатом только под одним условием, именно, когда в борьбе участвует большинство, способное обеспечить победу при каких бы то ни было условиях. Такое понимание, низводящее революцию до уровня стриковой операции,было опровергнуто русской революцией.

Но точно так же необходимо отделить решительное революционное выступление петроградского и московского пролетариата от всякого романтического авантюризма. Это не было выступление маленькой смелой партии, лишенной тесной связи с пролетарскими массами и жонглирующей революционными лозунгами и формулами. Нет, выступление большевистской партии

32 было героическим подвигом организационного меньшинства, которое обеспечило себе на ширококом фронте связь с рабочими массами и пустило среди них глубокие корни.

На первый взгляд руководимый большевиками захват власти для Советов кажется блестящим и одиноко стоящим подвигом, который был совершен одним ударом. Но в действительности было не так. Мужественному подвигу предшествовали целые месяцы упорной агитационной, пропагандистской и организационной работы большевиков в массах. И благодаря этому им удалось не только обеспечить участие широких масс в борьбе, но и внедрить в них боевые лозунги большевиков, которые были поняты массами и стали боевыми лозунгами самих масс. Таким образом, восстание было не революционной гимнастикой отважной партии, а революционным выступлением широких масс. Но решающее значение имело, конечно, дерзание. Ведь вопрос о победе или поражении не был решен заранее, несмотря на благоприятные условия. Но необходимо были идти на риск. Тот, кто откладывает революцию до того момента, когда победа будет вполне обеспечена, откладывает самую победу на неведомый срок. В конечном итоге такая позиция означает отказ не только от революционной борьбы, но и от самой революции. Даже самая тщательная и продуманная подготовка среди широких масс не может вполне обеспечить успех революционного выступления партии. Для того, чтобы победить,— нужно рисковать. Если большевики, если революционные русские рабочие победили при первом же натиске, то только потому, что у них было достаточно мужества, чтобы идти на риск. Таков урок русской револю-

33 ции, которым должны дорожить пролетарии всех стран: конечно, взвесить обстоятельства необходимо, но нельзя во имя этого отказываться от дерзания. Учет положения должен лишь подготовить путь для дерзания.

Товарищи, как только русские рабочие, поддерживаемые русскими крестьянами, захватили власть и приступили к установлению своей диктатуры на основе советского строя,— оправдался также другой исторический прогноз. Этот прогноз был высказан еще нашим старым учителем Энгельсом в его письме к Бебелю от 11 декабря 1884 года. Он находился в резком противоречии с болтовней реформистов всех стран, утверждающих, что демократия является единственным путем к освобождению пролетариата. Этот прогноз несовместим с политикой буржуазно-пролетарской гармонии и политикой коалиционного правительства. Энгельс утверждает, что в момент кризиса и непосредственно после революции самым ярым, самым упорным врагом пролетариата будет „чистая демократия“. Я сейчас прочту это место:

„В момент революции чистая демократия может снова показаться якорем спасения. Так, например, в марте — сентябре 1848 г. так называемые феодально-бюрократические массы пришли на помощь либералам, чтобы удержать в повиновении революционные массы. Во всяком случае, нашим единственным врагом в день кризиса и на следующий за ним день является вся группирующаяся вокруг чистой демократии реакция, и этого, по моему мнению, нельзя упускать из виду“.

Товарищи, достойно внимания, что господа реформисты всех оттенков, столь старательно отрицающие, ссылаясь на Маркса и Энгельса,

34 права русской революции, права пролетарской революции и воспевающие старую халву демократии, повидимому, забыли именно это мнение Энгельса. Впрочем, быть может, это и не так уж удивительно. Русская революция наглядно показала, насколько прав был Энгельс. Уже в первый день революции, в первый день после установления власти Советов, непримиримейшим врагом классовой власти пролетариата выступила „чистая демократия“. „Чистая демократия“, которая — в этом русский пролетариат убедился в февральские и мартовские дни — была ни что иное, как классовая власть капитала, как диктатура буржуазии. Лозунг, который „чистая демократия“ выдвинула для борьбы против советской демократии, против рабочей демократии, гласил: либо Учредительное Собрание, либо власть Советов! „Чистая демократия“ противопоставила Советской власти, созданной и узаконенной революцией, благороднейшему носителю ее требование Учредительного Собрания. Это может показаться странным. У „чистой демократии“ было ведь около восьми месяцев времени, чтобы произвести выборы и созвать Учредительное Собрание. Она этого не сделала, она отказалась исполнить то, что сама же выставляла, как наиболее полное выражение воли народа. Почему созыв Учредительного Собрания неминуемо вызвал бы грозный призрак пролетарской и аграрной революции: призрак аграрной революции в лице крестьян, требовавших земли и мира; призрак пролетарской революции в лице пролетариев, требовавших мира и контроля рабочих над производством. Поэтому „чистая демократия“ все снова и снова оттягивала сначала выборы в Учредительное Собрание, а затем его

35 созыв. И вдруг средством свержения власти Советов, конечной целью борьбы, знаменем победы стало для „чистой демократии“ требование Учредительного Собрания. Учредительное Собрание было объявлено неприкосновеннейшим и священнейшим достоянием народа: единственно ему приписывалась творческая воля, способная установить законный государственный строй.

Требование Учредительного Собрания было выставлено во всех странах не только мелкобуржуазными социалистами, не только реформистами, объединившимися с буржуазными партиями. Оно нашло отклик даже в наших революционных рядах. Достаточно вспомнить, что даже такой теоретик коммунизма, как Роза Люксембург, защищала в свое время требование: Учредительное Собрание и Советы! Учредительное Собрание и Советы, как фундамент пролетарской государственной власти!“ Весьма показательно, что это требование недавно снова вынырнуло. Оно было выставлено одной частью эс-эров в дни Кронштадтского восстания, но в конце-концов отвергнуто другой. Его двигал даже вождь кадетов Милюков. Учредительное Собрание и Советы, но, конечно, Советы „без коммунистов“, т. е. тело без души, форма без содержания, слово без дела. Но довольно об этом; спросим себя лучше, каково было положение вещей после завоевания власти пролетариатом? Основан ли упрек, который даже и полные нередко разделяется в широких кругах рабочего класса, упрек революционному правительству в том, что оно разогнало Учредительное Собрание при его открытии 5-го января? Постараемся трезво разобраться в фактах. Учредительное Собрание сразу же показало, что оно явилось не для сотрудни-

36 чества с Советами, а для борьбы с ними, что оно отрицает право Советской власти на существование и, значит, революцию. Его эс-эровское, меньшевистское и буржуазное большинство отклонило предложение о признании Советской власти, равно как и предложение о признании установленного этим большинством революционного правительства. Мало того, оно отказалось даже обсуждать этот вопрос. Большевики, а с ними и левые социал-революционеры, должным образом ответили на это дерзкое объявление войны. Они покинули Учредительное Собрание, и Советская власть объявила его распущенным и разогнала его.

Многие критики русской революции из лагеря европейского и американского пролетариата также согласны в этом с большевистской политикой, являющейся просто политикой русской революции. По их словам, Советская власть была вправе разогнать Учредительное Собрание, ибо после выборов обстановка радикально изменилась и оно перестало отражать мнение и волю широких трудящихся народных масс. Происходившие после этого выборы в Советы неоднократно ясно и неоспоримо доказывали это. Но,— добавляли они,— Советская власть должна была немедленно назначить перевыборы. Однако, назначению перевыборов, созыву нового Учредительного Собрания препятствовали не только причины технического и внешнего характера, заключавшиеся в том, что при разрухе транспорта, при слабой связи центральных пунктов политической жизни с периферией страны было бы трудно провести в короткий срок выборы, которые дали бы правильное отражение воли народа.

37 Нет, этому препятствовали исторические; политические причины гораздо более глубокого характера. Созвать Учредительное Собрание, вручить ему право решать вопросы о государственном строе и государственной власти значило бы, в сущности, отрицать Советскую власть, советский строй, революцию и ее право. А Учредительное Собрание при Советах? Какую роль оно могло бы играть? Должно ли было оно являться совещательным органом, при чем решающая власть находилась бы в руках Советов? „Чистая демократия“ имела намерение не давать советы и высказывать мнения, но властвовать и править. Советская же власть никоим образом не могла позволить низвести себя до роли совещательного органа. Русский пролетариат не мог снова делить свою власть с буржуазией, а тем более снова вернуть ей ее после того, как революция вложила всю власть в его крепкий кулак. Если бы Советы и Учредительное Собрание существовали одновременно друг с другом, то возник бы дуализм власти, дуализм, который очень скоро повел бы к борьбе за власть. Дело революции было бы поставлено под знак вопроса, под угрозу. Учредительное Собрание при Советах было бы ничем иным, как легальным центром для легальной и нелегальной контр-революционной пропаганды и подрывной работы. Поэтому, долой Учредительное Собрание, вся власть Советам! Таков должен был быть лозунг русской революционной политики, если политическая власть должна была действительно остаться в руках пролетариата.

В связи с этим возмущение строгих критиков вызвало также другое мероприятие русской революционной политики: право выбора в Сове-

38 ты. Оно представляет собой, как известно, ограниченное избирательное право, поскольку из него исключаются все эксплуатирующие элементы. Эксплуататоры не могут ни избирать, ни быть избранными. Все же трудящиеся, достигшие 18-ти-летнего возраста, пользуются этим правом. Это ограничение было необходимым для политической экспроприации буржуазии. Советский строй вручает всю политическую власть широким трудящимся массам. На заводе, на фабрике, в деревне они выбирают своих представителей в Советы. Поэтому, советский строй не может путем предоставления буржуазии права выбирать и быть выбранной снова передать ей часть политической власти.

Некоторые думали, что отказ в этом праве является мелочным мероприятием, благодаря которому отталкиваются созидательные силы от активного участия в создании нового строя. Число буржуа, которые лишаются избирательного права, конечно, невелико. Но велика была социальная и экономическая власть, еще находившаяся в руках буржуазии к началу революции. Желавший установить свою власть пролетариат вовсе не имел основания возвращать даже одну йоту политической власти и политических прав касте своих прежних эксплуататоров и господ.

К этому присоединяется еще нечто другое: лишение избирательного права являлось актом социальной опалы и осуждения. Кто не работал умственно или физически, кто был эксплуататором и паразитом в обществе, тот не должен был иметь права на прямое или косвенное участие в политическом и социальном строительстве. Нужно принять во внимание еще один момент, не позволяющий предоставить эксплуатирующим

39 классам советское избирательное право. Речь идет о решающем значении, которое имеет избирательное право в качестве политическо-правового отражения характера данного общественного строя. По особенностям избирательного права можно судить об экономической системе общества, о силе и правах различных классов. Созданное революцией буржуазное избирательное право первоначально обозначало только распространение политических прав и политической власти на представителей старой феодальной недвижимой собственности, представителей движимой капиталистической собственности. Поэтому оно находилось в зависимости от состояния, доходов, уплачиваемых налогов и др. Введение всеобщего избирательного права означает, что рядом с классом имущих на арене политической борьбы появляется новый класс — класс неимущих. При всеобщем избирательном праве, наряду с имущественным цензом, принимаются во внимание в качестве основы политической власти и политических прав также и услуги, которые индивидуум оказывает обществу. Но советский строй основан не на разделении власти между буржуазией и пролетариатом, между трудом и капиталом, а исключительно на труде. Соответственно рабочему характеру советского государства и природе нового социального строя избирательное право могло быть избирательным правом исключительно рабочих, а не эксплуататоров.

Недостаточно было, товарищи, воздвигнуть Советскую республику как власть, как диктатуру пролетариата только на бумаге, в ряде параграфов. Нужно было превратить ее в дело, в жизнь. Это могло произойти только в результате оже-

40 сточенной борьбы с буржуазией, с контр-революцией. Почти с первого же дня своего существования Советская республика вынуждена была защищаться от буржуазии и не только русской, но и всемирной, которая сразу солидаризировалась с ней. Приходилось бороться с контр-революцией и внутри страны, и на разных фронтах. Молодую пролетарскую власть приходилось охранять и от внутренних, и от внешних врагов.

Первым словом Советской власти было слово мира. Я употребляю это выражение не в смысле пацифизма, как ясно из дальнейшего. Советская Россия вышла из числа участников мировой войны, объявив демобилизацию, и вот каков был ответ на это: войска германского империализма и среди них социал-демократы с Эрфуртской программой в ранце продолжали двигаться против Петербурга, заняли Украину и другие области. Антанта готовилась напасть на Советскую Россию и оказывала контр-революции политическую, финансовую и военную поддержку. Для спасения Советской власти необходимо было создать Красную армию: на насилие пришлось отвечать насилием. Одной из форм насилия для защиты рабочего государства была Красная армия, которая на поле битвы отстаивала его существование и независимость. Другой формой насилия была диктатура пролетариата, усиленная до террора. И то, и другое было суровой исторической необходимостью, неизбежным условием жизни и развития Советской России. Вследствие влияния реформистских вождей, довольно широким рабочим слоям все еще непонятна историческая необходимость и сущность террора. Они поносят „Красную армию“, как продукт мнимого „Советского империализма“; особенно возмущает их

41 террористическое „варварство“. Но посмотрим на дело, попробуем непредубежденно посмотреть на вещи. Красный террор в Российской революции был ответом на белый террор буржуазии, еще располагающей большими силами. Буржуазия не только старалась свергнуть политическую власть пролетариата посредством заговоров, восстаний и т. д.; она употребляла все свое влияние, чтобы свести на нет работу по восстановлению разрушенного, по налаживанию хозяйственной и общественной жизни. Красный террор Советов был ни чем иным, как необходимой мерой самозащиты. Российская революция должна была сделать то, что Маркс в своей замечательной работе „Классовая борьба во Франции“ называет первым долгом всякой революции: „разбить неприятеля“. Приходилось не только разбивать неприятеля; диктатура пролетариата при известных обстоятельствах обостряется до террора, задачей которого устрашить контр-революцию, искоренить в ней последние надежды на возвращение потерянной власти, возможность дальнейшей эксплуатации. Революция не может совершать свое освободительное шествие по стране в незапятнанном белом одеянии, с ветвью мира в руках. Она грядет, обутая в железные сандалии, с обнаженным мечом, вынужденная к этому своими противниками. Суровость пролетарской диктатуры, ее террористические мероприятия не являются результатом свободного выбора со стороны революции. Они навязаны ей контр-революцией. В то же время они ведут к великой цели: их назначение — посредством зла устранить еще большее зло. Необходимость защищаться предполагает — необходимость принятия оборонительных мер.

42 Часто раздаются сетования о сотнях и тысячах, павших жертвами террора во время гражданской войны. Есть люди, которые рвут на себе волосы от отчаяния, вызванного мнимым уничтожением „демократии“ и буржуазных свобод при диктатуре пролетариата. Но при этом забывают о десятках тысяч павших жертвами контр-революции. Никто не вспоминает о других десятках тысяч, которых несомненно бы постигла такая же участь, если бы насилие контр-революции не было сломлено насилием же. Никто в лагере социал-реформистов не помнит о том, что без жестокостей революции миллионы и десятки миллионов продолжали бы изнывать в узах варварско-капиталистической эксплуатации.

Советская власть не могла не прибегнуть к насилию для защиты и удержания власти. Нет, однако, ничего более неправильного, чем утверждение реформистских и буржуазных противников, что Советская власть существует благодаря насилию. Государственная власть не может долго опираться на штыки. Это ясно доказало восьмимесячное существование коалиционного правительства в России и, в особенности, эс-эровское правительство Керенского. Это особенно правильно в применении к революционному времени, когда дни идут за месяцы, а годы — за десятилетия и столетия. Советская власть должна была обеспечить свое право на существование путем созидательной активной политики. В качестве характернейшей черты Советской политики выступает на передний план ее интернационализм, недвусмысленно проявившийся в ее позиции по вопросу о войне и мире. Первым словом пролетарского государства был призыв о мире. Требование мира имело, конечно, прочные корни в

43 вызванных войной бедствиях и страданиях крестьянских и пролетарских масс. Другие и, по меньшей мере, такие же прочные корни оно имело в сознании международной революционной солидарности рабочих, трудящихся всего мира. В „Классовой борьбе во Франции“ Маркс говорил: „Во Франции провозглашена социалистическая революция. Однако, она не может быть проведена в одной лишь Франции; социалистическая революция вообще не может быть разрешена в национальных рамках“. Это убеждение было с первого же дня одним из лейт-мотивов русской революции, большевистской революционной политики. Одним из первых актов русской революции являлся призыв к правительствам и народам с предложением мира. В этом воззвании ясно сквозило указание, что оно внушено не буржуазно-пацифистскими иллюзиями: революционному пролетариату мир необходим, как преддверие, как первый шаг к мировой революции. В обращении с особой похвалой упоминались великие услуги, оказанные человечеству рабочими, в особенности, рабочими Германии, Великобритании и Франции. Поэтому, говорилось дальше, они должны и теперь исполнить свой долг для освобождения человечества от бедствия войны.

Призыв Советской республики — мир путем пролетарской революции — не был услышан, несмотря на то, что мира и революции никогда нельзя было бы достигнуть такой относительно дешевой ценой и при таких благоприятных обстоятельствах, как при непосредственном продолжении Российской пролетарской революции. Можно было бы избежать годы преступлений, ужасов, уничтожения человеческих жизней и

44 благ. И что важнее всего: широкие пролетарские массы обладали тогда вооруженной властью и могли направить ее со всей силой против класса эксплуататоров. Но всеобщий мир путем мировой революции не был достигнут. Советская республика была вынуждена заключить сепаратный мир с двойственным союзом, была вынуждена заключить Брест-Литовский мир. Этот мир до крайности обострил внутренние затруднения молодого пролетарского государства. Он был использован сильнейшей, энергичнейшей, наиболее организованной силой русской контр-революции — эс-эрами для бесстыдной травли против власти Советов. На последнюю была взвалена ответственность за военный разгром. Но каково было истинное положение вещей? Юное Советское государство должно было платить тяжкими унижениями брестского мира за преступное безумие июньского наступления правительства Керенского. Оно должно было расплачиваться за империализм „чистой демократии“. Далее социалисты-контр-революционеры утверждали, пользуясь этим, как особым аргументом против Советской власти, что посредством Брест-Литовского мира Советское государство укрепило германский, гогенцоллернский милитаризм за счет столь блестяще доказанной „демократии“ и „культуры“ антантовских империалистов. Германский империализм отправился, однако, из Брест-Литовска прямым путем в Версаль, где и получил знаменитый „мир“. Опьянение победой германского империализма зажгло и довело до белого каления волю к победе на другой стороне. Следы Брест-Литовского мирного договора пугали, как призрак. Они заставили мобилизовать для войны все силы. Германский милитаризм, германский

45 империализм были разгромлены. И в число сил, обеспечивавших этот разгром, нужно бесспорно включить пример русской революции, сыгравший роль одного из сильнейших политических факторов в разложении немецкой и австрийской армий и парализовании ее готовности воевать „до конца“. Когда немецкие пролетарии начали отказываться проливать свою кровь на полях битвы для защиты интересов германской буржуазии, то первым криком взбунтовавшихся солдат было: „Да здравствуют Советы солдатских депутатов“. А когда военный разгром превратился в политический переворот, когда в Германии возникла революция, то первым криком восставших масс было: „Да здравствуют Советы рабочих и крестьянских депутатов“. Откуда взяли трудящиеся массы Германии эти формулы для выражения своего возмущения, своего порыва к свободе? Они научились на опыте русской революции.

К сожалению, дело не пошло дальше чтения по слогам революционной азбуки. Германский пролетариат еще тогда не научился бегло читать по-революционному. Он не научился тому, чему „отсталые“ безграмотные русские крестьяне научились за восемь месяцев буржуазно-капиталистической политики коалиционных правительств. Немецкие рабочие отдали сосредоточенную в Советах политическую власть обратно буржуазии. Диктатуру пролетариата они заменили „демократией“, т. е. классовым господством буржуазии. Таким образом, не сбылось ожидание вождей русской революции, что мировая революция стремительно покатит дальше русскую революционную волну. Противники посмеивались над большевиками и даже ругали их за твердое убеждение, что русская революция есть начало всемир-

46 ной революции, которая распространяется с быстротой урагана.

Товарищи, смеяться легко, но для этого нужно иметь основание. Вожди русской революции ясно поняли направление и цель начавшейся мировой революции, они могли ошибиться относительно ее темпа. В самом деле, можно ясно познать, постигнуть, наметить лишь цель и направление исторического развития, которые обусловливаются действием объективных социальных сил. Но темп развития в высшей степени зависит от субъективных сил исторического процесса, т.-е. в данном случае от революционной сознательности и активности пролетарских масс. При оценке этого фактора приходится иметь дело со столькими неподдающимися учету факторами, что точное предсказание темпа развития мировой революции есть дело невозможное. Но то, что умники всемирной истории вменяют большевикам в вину, как арифметическую ошибку, стало для русской революции одним из сильнейших мотивов в стремлении держаться до конца. Эта арифметическая ошибка благодаря действию, оказанному ею на другие страны, оказалась в тысячу раз плодотворнее, чем все умные рецепты более опытных „счетоводов“. Именно в этом непоколебимом убеждении, что всемирная революция призвана продолжить и довершить начатое в России, русский пролетариат и черпает ту почти религиозную веру в мировую революцию, в революционную солидарность международного пролетариата, которая и по сей день, после пяти лет ожесточеннейшей борьбы, неслыханных страданий сохраняет народные массы Советской России бодрыми, воодушевленными в борьбе, радостными в работе, смелыми и решительными.

47 Перейдем теперь от политики мира к ее экономической политике. Экономическая политика должна была создать базис, твердую опору пролетарской революции. Она должна была создать переворот во всем общественном укладе.

Революция с самого начала подчеркнула свой пролетарский характер. Ее экономическая политика должна была стремиться к достижению конечной цели коммунизма. Политическая власть Советов, коль скоро она стремилась к осуществлению коммунизма, должна была отменить право частной собственности на средства производства. Мало того, она должна была заново организовать все общественное хозяйство, организовать его планомерно, в коммунистическом духе. Это была грандиозная задача, при решении которой ясно сказалась трагедия русской революции. Трагедия эта заключается в противоречии между вполне осознанной и страстной волей к возможно более быстрому созданию и полному осуществлению коммунистического строя, с одной стороны, и слабостью и отсталостью той экономической и социальной среды, в которой революционной воле пришлось действовать,— с другой.

Чтобы понять экономическую политику русской революции, мы должны составить ясное представление о тех экономических и социальных силах, которыми располагало пролетарское государство для осуществления коммунистического переворота. Каковы были те силы, на которые могла опереться русская революция в момент поворота всего хозяйственного и общественного уклада в сторону коммунизма. Марксизм в противоположность утопизму исходит из того, что предпосылкой и основой социальной революции является максимальное развитие народного рево-

48 хозяйства и техники, развитие неимоверно усиливающее производственные силы страны и создающее наиболее совершенные методы и орудия труда. Вторым фактором является наличие пролетариата, составляющего огромное большинство населения, пролетариата физического и умственного труда, пролетариата, способного решить экономические и социальные задачи, связанные с коммунистическим переворотом и установлением коммунистического строя. Что же мы видим в этом отношении и Советской России? Советскую Россию — по ее экономической и социальной структуре — можно уподобить пирамиде, силой революции перевернутой основанием вверх. В качестве базиса, на котором покоится вся пирамида, мы видим крупную промышленность, основанную на завоеваниях современной техники, но еще молодую, отсталую и сравнительно мало развитую. Мы видим молодой и сравнительно немногочисленный пролетариат. У него еще мало опыта, но он должен еще развить в себе способность владеть производственным аппаратом, управлять и руководить им. Он должен научиться достигать максимальных производственных результатов. Он еще сравнительно мало опытен в деле управления и руководства общественными и государственными делами. На этом узком базисе громоздится огромная глыба малоземельного крестьянства с его хозяйством, основанным отчасти на примитивных трудовых методах, которые порою, по словам Розы Люксембург, подходят еще „к временам фараонов“, Ясно, что умственная физиономия этих слоев соответствует их экономическому уровню.

Товарищи, установив все это, мы должны сказать: это — невиданное в истории чудо, что

49 эта перевернутая пирамида стоит до сих пор, хотя вот уже пять лет все силы и бури контрреволюции стремятся поколебать ее! Но долго так продолжаться не может! Даже при самом искусном балансировании пирамида в конце-концов рухнет, или же огромные глыбы, покоящиеся наверху, раздавят слабый базис ее. Это не случится только в том случае, если тонкий базис, состоящий из промышленности и пролетариата, быстро расширится, вырастет и станет столь широким и крепким, что сможет выдержать самое сильное давление. Не случится это также, если этот узкий базис обретет помощь извне, если волею революции, помимо России, возникнет целый ряд Советских республик. Это не случится, если пролетариат новых Советских республик, обладающих высоко развитой промышленностью и стоящих, как принято выражаться в буржуазном обществе, на высоком культурном уровне, окажется достаточно сильным, чтобы с братской солидарностью расширить и укрепить узкий базис Советской России и тем самым ускорить поворот в сторону коммунизма. Советских республик такого типа, однако, еще нет. В результате русская революция и ее детище — русское пролетарское государство, были вынуждены найти известный образ сосуществования с крестьянством и с иностранными и русскими капиталистами. Новая политика есть такой modus vivendi. При оценке такой политики мы не должны упускать из виду те специфические особенности, которые характерны для нынешней России. Мы не имеем права рассуждать так: соответствуют ли данные мероприятия некоему, быть может, весьма совершенное, но чисто кабинетному плану социального переворота или нет? Единственный критерий

50 следующий: являются ли все эти мероприятия — не в идеале, конечно, а при данных условиях — приближением к коммунизму, ставят ли они себе конечной целью достижение коммунизма.

Именно с этой точки зрения и должна рассматриваться аграрная политика большевиков, вызвавшая самую резкую критику не только в рядах реформистов и буржуазии, но и среди коммунистов. Я должна несколько подробнее остановиться на этой аграрной политике. Понимание ее — хотя бы в грубых очертаниях, ибо касаться деталей мы, естественно, не можем — существенно необходимо для понимания русской революции. Понимание аграрной политики, кроме того, весьма важно для разрешения тех задач, которыми после завоевания политической власти придётся заняться, повидимому, пролетариям всех стран, хотя и при несколько иных условиях, чем в Советской России. И до известной степени вполне последовательны те меньшевистские педанты, которые полностью отрицают русскую революцию именно из-за ее аграрной политики. Правы ли они, называя себя марксистами, это, конечно, другой вопрос.

При оценке аграрной политики большевиков следует помнить, что капитализм, несмотря на всю свою силу, в течение долгого времени был бессилен преодолеть трудовые методы, свойственные крестьянской бедноте и заменить их более продуктивными методами.

Правда, капитализму во многих областях и даже странах удалось пролетаризировать крестьянство. Но трудовые методы мелкого крестьянства, несмотря на все, сохранились. Говоря это, нам отнюдь не приходится указывать на Балканские страны, в которых до сих пор преобладает

51 мелкое крестьянство. Нам не приходится указывать на Италию и Францию с их многочисленным мелким крестьянством. И в Германии с ее высоко развитой промышленностью все еще существует толстый слой малоземельных крестьян. Даже в Соединенных Штатах имеется много мелких крестьянских хозяйств. Правда, тамошние мелкие фермы следует мерить не европейским масштабом, а американским. Разве можно было при таких условиях ожидать, чтобы русской революции и аграрной политике большевиков удалось в мгновение ока совладать с мелким крестьянством? Многочисленность мелкого крестьянства в России достаточно убедительно говорит за то, что революция в России немыслима без аграрной политики, удовлетворяющей крестьянские массы. 80% населения России составляют мелкие крестьяне; из них 9/10 занимается крестьянским трудом. Революция и захват политической власти пролетариатом вопреки воле этих масс немыслимы. Я иду еще дальше, даже без простой поддержки их — революция невозможна. Все те, кто стремился к пролетарской революции в России, должен был проглотить также горькую пилюлю аграрной политики большевиков. Среднего пути быть не могло. С этим ничего не поделаешь.

Аграрная политика большевиков началась с того, что одним из первых декретов правительства частная собственность на землю была отменена. Право пользования землей было предоставлено без различия пола всем, кто сам обрабатывает землю. Наступило время, когда мужики стали беспорядочно распылять и делить крупные земельные участки, инвентарь крупных поместий, машины, сельско-хозяйственные орудия и т. д.; скот также был поделен.

52 Затем последовал период, когда предпринимались попытки распределения земли по определенной системе, когда пытались предотвратить распыление крупного землевладения и огранически и планомерно слить крестьянское хозяйство с хозяйством всего государства. Это происходило в период так называемого „военного коммунизма“ с его продовольственными и реквизиционными отрядами. Земельный голод развил в крестьянских массах революционное настроение. И когда этот голод был утолен, крестьяне превратились в могучую опору Советской власти. Этот аграрный переворот не имел тех последствий, которых опасалась Роза Люксембург.

Он не стал обрабатывать свой клочок земли, чтобы затем залечь на печку. Нет, утолив свой земельный голод, он стал героическим защитником Советской Республики.

Защищая Советскую власть, он защищал свою землю от возврата помещикам. Но не произошло также и того, на что надеялись вожди русской революции. Земельный раздел не обострил классовых противоречий в деревне и не побудил бедные крестьянские массы стать на сторону промышленного пролетариата, чтобы вместе с ним уничтожить классовое противоречие между рабочим и капиталистом. Создался широкий слой крестьян середняков, интересы которых очень скоро столкнулись с военным коммунизмом. Эти середняки держали в своих руках питающий хлеб и смертоносное оружие, и таким образом им удалось добиться установления новой политики, которая характеризуется введением натурального налога вместо принудительной сдачи всего сельско-хозяйственного дохода за вычетом потребительской нормы. Они добились

53 свободной торговли и в связи с этим различных других нововведений.

Товарищи, против большевистской аграрной политики возражали, говоря, что она некоммунистична, что она уводит от коммунизма и противоречит задаче Советского государства — подготовить и произвести коммунистический переворот; более того: говорили даже, что она воздвигает препятствия на пути к этому перевороту. Как же обстоит здесь дело? Было ли вообще возможно — таков первый вопрос — проведение аграрной революции при одновременном сохранении крупных земельных владений, создании новых крупных хозяйств и переходе к самым современным методам крупного хозяйства. Тот, кто это утверждает, говорит без всяких оснований. Аграрная политика Советской России определяется не современным крупным хозяйством, но хозяйством мелкого крестьянина. Крупное хозяйство в сколько-нибудь значительных размерах имелось в начале революции только в Польше, в Прибалтийском крае и в некоторых частях Украины. Какое значение это имеет для разрешения аграрного вопроса в том виде, как оно предусматривается старыми социалистическими рецептами? Не было налицо того сельско-хозяйственного производственного аппарата, который позволил бы делать дальнейшие шаги в направлении создания крупных предприятий. Далее, недоставало также подлинного современного сельского пролетариата, который смог бы орудовать таким аппаратом, управлять и руководить им. Характерно, что в России мы постоянно слышим о „деревенской бедноте“, но не о деревенском, сельско-хозяйственном пролетариате. Такового в собственном смысле слова нет. На

54 существовавших крупных земельных владениях помещики вели хозяйство еще по старой феодальной системе, а не методами и средствами современного капитализма, которыми пользовались лишь отдельные либеральничающие дворяне.

Таким образом, аграрная политика русской революции никак не могла начать с введения форм крупного производства в сельском хозяйстве. При существовавшем положении вещей,— имея в виду к тому же первоначальную слабость центральной власти,— аграрная реформа должна была в первое время стать в буквальном смысле слова делом крестьянских масс и носить хаотический характер, что на деле и произошло.

Верно ли, что большевистская аграрная политика создала безусловно непреодолимые препятствия для развития сельского хозяйства в направлении к коммунизму? Я это отрицаю. Конечно, „унаследованная собственническая психология“, о которой так много говорят критики революционных аграрных мероприятий, еще сильна среди мелкого крестьянства Советской России. На первое время она, несомненно, у многих крестьян даже усилилась и укрепилась. Но на долго ли — это другой вопрос. Противодействие и даже бунт мужиков против мероприятий военного коммунизма, несомненно, вызвано в большей мере другим обстоятельством, нежели, якобы врожденным, с непреодолимой силой прорывающимся мелко-буржуазным умонастроением крестьянства. Земельный голод превратил крестьян в сторонников и защитников Советского государства. Промышленный товарный голод оттолкнул их от коммунизма, заставил их в области хозяйства занять капиталистически-контр-революционную позицию. Действительно, в каком облике пред-

55 стал перед ними коммунизм? Не в виде уравнивающей солидарности между городом и деревней, между промышленным пролетариатом и мелким крестьянством, но в виде „военного коммунизма“, который отнимал у крестьян все, не давая взамен даже самых необходимых продуктов промышленности для ведения хозяйства и удовлетворения насущных жизненных потребностей. Поэтому, мы вправе ожидать, что в будущем, когда промышленность расцветет, то Советской хозяйственной политике не придется сталкиваться с непреодолимым антикоммунистическим настроением мужика. При оценке мелко-буржуазной психологии не следует забывать о некоторых приводящих обстоятельствах. В русском мелком крестьянстве старые традиции первобытного сельского коммунизма не совсем еще умерли, они поддерживаются и укрепляются примитивным религиозным взглядом, считающим всякую собственность в конечном итоге божией собственностью. Они питались также пропагандой толстовцев, социалистов-революционеров, народников, некоторых религиозных сект и т. д. И эти зачатки коммунистического устройства планомерно культивируются и поощряются мероприятиями пролетарского государства. И, прежде всего, несмотря ни на какую новую политику, земля не стала частной собственностью крестьян, но осталась собственностью пролетарского государства. Мужик располагает лишь правом пользования, но не может ни продавать землю, ни передавать ее по наследству. Эксплуатация наемного труда запрещена. Кроме того, мелкое крестьянское хозяйство включено в народно-хозяйственное целое, что достигнуто не только посредством натурального налога, но еще в большей мере

56 посредством целого ряда декретов, постановлений и предписаний касательно ведения хозяйства и использования земли. Наконец, Советская власть вполне сознательно и планомерно стремится направить сельско-хозяйственное развитие на путь общественного ведения хозяйства. Происходит это отчасти по инициативе самих крестьян под давлением нужды. Недород и голод последних лет усилили склонность мужика основывать артели, союзы, целевые товарищества. Союзы соседей, родственников и т. д. возникли в целях совместного приобретения и использования машин, лошадей и т. д. К этому надо прибавить стремление Советской власти создать как можно больше советских хозяйств, содействовать возникновению и развитию коллективных хозяйств. Конечно, советские и коллективные хозяйства, принимающие формы современных крупных сельско-хозяйственных предприятий, походят еще на островки в огромном океане мелких крестьянских хозяйств, число которых достигает 12 миллионов. Но они могут сыграть значительную роль в качестве технических и социальных образцовых учреждений и доказано, что в значительной мере они эту роль уже выполняют.

Кроме того, мы должны принять во внимание еще одно обстоятельство. Мы не должны увлекаться рассмотрением русского аграрного переворота в свете французской крестьянской эмансипации, несмотря на всю внешнюю аналогию между обоими грандиозными событиями.

Мы не должны забывать, что французская крестьянская эмансипация была связана с буржуазной революцией, сущность которой характеризуется словами: „собственность и индивидуализм“. Русский аграрный переворот, напротив, является

57 частью пролетарской революции, лейт-мотив которой: труд и солидарность. Тем самым для дальнейшего развития мелкого крестьянства создается совсем иная социальная атмосфера, чем во время французской революции.

Прежде всего мелкий русский крестьянин на опыте убедится в том, что его благополучие, равно как и гибель связаны с развитием промышленности и с подъемом пролетариата на более высокие ступени хозяйственной и общественной жизни. Он не сможет улучшить ведения своего хозяйства, если его не поддержат при этом расцветающая современная промышленность и успехи пролетариев в ее строительстве. В этой связи, я сказала бы, наилучшей и наиболее плодотворной аграрной программой, которую Советское правительство уже наметило и старается провести в жизнь, является электрификация русского хозяйства. Она создаст солидарность между городом и деревней, такое объединение хозяйственных и культурных интересов промышленных пролетариев и мелких крестьян, сильнее и крепче которого нельзя себе представить.

Итак, я прихожу к следующему выводу: если большевистская аграрная реформа и не смогла немедленно разрешить аграрного вопроса путем полного осуществления коммунизма, то она все же ни в коем случае не отклонила хода развития в сторону, не отдалила его от осуществления коммунистической цели. Напротив, она ввела ряд новшеств, которые в экономическом, социальном и культурном отношениях толкают мелкое крестьянство на путь коммунизма и удержат его на этом пути, ибо психология мелких собственников изменится вместе с изменением условий труда и производства.

58 Мелко-буржуазные социал-реформисты рассматривают аграрную политику Российской Коммунистической партии, как некое грехопадение в революционном раю. С этой политикой, по их мнению, в большевистском мире появился первородный грех, который неизбежно должен был обнаружиться в форме возрождения капитализма. По моему мнению, эта позиция в корне неправильна. Советская Россия, если она хотела последовательно идти к коммунизму, должна была даже помимо большевистской аграрной политики неизбежно прийти к известному modus vivendi с капитализмом. Руководящая партия русской революции, стремясь к коммунизму, как к конечной цели, с самого начала своей хозяйственной политики не забывала справляться о пути, который к нему ведет. Она исследовала и взвешивала с точки зрения реальной политики конкретные условия, при которых коммунизм сможет осуществиться в России. Поэтому большевики ставили в своей хозяйственной политике временные цели, цели, обусловленные особенностями настоящего момента, но неизменно направленные к осуществлению коммунизма. Ленин впервые сформулировал их в апреле 1917 года. Каковы, по его мнению, были ближайшие экономические задачи после завоевания власти? Социализация крупной промышленности, транспорта, банков, государственная монополия внешней торговли и контроль рабочих над производством. Первые декреты революционного правительства тоже почти не выходили из рамок этих требований. Лишь постепенно раздвинулись эти рамки, лишь постепенно стали предприниматься дальнейшие шаги к уничтожению частной собственности на средства производства, на товары и т. д.

59 Пролетарская революция вынуждала к дальнейшему движению в этом направлении. Она вынуждала к дальнейшим шагам, выходящим за пределы апрельского лозунга: „Рабочий контроль над производством“. Почему? Большая часть предпринимателей ответила на мероприятия Советской власти саботажем или закрытием предприятий и бегством из России. Рабочим не оставалось ничего другого, как взять в свои руки управление этими предприятиями, как захватить их, иначе грозила приостановка предприятий и полная хозяйственная разруха.

К этому присоединилась еще одна причина: Советская Россия должна была вооружить и снабжать Красную армию для борьбы с войсками, которые снабжались самой развитой военной промышленностью мира. Это было бы невозможно, если бы правительство ограничилось первоначальными, сравнительно скромными, хозяйственными мероприятиями. Такая задача требовала захвата всех имеющихся ценностей и средств производства и использования всех производительных сил страны. У буржуазии, правда, была отнята политическая власть, но она все еще владела богатыми вспомогательными средствами социального характера, которые она беспощадно бросила в бой против рабочего государства. Нужно было в корне подорвать буржуазные силы, а эти корни заключались в собственности. Таким образом, были национализированы все имеющиеся средства производства и хозяйственные блага. И, наконец, было принято во внимание еще одно соображение. Оборона Советской России от натиска контр-революции возложила на широкие массы невероятные, небывалые жертвы и лишения. Массы переносили их с радостью, потому что

60 был создан, если можно так выразиться, топорный, примитивный коммунизм потребления. Поэтому русская революция вынуждена была выйти далеко за пределы первоначально намеченных целей.

И теперь совершенно напрасно сокрушаются, что революция разбита, что она отступает. Русская революция отступила в полном порядке на заранее приготовленные позиции и даже удержала за собой много таких твердынь и крепостей, которых она первоначально не собиралась занимать.

Правда, капитализм возвращается; тот капитализм, власть которого была сломлена, который, казалось, был навеки изгнан из священных пределов Советской России. Он возвращается не только в образе мелкого крестьянина, но и в образе арендатора и концессионера. Совершенно ясно, что эти господа участвуют в деле восстановления русского хозяйства не во имя гордого сознания, что они воссоздают, поднимают это хозяйство и тем самым служат культуре. Они преследуют гораздо более „реальную“ цель: извлекать прибыль, возможно большую прибыль. Но, товарищи, капиталист возвращается в Советскую Россию уже не в качестве самодержавного хозяина собственного предприятия. Почему? Потому, что он больше не является господином в государстве. Жадность концессионеров и арендаторов умеряется законами рабочего государства и осуществлением этих законов средствами Советской власти. Конечно, на почве новой экономической политики противоречия между капиталом и трудом проявятся во всей своей жестокости и резкости. Но Советское государство смотрит на себя, как на управляющего, поставленного волей пролетариата распоряжаться всеми производительными силами, всеми естественными бо-

61 гатствами, всей рабочей силой страны. Интересы пролетариата для него высший закон. Законодательным и договорным путем оно препятствует внутренним и внешним капиталистам хищнически эксплуатировать естественные богатства страны. Тем более оно препятствует капиталистам — как бы ни была сильна их жадность — увеличивать свои прибыли путем разбойничьей эксплуатации человеческого труда. Пролетарское государство сознает, что творец всех ценностей — трудящееся население — составляет величайшее богатство Советской России. Поэтому оно сознает, что недостаточно удержать русский пролетариат на его нынешнем уровне. Нет: необходимо поднять его значительно выше, как в физическом и духовном, так и в профессиональном отношении, дабы он стал творцом и носителем наиболее совершенной формы коммунизма.

Поэтому при неизбежных конфликтах между трудом и капиталом в арендованных и отданных в концессию предприятиях профсоюзы и кооперативы снова будут играть значительную роль, как органы пролетарской классовой борьбы, и разовьют чрезвычайно плодотворную деятельность. Какие особенности мы видим при этом по сравнению с тем, что наблюдается в не Советских государствах, где капиталистам принадлежит и политическая власть? Там государственная власть является ни чем иным, как тормозом для деятельности профсоюзов и кооперативов. Она вмешивается в конфликты между буржуазией и пролетариатом, постоянно защищая интересы капитала, если только рабочие массы не настолько сильны, чтобы этому воспрепятствовать. Наоборот, в Советской России при всяком конфликте рабочих с промышленным, торговым или денеж-

62 ным капиталом государственная власть будет поддерживать профсоюзы и кооперативы.

Необходимо, однако, принять во внимание еще одну сторону „государственного капитализма“. Советская республика является „государством-капиталистом“, не только сдавая предприятия в аренду и заключая концессии: она должна быть „государством-капиталистом“ и в собственных своих предприятиях. Только часть русской промышленности и хозяйства,— и до сих пор только небольшая часть,— так сказать, „заимообразно“ предоставлена капиталистической эксплуатации. Другая часть, и притом весьма немаловажная — крупная промышленность, транспорт и т. д.,— остается в руках Советской власти. Советская власть, само рабочее государство, является наиболее крупным предпринимателем в Советской России. Но что это значит в данный период, когда русское хозяйство окружено не близкими к коммунизму государствами, а вклинивается в систему мирового капиталистического хозяйства, так что писанные и неписанные законы этого хозяйства могут оказывать известное влияние на форму хозяйственных отношений в первом рабочем государстве? Само Советское государство, как предприниматель, должно в интересах представляемого им класса заботиться о „доходности“ предприятий. Более того, даже когда минует переходный период, когда мы придем к чистому коммунизму, общество не обойдется без прибавочной стоимости и должно будет накоплять ценности в интересах своего хозяйственного и культурного развития. Что отсюда следует? Что у рабочего государства, как предпринимателя, могут возникать преходящие конфликты с требованиями и интересами отдельных

63 рабочих групп, которым оно должно противопоставлять интересы всего пролетариата, как класса. Понятно, что при решении этих конфликтов нужно будет руководствоваться не переходящими интересами отдельных групп пролетариата, отдельных отраслей хозяйства. Нет, они должны решаться и теперь, и всегда в интересах пролетариата, как класса, как целого.

Само собой понятно, что в Советской России нельзя будет избежать подобных конфликтов. Они должны будут возникать уже в силу того обстоятельства, что русский пролетариат пока еще не может выдвинуть из своих собственных рядов достаточно сил, чтобы занять все руководящие посты: они должны поручаться людям с большими хозяйственными, техническими и профессиональными знаниями, но без необходимого коммунистического мировоззрения. В этом отношении, товарищи, на долю профсоюзов опять выпадает весьма важная задача. Они должны участвовать не только в хозяйственном строительстве, но и в воспитании,— воспитании сверху и снизу, если можно так выразиться. Снизу, чтобы как можно развить способности пролетарских масс, как производящего класса. Это, быть может, во многих случаях будет ощущаться пролетариатом, как тягостное насилие. Но при оценке кажущегося насилия и той отсталости, о которой говорил наш тов. Ленин, мы не должны забывать одного: в высоко развитых капиталистических государствах Запада пролетариат столетиями проходил суровую школу капитализма, пока не достиг, наконец, нынешнего высокого уровня производительности труда. В начале пройденного им пути стоит обагренное кровью законодательство Англии, где еще и поныне пролетариату приходится перено-

64 сить бичи и скорпионы голода, эксплуатации и господства буржуазии. Рабочая государственная власть Советской России с помощью профсоюзов и кооперативов будет применять при коммунистическом воспитании своих рабочих масс другие, более мягкие и гуманные методы. Но все же она должна их воспитывать, приучая к трудовой дисциплине, повышая их квалификацию и т. д., а при этом всегда возможны столкновения.

В то же время рабочее государство с помощью профсоюзов и кооперативов создаст кадр служащих, руководителей и администраторов, которые, будучи воспитаны в духе коммунизма, соответствующим образом перестроят хозяйство с той быстротой и в той мере, как это окажется возможным. Служащие должны проникнуться сознанием того, к чему обязывает роль представителей, доверенных лиц рабочего государства.

Не менее важно и то обстоятельство, что Советская Россия уже теперь,— я это смело утверждаю,— несмотря на свою бедность, несмотря на потрясения, испытанные ее хозяйством, является государством с наиболее совершенным законодательством по охране труда и социальному обеспечению. И это не только на бумаге. Профсоюзы и кооперативы обязаны совместно с Советскими органами следить за проведением законов по охране труда и социальному обеспечению и способствовать их дальнейшему развитию и совершенствованию. На профсоюзах и кооперативах лежит проведение социальных реформ в жизнь. Деятельность профсоюзов и кооперативов по проведению социальных реформ прежде превозносилась господами реформистами — об этом я уже говорила,— как средство

65 изжить капитализм, не прибегая к революции. Теперь видно, как правы были мы — „Радикалинские“ ¹), возражая им, что проведение действительно коренной социальной реформы с помощью профсоюзов и кооперативов до завоевания пролетариатом политической власти невозможно. На нее можно рассчитывать, как на средство преобразовать хозяйство в коммунистическом направлении только после завоевания политической власти. После завоевания политической власти социальная реформа приобретает другой характер, другое значение. Она превращается из оборонительной меры пролетариата против капитализма в метод коммунистического строительства. Завоевание политической власти пролетариатом, установление его диктатуры в виде советского строя, является этапом, по миновании которого все перечисленные социальные факторы приобретают новое значение и делаются способными к выполнению новых задач.

Мне не приходится остановиться на других последствиях новой экономической политики; они были уже блестяще освещены товарищем Лениным. Я считала необходимым резко подчеркнуть лишь эту сторону новой политики, потому что тут мы можем сделать два вывода. Во-первых, что, завоевав политическую власть и прочно овладев ею, пролетариат еще не преодолел всех препятствий, а только подошел к ним вплотную. Вся политика пролетарской государственной власти, в частности — его хозяйственная политика, должна привести пролетариат, несмотря на эти препятствия, в обетованную страну коммунизма. При этом возникает ряд проблем: проблема вза-

66 имоотношений между городом и деревней, проблема взаимоотношений между политической рабочей властью, носителем которой является советское государство, и хозяйственными организациями пролетариата, каковыми являются профсоюзы и кооперативы; проблема взаимоотношений между классом производителей, рабочими, с одной стороны, и администрацией предприятий, бюрократией центральных и местных советских учреждений — с другой. С этими трудными проблемами должен будет считаться пролетариат каждой страны после завоевания политической власти. Поэтому мы можем многому научиться, изучая соответственные стороны хода развития русской революции. При этом мы можем воспользоваться не только тем, что кажется нам правильным, но и тем, что кажется или действительно является ошибочным. Мы, однако, должны не упускать из виду центральной проблемы. Центральная проблема,— это завоевание и удержание политической власти, переход управления государством в руки пролетариата. От нее всецело зависит возможность преобразовать общество в коммунистическом направлении, а это преобразование должно быть делом самого пролетариата. Государственная власть, осуществляемая пролетариатом и для пролетариата, обусловливает все остальные достижения его в Советской России. Если бы нужно было доказывать, какую решающую роль на пути к коммунизму играет овладение государственной властью, то мы могли бы найти эти доказательства в двух классических примерах. Первый — это Советская Россия, второй — Германия при коалиционном правительстве. В Советской России: укрепление власти пролетариата; социализация крупной промышленности;

67 создание законодательства по охране труда; установление 8-мичасового рабочего дня и последовательная борьба со сверхурочной работой — сверхурочная работа допускается только там, где она явно необходима с точки зрения высших интересов самого рабочего государства; социальное обеспечение; при всей бедности — поднятие народного просвещения на такой уровень, которого оно не достигает ни в одном государстве; постепенный прогресс в области народного хозяйства, начало хозяйственного восстановления; наконец, самое главное, не особенно значительное, но все же вполне заметное улучшение положения пролетариата.

В Германии — напротив: пролетариат, необладающий государственной властью, правительственная коалиция от Стиннеса до Шейдемана и даже до Гельфердинга с Криспином, вместо социализации — правительство Стиннеса; отмена 8-мичасового рабочего дня, осуществляемая при поддержке буржуазной государственной власти; отмена всех мероприятий по социальному обеспечению; школа, отданная в руки клерикалов; пролетаризация средних классов, терпящих страшную нужду; со дня на день растущая хозяйственная разруха; постепенное обнищание широких пролетарских масс, обнищание, равносильное вымиранию чуть ли не целых миллионов людей. Я думаю, что это сопоставление лучше, чем что либо другое, может показать, какое решающее значение имеет удержание государственной власти в руках пролетариата.

Но не только эта цель привела Советскую Россию к „новой политике“, как к „неизбежному злу“, обусловленному специфическими особенностями русской жизни. Я вижу в „новой полити-

68 ке“ единственный путь, который в данных условиях способен привести от капитализма к коммунизму. Но предпосылкой движения России к коммунизму является не только сохранение этой „новой политики“. Ее дополнением должно быть углубление коммунистического сознания, отчетливая кристаллизация идеалистических мотивов коммунизма, кристаллизация тех огромных культурных ценностей, которые содержит коммунизм и которым он даст полное развитие. Поэтому для поднятия хозяйства на более высокую ступень, рука об руку с новой политикой должна итти энергичная и планомерная работа в области народного просвещения, особенно просвещения и воспитания молодежи. Это должно быть просвещение и воспитание для коммунизма.

Товарищи, я вышла бы за пределы задачи, которую я себе поставила, если бы захотела даже в самых общих чертах выяснить здесь, что сделала русская революция именно в области культурной работы. Русская революция является носительницей культуры, культурной силой, не имеющей себе равных в настоящее время. Вспомните о том, что сделано в области народного просвещения, воспитания, искусства. В этой связи я хочу только подчеркнуть, каким крупным культурным фактом стала Красная армия. Красноармейцы, которых „революционный милитаризм“ заставил пройти по Советской России, возвращаются в свои отдаленные деревни в подлинном смысле слова „культуртрегерами“. Товарищи, в культурном отношении русская революция за пять лет совершила гигантскую работу. Если оценивать ее хотя бы только с этой точки зрения, то она уже теперь завоевала права на бессмертие. Но разве она могла бы достигнуть всего этого

69 без пролетарской государственной власти? Что составляет предпосылку дальнейшего существования мощной Советской власти, ведущей хозяйственную и культурную работу по созданию коммунистического общества? Необходимой предпосылкой для этого я считаю тесную органическую связь между Коммунистической партией, партией, руководящей революционной классовой борьбой, и широкими пролетарскими массами, стоящими вне ее. Из этого тесного единения родилась русская революция. Благодаря ему, она уцелела до сих пор. И именно оно должно обеспечить и будущность коммунизма. Органическое единство партии и масс, единство, несводящееся к педантичному проведению внешней механической схемы, ненавязанное пролетариату, как что-то внешнее, а черпающее свою жизненную силу в самих массах. Организация и деятельность Коммунистической партии Советской России — наиболее совершенное и наиболее яркое выражение революционного сознания революционной воли, революционной самодеятельности пролетарских масс. Живым потоком вливается воля масс в партию и по тысячам видимых и невидимых каналов возвращается обратно к массам. Нам приходится слышать истерические вопли о существовании в Советской России пагубной диктатуры партийной клики, партийных заправил. Эти вопли ни что иное, как отголосок антибольшевистских измышлений, это — клевета на то государство, в котором пролетариат не только завоевал, но и удержал за собой власть и не томится более под господством буржуазии. Если мы в ответ на эти крики захотим дать должную оценку высокому творческому значению Коммунистической партии, то нам достаточно только взглянуть на жизнь, кипящую в пролетарских и

70 крестьянских массах. Какое горячее стремление к свету! Какая неутолимая жажда знания, какое воодушевление, какое возбуждение, какое движение ранее дремавших бесчисленных масс!

Благодаря Советской власти, под влиянием Коммунистической партии, из недр трудящихся масс выходят блестящие таланты, из мрака извлекаются на свет прекраснейшие духовные и нравственные творения. Взгляните на Советские органы; взгляните на различные социальные учреждения. Повсюду пробуждение, повсюду живая деятельность, какой в настоящее время не найти ни в одной другой стране мира. Многие миллионы стремятся вперед и ввысь. А в их среде напряженно работает мозг, бьется сердце Коммунистической партии. Конечно, мы, приехавшие из заграницы, видим много суровых невзгод, много тяжелых недостатков. Но, тем не менее, нас всех невольно покоряет эта новая могучая жизнь, это всеобщее пробуждение умов. Счастье жить здесь, счастье работать, счастье умереть, если не остается ничего иного.

Я резюмирую, товарищи. Оглядываясь на достижение русской революции, многие так называемые „любящие порядок“ элементы, а именно те, кто желает избежать революции, все, кто ее ненавидит, кто ее боится или, по крайней мере, хотел бы купить ее дешевой ценой, быть может, спросят: была ли для этих достижений необходима гроза революции, нельзя ли было прийти к ним путем демократии, путем реформ? Я утверждаю: нет, ибо без революции Советская Россия не имела бы своей созидательной, политической силы, не имела бы Советского строя, рабочего государства, не имела бы диктатуры пролетариата. Без этого решительного пе-

71 релома не может быть никакой новой, высшей, свободной исторической жизни.

Русская революция отнюдь не должна стыдиться якобы незначительности своих достижений. Наоборот, эти достижения поразительно велики. Пролетарская революция должна совершить гораздо более крупное, более широкое, более глубокое преобразование, чем какая бы то ни было буржуазная революция. Последняя лишь пересоздает государственный аппарат, перестраивает политическое соотношение сил и все, что с ним связано. Она не вмешивается творчески в экономические отношения общества. И все же, например, потребовалось 100 лет, чтобы величайшее достижение Великой Французской революции — республика — было обеспечено восстанием коммуны. Пролетарская революция не может удовлетворяться „омоложением“ одряхлевшего капиталистического государства; превращая его в государство Советское, она должна также произвести переворот в социальном хозяйстве и с ним — переворот во всей социальной надстройке. Это — колоссальная задача, которая не может быть разрешена в один день и не может также быть делом отдельной великой личности, а должна быть плодом усилий всего пролетариата и делом десятилетий. В своей полемике против Макса Штирнера Маркс писал, что нельзя падать духом, если пролетарская революция будет продолжаться многие десятилетия. Ибо она имеет своей задачей не только создание новых социальных условий, но также и создание новых людей, воспитание людей, которые должны создать новые социальные условия.

Это мы должны учитывать, говоря о первом

72 в мире пролетарском государстве. Русская революция достигла большего, чем все революции, ей предшествовавшие; она не была отброшена к своей исходной точке, а, наоборот, пошла далеко вперед. Она железной метлой смела с русской земли все феодальные учреждения и пережитки. Она сделала это так основательно, как еще ни одна буржуазная революция в каком либо из государств Европы. Взгляните на Англию! Несмотря на буржуазную революцию и многолетнее классовое господство буржуазии, там еще и поныне существуют сильные пережитки феодального строя. Взгляните на Германию, страну недавней буржуазной революции. Там завоевание революции — республиканский государственный строй еще так не прочен, что „столпы республики“ вынуждены дрожать перед Капповским путчем, перед путчем Оргеша. В Советской же России совершенно немыслимо возвращение старого царизма. Но также немыслимо здесь и возникновение государства того модернизированного капитализма, о котором мечтают реформисты в союзе с мелкой буржуазной демократией. Пролетарская революция заложила и развила в учреждениях и в сознании многих миллионов так много зародышей новой, плодотворной жизни, что эта жизнь не может быть снова потушена или уничтожена.

Советская Россия твердо стоит, как пролетарское государство. Она является первым примером пролетарского государства в период превращения капитализма в полный коммунизм. Поэтому все ее дела, все ее достижения, равно как и ее ошибки и слабости, плодотворны и важны для мирового пролетариата, для всемирной революции. Русские пролетарии и русская

73 Коммунистическая партия дорогой ценой купили уменье завоевать и удержать политическую власть. Теперь они должны самой дорогой, самой горькой ценой купить уменье постепенно превращать покинутое мировым пролетариатом пролетарское государство в коммунистическое общество. В связи с этим большевистская политика приобретает решающее и поучительное значение.

При упоминании о ней многие морщат нос, считая ее зигзагом, цепью ошибок и заблуждений. Но правильно как раз обратное. Политика большевиков, русских коммунистов обнаруживает, в целом, великолепное единство законченности и последовательность. Эта политика является во всемирной истории первой попыткой перевести марксизм из области теории в область практики, первой попыткой превратить пролетариат из объекта в субъекта, первой попыткой свободно „делать“ всемирную историю. „Делать“ ее, конечно, в соответствии с существующими условиями, но, что самое важное,— сознательно делать историю, а не пассивно терпеть анархическую игру слепых объективных сил буржуазного общества.

Товарищ Ленин вчера заявил, что нам всем нужно еще многому учиться. И русским здесь в Советской России, и нам заграницей. Он сказал, что мы заграницей еще недостаточно понимаем по-русски задуманную и по-русски воспринимаемую революцию нашего III Всемирного Конгресса.

В известном смысле он совершенно прав. Иностранный пролетариат еще недостаточно научился по-русски читать, т.-е. по-русски действовать. В той же мере, в какой Коммунистический Интернационал должен быть центром, из кото-

74 рого расходятся по миру волны революционной борьбы, в такой же мере должен он одновременно быть высшей школой для нашего взаимного обучения и обмена опытом. „Учитесь, не теряйте времени!“ — говорит нам Ленин. — „Выиграть время, значит выиграть все!“ Это его толкование совершенно совпадает с глубокой мыслью Гете о развитии человечества:

„Как великолепно мое наследство, куда ни кинешь взгляд. Время — мое поле, время — мое владение“.

Да, товарищи, время, но понято не как праздное, бездеятельное выжидание. Нет, время, каждая минута которого должна быть использована в страстной активности. Должна быть использована вами здесь, в Советской России, чтобы научиться мирному строительству государства, а нами заграницей, чтобы с мечом в руках завоевать в революционной борьбе политическую власть,

Так замыкается кольцо всемирной революции, которая освободит человечество. Так расцветет новая жизнь на развалинах всемирной войны, ибо в наше время наивысшей, наиболее могущественной, наиболее плодотворной, наиболее творческой формой всего исторического бытия является революция, революция, как акт свободной воли пролетарских масс.

75

Доклад т. Бела-Кун​

Товарищи, еще не пришло время для составления пятилетней истории русской революции. И если бы оно даже уже наступило, то это все же не входило бы в задачи участников IV-го Конгресса, которым надлежит творить историю, а не писать ее. Но, с другой стороны, мы должны собрать все данные русского революционного опыта, чтобы иметь возможность использовать их после тщательного критического анализа для нашей революционной борьбы. Мы все, боровшиеся за русскую революцию и руководившие революционной борьбой на Западе, мы все, исходя из опыта русской революции, построили целый ряд более или менее незрелых, неверно обобщенных теорий. Почти никому из нас не удалось избежать этой ошибки. Но мне кажется, что значение русского опыта заключается именно в том, что мы, руководствуясь им, должны избегать дальнейших ошибок. Мы должны избегать всякого утопического увлечения и с критическим разбором применять данные русского опыта к западно-европейским условиям. Мы должны стараться, опираясь на опыт русской революции, стать в Западной Европе на путь той-же реальной революционной политики, которой всегда придерживалась и теперь еще придерживается Российская Коммунистическая партия.

После доклада тов. Ленина и тов. Клары Цеткин мне остается только подчеркнуть субъективный фактор пролетарской революции и обрисовать, хотя бы в общих чертах, роль, которую в ней сыграла Российская Коммунистическая партия. Товарищи, вы мне разрешите в

76 связи с этим вопросом провести параллель между великой русской революцией и революцией в Венгрии — этим рано увядшим ростком международной революции. Бросив ретроспективный взгляд на историю пережитых нами пяти лет, мы видим перед собой чудо. — Советская власть существует. Она существует, несмотря на наступление блаженной памяти германского империализма, несмотря на объединенное наступление капитала всех стран, несмотря на интриги русского и международного меньшевизма. Она продолжает освещать путь международного пролетариата. Победа русской революции, победа Советской власти в России обусловливается причинами, отсутствие которых в Венгрии привело к крушению венгерской пролетарской диктатуры. Я не буду распространяться о внутренних и внешних политических факторах, благоприятствовавших Советской власти в России и погубивших ее в Венгрии. Но я считаю нужным указать, что у венгерской пролетарской революции не только не было плана отступления, о котором вчера говорил тов. Ленин, но даже пути к отступлению. Однако, прежде всего я хочу отметить одно обстоятельство, которое заранее исключало всякую возможность русского термидора: существование централизованной, дисциплинированной, бесконечно самоотверженной рабочей партии в лице Российской Коммунистической партии. Отсутствие такой партии в Венгрии, при крайне неблагоприятной внутренней и внешней политической ситуации, привело к крушению венгерской пролетарской революции, несмотря на многочисленные самоотверженные подвиги, несмотря на порыв венгерского пролетариата и беднейшего крестьянства. К этому крушению привело, помимо военных поражений на фронте, вызванное социал-демократией минутное колебание венгерского рабочего класса. И русский пролетариат, и его великая Красная армия в свое время тоже потерпели от контр-революции целый ряд поражений на фронте. Были моменты, когда при

77 крайне опасной общей ситуации значительные части русского рабочего класса начали колебаться, когда они поддавались даже контр-революционному настроению, хотя оно и не выливалось в определенные формы. Были времена, когда вид колеблющегося голодающего и измученного пролетариата давал поверхностному наблюдателю основание говорить о грядущем Советском термидоре. Напомню хотя бы о Кронштадтском восстании. Но все эти колебания части рабочего класса удалось парализовать. У нас же в Венгрии не было зрелой Коммунистической партии, и я считаю возможным утверждать, что в те времена у нас даже не могло быть таковой. У нас не было Коммунистической партии, которая в критические моменты колебания рабочего класса могла бы твердой рукой держать кормило государственного корабля, не взирая на пассивность, а подчас и на минутную враждебность рабочего класса. После слияния с социал-демократией у нас уже больше не оказалось активного меньшинства с твердой верой и ясным классовым сознанием.

В России же, товарищи, существовала и до сих пор существует искушенная в многолетней борьбе Коммунистическая партия, роль которой в критические моменты русской революции была столь велика, как ее общее влияние на широкие слои пролетариата. И эта партия, товарищи, всегда носившая резко выраженный классовый характер, за пять лет революции стала истинной рабочей партией в России. Германская социал-демократия окончательно сбросила свою классовую маску на Герипском конгрессе, объявив себя уже не классовой, а „народной“ партией. Под названием германской социал-демократии она стала одной из крупнейших массовых партий в мире, партией мелкой буржуазии, и следовательно, приспешницей германской крупной буржуазии. Российская же Коммунистическая партия, которая во время диктатуры прилагала все усилия, чтобы

78 сохранить свой классовый характер, превратилась, захватив государственную власть, в партию всех трудовых слоев русского народа. В рядах социал-демократии этому не верят; имеются даже коммунисты, которые склонны в этом сомневаться, но я приведу пример, доказывающий, что Российская Коммунистическая партия действительно представляет собою партию всего русского народа и что каждый коммунист является, так сказать, уполномоченным русских трудовых слоев. В прошлом году мы предприняли чистку Российской Коммунистической партии для удаления из нее нежелательных элементов. Эта чистка производилась на публичных собраниях коммунистических ячеек в присутствии всей беспартийной массы каждого предприятия. Любой беспартийный рабочий, любой беспартийный крестьянин имел возможность заявить протест против пребывания в партии любого коммуниста. И беспартийные рабочие и крестьяне не преминули использовать это право. Повторяю, в России быть коммунистом, это значит быть уполномоченным народа. Благодаря этому Российская Коммунистическая партия фактически стала партией трудового народа и в то же время ее классовый характер не только сохранился, но еще более определился за эти 5 лет революции,

Чему можно приписать такую поразительную эволюцию? Она, конечно, объясняется революционной политикой и эластичностью тактики Российской Коммунистической партии. Теперь спрашивается, каким образом партия оказалась способной вести такую политику, оказывать столь сильное влияние на рабочий класс? Чем объясняется, что Российская Коммунистическая партия сумела увлечь за собою большинство рабочего класса не только непосредственно перед Октябрьской революцией, но и неоднократно после нее.

Но секрет заключается, прежде всего, в самом составе партии: ни в одной партии, буржуазной или пролетарской, не было столь тщательно подобранного и

79 идеологически спаянного ядра, или, по излюбленному военному выражению тов. Бухарина,— генерального штаба, как в Российской Коммунистической партии. Эта партия, этот генеральный штаб, это ядро, это основная группа была искушена во многих боях. Во время этих боев все элементы, вызывавшие подозрение хотя бы в слабом оппортунистическом налете, исключались из партии, подвергались не только механическому, но организационному исключению из партии. Все элементы, которые не соответствовали требованиям этого тесного круга, должны были выйти из боевых рядов. В то же время Российской Коммунистической партии во время этих боев удалось сформировать не только свое основное ядро, но и рядовые кадры, и в эти кадры вошли все элементы, пригодные к руководству массами, не попутчики, не интеллигенты, непризнающие партийную дисциплину, а настоящие рабочие вожди, способные действительно вести за собой рабочие массы. Весьма характерно для русской революции то обстоятельство, что за истекшие пять лет почти все меньшевистские и эс-эровские элементы, имевшие точку соприкосновения с рабочим движением и с рабочими массами, растворились в Российской Коммунистической партии. От меньшевистской и эс-эровской партии не осталось ничего, кроме нескольких литераторов не имеющих ничего общего с рабочим движением, которых скорее можно назвать доброжелателями рабочего класса, чем его борцами и вождями.

Эти кадры, к сожалению, теперь сильно поредели. Но они являются отправным пунктом для образования новых кадров, в которых отразится влияние партии на рабочие массы. Теперь когда, Коммунистическая партия стоит у кормила власти, это влияние осуществляется уже не только путем агитации и пропаганды, но и через посредство государственных и административных учреждений. Подобно тому, как раньше большевиков можно было найти повсюду, где только представлялась возмож-

80 ность агитационного воздействия на рабочих, так и теперь, товарищи, вы найдете большевиков во всех государственных учреждениях, обслуживающих рабочих.

Товарищи, теперь можно встретить большевиков повсюду, где только есть рабочие. Советские учреждения, Советская администрация, при всех их недостатках, о которых говорил вчера тов. Ленин, все-таки вылились, благодаря Коммунистической партии, в форму пролетарской демократии. Мы могли бы сказать, что, благодаря Коммунистической партии, Советские органы превратились в органы пролетарской демократии, а не наоборот. В этом убеждает нас сравнение с историей Советов в Венгрии. Наши Венгерские Советы были Советами в том разве смысле, какой вкладывает в это слово Гортер, или, с другой стороны, германская нез. соц. пар., но им не хватало коммунистического руководства. Выборы в них производились на основе самой широкой пролетарской демократии, но они не стали настоящими органами рабочих масс. Они не отражали истинных настроений пролетариата; здесь же, в России, товарищи, где меньшевики единым фронтом — от Мартова до Милюкова — требовали свободных выборов в Советы, выступая против „диктатуры“ большевиков, эти советские органы оказались в гораздо большей мере органами пролетарской демократии, чем свободно избранные, но лишенные твердого коммунистического руководства Венгерские Советы.

В Венгрии, товарищи, партии не играли руководящей роли в Советах и профсоюзах. Профсоюзы сами претендовали на такую роль, будучи по своему составу гораздо более пролетарскими организациями, чем Советы, в которые входили и не пролетарские элементы. Между Советами и профсоюзами возникла борьба, при чем последние с полным правом указывали на то, что они в гораздо большей мере, чем Советы, являлись выразителями классовых стремлений пролетариата. Эта борьба дала начало реформистско-синдикалистскому походу

81 социал-демократических профсоюзных вождей против Советских органов. Рабочие охотно шли в профсоюзы, все же руководимые реформистскими лидерами, чем в Советы, лишенные всякого, в том числе и коммунистического, руководства. В России Советы, с помощью Коммунистической партии, сумели превратиться в пролетарские учреждения, в настоящие учреждения пролетарской демократии. В Венгрии это нам не удалось, именно из-за отсутствия коммунистического руководства. Но каким образом возможно, товарищи, в такой большой стране объединить под своим руководством столь многочисленные государственные органы и рабочие организации? Как достижимо для партии дальнейшее руководство страной, отдельные части которой больше Англии, Франции и Германии, вместе взятых?

Как вообще, возможна централизация в такой стране как Россия? Ответ на этот вопрос, товарищи, дает следующее сопоставление. В Германии социал-демократия, став у власти, почти совершенно разложилась, как партия. Правительственные органы гораздо сильнее влияли на социал-демократическую партию, чем социал-демократическая партия на Правительственные органы. Решающим фактором в ставшей у власти социал-демократической партии сделалась возникшая из партийной бюрократии социал - демократическая государственная бюрократия. В России мы видим обратное. Здесь партия постоянно стремилась к тому, чтобы через свои руководящие элементы оказывать влияние на Советские органы, органы государственной власти, а не наоборот. Для этого требовалось то, о чем я слышал позавчера в одной речи и что непонятно тем, кто не знает Российской Коммунистической партии. Позавчера один товарищ сказал: „Москва не прусский унтер-офицер, а мы не рекруты“. На это я скажу, что Москва, действительно, не прусский унтер-офицер, а хороший вождь мировой революции. Те, которые не понимают значения центра-

82 лизации и дисциплины, несмотря на опыт Российской революции, должны быть признаны плохими рекрутами Коммунистической партии. Руководство и управление всем государственным аппаратом в такой большой стране, как Россия, представляет для Коммунистической партии почти бесконечные трудности. История последних пяти лет показывает, что для того, чтобы партия могла выполнить поставленные перед ней революцией задачи, приходилось десятки раз перестраивать партийные ряды. Пользование таким оружием, как новая экономическая политика, было бы совершенно невозможно без наличия железной дисциплины внутри Коммунистической партии. Только создав совершенно новую группировку партийных сил, оказалось возможным проводить эту новую экономическую политику, не подвергая партию тяжелому потрясению.

Но как следует понимать эту дисциплину? Много говорят о том, что прежние большевики под предводительством тов. Ленина были организацией заговорщиков. Я, к сожалению, не был в их числе и не знаю, что это были за заговорщики. Одно только я знаю на основании личного опыта, именно, что эти заговорщики сделались лучшими вождями масс. Почему? Потому что именно в ту эпоху, когда Российская революция находилась в стадии заговора и была создана дисциплина, на которой воспитались члены партии. Фактором дисциплины являются не только массы, но и вожди, которые должны внушать доверие к себе со стороны всех членов партии. И эти вожди, это ядро Российской Коммунистической партии действительно пользуются авторитетом среди всех членов Коммунистической партии. В отдельных случаях возможно, конечно, непонимание даваемых ими директив; например, многие члены Российской Коммунистической партии вначале не могли понять значения Нэпа. И теперь кое-где массам еще не ясно, что собственно означает Нэп и каким образом мы

83 через чего перейдем к социализму. Но массы питают такое доверие к своим вождям, что даже тогда когда они не сразу понимаают их политические мероприятия, они все же следуют им в уверенности, что впоследствии вожди растолкуют им в чем дело. Я позволю себе процитировать австрийского поэта Анценгрубера: „Чти отца и мать, если, однако, они достойны того“

Вожди Российской революции оказались достойными, и этим объясняется доверие к ним со стороны Коммунистической партии и масс. С другой стороны, железная дисциплина Российской Коммунистической партии больше, чем что-либо другое, способствовала приведению ее в высшей степени гибкой тактики. Я не стану говорить о том, почему эта тактика гибка. Всем известны причины, обусловившие эту гибкость. Нет в мире страны, где марксизм был бы так претворен в плоть и кровь, как среди Российской Коммунистической партии, но и лучший марксистский анализ превращается всего лишь в исторический документ, если нет организаций и органов, которые с достаточной подвижностью умели бы следовать этой гибкой марксистской тактике. Без крепкой дисциплины, без наличности обученных кадров и обусловленной этими факторами организационной подвижности проведение этой гибкой тактики было бы невозможно. Теперь на шестом году революции Российской Коммунистической партии предстоит решение величайшей проблемы из всех, с которыми ей приходилось иметь дело за все время революции. Задача такова: провести новую экономическую политику таким образом, чтобы не дать восторжествовать при этом мелко-буржуазной стихии и уберечь самую партию от тлетворного влияния последней. Коммунистическая партия выдержала это испытание, благодаря своей дисциплинированности и гибкости. Централизация и дисциплина — наиболее важное из того, чему научила нас Российская Коммунистическая партия за пять лет революции. Одним из

84 наиболее ценных принципов Коминтерна являются, по моему, тезисы II Конгресса о роли Коммунистической партии в революции. Впрочем эти, хотя и в высшей степени удачные, тезисы лишь в слабой степени отражают ту роль, которую сыграла РКП в Российской революции. Эту роль, как и всю деятельность РКП, должен был бы самым основательным и тщательным образом изучить каждый вождь и организатор западных партий, чтобы, критически применяя достигнутый опыт в существующей на Западе обстановке, подготовить западные партии к завоеванию и удержанию власти. Использование этого опыта имеет далеко не второстепенное значение с точки зрения перспектив международной революции.

Товарищи, я конечно, далек от всякой волюнтаристической философии, но все же я думаю, что, заглядывая в будущее и оценивая перспективы пролетарской революции, мы должны признать одним из наиболее важных ее факторов субъективную роль Коммунистической партии. К сожалению, мы не можем определять объективные факторы; самое большее,— мы можем влиять на них через посредство коммунистических партий. Все же я считаю возможным утверждать, что если бы в 1919. году, во время кризиса, вызванного демобилизацией, у нас существовали Коммунистические партии, хотя бы несколько приближающиеся к типу Российской Коммунистической партии, мы сумели бы не только победить но и завоевать власть.

Даже теперь, в период некоторого затишья в развитии мировой революции, значение такого субъективного фактора, как Коммунистическая партия, не сделалось меньше. При исследовании перспектив мировой революции перед нами возникает вопрос, как нам создать такие коммунистические партии, которые при существующих на Западе условиях, может быть, при помощи других средств и методов, могли бы все далее и далее,

85 завоевывать большинство пролетариата как до революции так и после нее.

Возможно ли образование таких Коммунистических партий? Я думаю, товарищи, что возможно. Я работал в последнее время в глубинах Российской Коммунистической партии и могу утверждать, что массы рядовых членов Российской партии стоят не на более высоком уровне развития, чем германский пролетариат. Я мог бы даже сказать: германские пролетарские массы в культурном отношении стоят гораздо выше, чем массы Российской Коммунистической партии. Конечно, у русского пролетариата остался позади пятилетний опыт, с помощью которого ему легче усвоить себе гибкую тактику партии.

Но этого можно достигнуть и в других партиях. По моему, центральная проблема создания субъективного фактора мировой революции есть образование того ядра, того основного кадра революции, о котором я говорил. Я считаю возможным утверждать, товарищи, что если нам удастся образовать это ядро, эти кадры, эти передовые отряды, то мы сумеем смело повести пролетарские массы Запада на борьбу за власть. Таким образом эта задача оказывается одной из наиболее важных с точки зрения перспектив мировой революции, а пример, который дала нам Российская Коммунистическая партия — одним из важнейших результатов пятилетнего опыта революции.

86

Русская революция​

Доклад т. Троцкого​

Товарищи, великая центральная политическая цель всякой революционной партии состоит в завоевании политической власти. Во 2-м Интернационале эта цель, говоря философским языком, являлась регулятивной идеей, т. е. чем-то довольно тощим, имевшим мало общего с практикой. Прошло немного лет с тех пор, как мы в международном масштабе превратили завоевание власти в практическую цель, и тот факт, что мы в России имеем вполне определенное число, 7-е ноября 1917 года, когда Коммунистическая партия, став во главе рабочего класса, завоевала политическую власть в государстве, показывает, насколько указанная цель является для нас не философской идеей, а практическим делом. Можно рассказать было бы в несколько часов и историю того, как власть была завоевана нами, чего я впрочем, делать не собираюсь. Но эта история доказывает, что дело шло не об автоматически „объективно“ возникающих событиях, но о вполне практических политических стремлениях и мероприятиях. В момент завоевания политической власти наша политическая тактика возвысилась до революционной стратегии в самом конкретном смысле этого слова. 7-го ноября наша партия завоевала государственную власть, благодаря этой революционной стратегии, в которой как бы сконцентрировались все скрытые возможности нашей предшествующей политики. Это не означало, что гражданская война была окончена,— вполне ясно мы поняли

87 это лишь впоследствии. Наоборот. Лишь после завоевания власти у нас началась гражданская война в широких размерах. Этот факт представляет не только исторический интерес, из него можно извлечь поучительные выводы для западно-европейских, вообще для международных партий. Отчего это так произошло? Отчего гражданская война с полной силой разыгралась у нас лишь после 7-го ноября, и впоследствии нам пришлось воевать почти пять лет без перерыва на севере, юге, западе и востоке. Это — последствие того факта, что мы так легко завоевали власть. Часто говорилось о том, что мы захватили врасплох наши имущие классы. В известном смысле это верно. Страна политически только что вышла из состояния царистского варварства. Крестьянство не имело почти никакого политического опыта, мелкая буржуазия — лишь ничтожный, средняя буржуазия, благодаря Гос. Думе и т. п., несколько больший, и лишь дворянство имело известную организацию в земствах и т. д. Итак, крупные резервы контр-революции: богатое крестьянство, в известные моменты также и среднее крестьянство, средняя буржуазия, интеллигенция, затем вся мелкая буржуазия, эти резервы были почти еще нетронутыми. Лишь после того, как буржуазия начала понимать, что она теряет, лишаясь власти, она всеми средствами пытается привести в движение потенциальные контр-революционные резервы, при чем первое место она, разумеется, уступила дворянскому офицерству и т. д. Отсюда — продолжительная гражданская война, исторический реванш за ту легкость, с какой власть свалилась нам в руки. Но конец венчает дело! Мы все же утвердили свою власть в течение этих пяти лет. Однако, уже теперь можно с некоторой определенностью утверждать, что в рабочем движении Западной Европы и всего мира Коммунистическим партиям придется гораздо труднее до завоевания власти и гораздо легче после него. В Германии против

88 пролетариата мобилизуется все, что можно мобилизовать, не говоря уже об Италии, где мы сейчас наблюдаем победу контр-революции, еще до того, как там совершилась хотя бы мимолетная победоносная революция. Благодаря фиаско революции 1920 г., которой не хватало подлинной революционной партии, Муссолини и его фашисты распространили свое влияние на всю Италию. Таким образом был подготовлен захват ими власти. И буржуазия передала эту власть. Однако, Муссолини представляет организацию и съединение всех контр-революционных сил, плюс некоторые-силы, которые могут еще быть завоеваны для революции. Но я не хочу углубляться в этот вопрос, так как он является темой другого доклада. Мы видим, что во Франции, в Англии, повсюду буржуазия, наученная русским примером и вооруженная всем историческим опытом демократических капиталистических стран, организует и мобилизует все, что только можно привести в движение. Это доказывает, что все эти силы уже сейчас преграждают путь пролетариату, что последний для захвата власти должен будет своими революционными средствами нейтрализовать, парализовать, преодолеть и победить эти силы. Но когда пролетариат овладеет властью, у контр-революции уже не будет почти никаких новых резервов, и рабочий класс в Западной Европе и во всем мире будет располагать гораздо большей свободой для созидательной работы, чем мы в России.

Гражданская война у нас в России была не только военным событием — конечно, она была, да простят мне уважаемые пацифисты, и военным событием, но не только таковым: по существу она была событием политическим. Это была борьба за политические резервы, в первую очередь за крестьянство. И благодаря тому, что у него имеется выбор только между дворянством и пролетариатом, благодаря этой последовательной и

89 беспощадной революционной стратегии пролетариат выиграл игру.

Постоянно колеблющееся между буржуазией, демократией и пролетариатом крестьянство в последнюю минуту, когда действительно не оставалось третьего выхода, высказалось за пролетариат и стало поддерживать его не демократической подачей голосов, а оружием.

Демократические, а в том числе и социалистические партии в нашей революции (я думаю, что то же явление повторится и на Западе) постоянно выступали в роли толкачей феодальной контр-революции. Вы знаете, товарищи, что наша Красная армия несколько дней тому назад заняла Владивосток. Этим замыкается длинная цепь всех фронтов гражданской войны. По этому поводу всем известный вождь либеральной партии Милюков написал в своей парижской газете несколько строк, которые я назвал бы классическими. Он обрисовывает роль демократической партии. Эта печальная история — она всегда была печальной — начинается с заявления о полном единодушии в анти-большевистском лагере. (Статья написана 7-го сентября). Меркулов, вождь контр-революции на Востоке, признал, что не社会主义стические, т.-е. правые элементы своей победой в значительной степени были обязаны демократам. „Но Меркулов — продолжает Милюков — использовал поддержку демократии лишь в целях свержения власти большевиков. Затем власть перешла в руки тех элементов, которые, собственно говоря, смотрели на демократов, как на замаскированных большевиков“.

Эти строки могут показаться нам банальными, потому что мы к подобным вещам привыкли. Но нужно вспомнить, что эта история постоянно повторяется. Так было сперва с Колчаком, затем с Деникиным, затем с Юденичем, во время английской и французской оккупации, ранее также у Петлюры на

90 Украине, словом, во всех концах нашей республики с утомительным однообразием повторялись одни и те же события: социал-демократы увлекают крестьянство на путь реакции, обманывают и эксплуатируют его, но затем наступает раскаяние и, наконец, победа большевиков. Потом та же история начинается в другом конце арены гражданской войны. Несмотря на то, что эта механика так проста и всем известна, уже теперь можно сказать, что она тем не менее будет вновь проделана социалистическими элементами во время наибольшего обострения гражданской войны во всех странах.

Мы делали много ошибок, на что вчера уже указывал товарищ Ленин, но во время гражданской войны, по моему мнению, мы действовали довольно хорошо, т. е. последовательно и беспощадно. И я думаю, что книга гражданской революционной политики в течение этих лет гражданской войны будет довольно поучительной с точки зрения гражданской войны, предстоящей международному пролетариату.

После завоевания политической власти начинается не только оборона средствами гражданской войны, но и строительство государства и, что особенно трудно, нового хозяйства. Я могу отказаться от многих соображений, которые я хотел высказать, ввиду того, что мы уже выслушали поистине прекрасный доклад тов. Цеткина. Я ограничусь поэтому лишь самыми необходимыми дополнениями. Создание социалистического хозяйства после утверждения политической власти, являющейся его необходимой предпосылкой, зависит от различных факторов: от развития производительных сил, от общего культурного уровня пролетариата и от политической обстановки как в национальном, так и в международном масштабе. Я перечислил эти три фактора в порядке их значения. Но Советское правительство, как субъективный исторический фактор,

91 столкнулось с ними в противоположном порядке: сначала политическая обстановка, затем культурный уровень пролетариата и, в последнюю очередь, развитие производительных сил. Это совершенно ясно,— мы должны были проводить нашу хозяйственную деятельность в таких рамках и таким темпом, как это допускала гражданская война, а экономическая целесообразность и политическая необходимость не всегда идут параллельно. Если вообще хотят что-нибудь понять в истории нашего так называемого зигзагообразного курса, то для этого важнее всего помнить, что политически необходимое и неизбежное не всегда идет параллельно с экономически целесообразным. Мы усвоили в элементарной школе марксизма ту истину, что нельзя перескочить из капиталистического общества в социалистическое, и никто из нас не давал такого механического истолкования знаменитому Энгельсовскому прыжку из царства необходимости в царство свободы; никто не думал, что можно в один день переделать общество.

Говоря о „прыжке“, Энгельс подразумевал целую эпоху, которая с его точки зрения действительно представлялась прыжком. Надо все же сказать, что наша деятельность по проведению национализации и наши попытки социализации носили в значительной степени характер скачков (в более узком смысле слова). Здесь уже упоминалось о том, что мы вынуждены были делать под давлением гражданской войны, потому что, как я уже говорил, дворянство, мелкая и крупная буржуазия до захвата нами власти еще не имели возможности убедиться, что мы, рабочий класс, представляем собой непреодолимую историческую силу, перед которой они должны склониться. До 7-го ноября буржуазия не имела возможности убедиться в этом. Мы должны были научить ее этому уже после завоевания власти. В чем это выразилось? В том, что каждая

92 фабрика, каждое отделение банка, приемная каждого адвоката, врача, разумеется, адвоката и врача, имеющего практику, т.-е. богатого, немедленно после завоевания нами власти превратились в опорные пункты контр-революции.

Для того, чтобы после захвата политической власти можно было оставить мелкие и средние предприятия на некоторое время в руках их владельцев, необходимо было прийти к соглашению с ними, необходима была уверенность, что они подчинятся законам новой власти. Но эта возможность была совершенно исключена. Никто из этих людей не хотел принимать нас всерьез. Да, в этом и заключалось все несчастье: никто не хотел нас принимать всерьез. И вот перед нами встала довольно трудная задача: научить их, что к нам следует относиться серьезно, и добиться этого мы могли лишь путем конфискации того, на чем основывалась их сила. Разве мы могли поступить иначе? Некоторые из них прогоняли рабочих с фабрик, закрывали предприятия и превращали свои квартиры в убежища для контр-революционеров и т. д. Вполне естественно, что при таких условиях требования гражданской войны получали перевес над соображениями экономической целесообразности. Итак, буржуазия экспроприировалась не систематично и постепенно, не в той мере, в какой мы могли организовать и использовать ее собственность, но в той мере, в какой мы должны были разбить врага, непосредственно угрожавшего нашей жизни. Это весьма важное соображение. Разумеется, западно-европейские партии, поскольку они после захвата власти окажутся в более благоприятных условиях, смогут в области экспроприации действовать значительно систематичнее и значительно осторожнее. Экспроприации будут производиться лишь в той мере, в какой экспроприированное можно будет действительно использовать, как в экономиче-

93 ском, так и в организационном отношении. Пусть даже ценою того, что враг будет ослаблен лишь временно. Разумеется, политические и военные соображения всегда будут иметь перевес над экономической систематикой.

Вернемся, однако, к нашей теме. После того, как было экспроприировано значительно больше, чем мы могли использовать, после того, как все учреждения капиталистического общества были уничтожены, как враждебные нам читатели, мы стали лицом к лицу с необходимостью как-нибудь организовать это огромное и довольно дезорганизованное наследство. Гражданская война продолжалась, и организовывать хозяйство приходилось под давлением военно-хозяйственных нужд, обусловленных гражданской войной. Таким образом возник наш военный коммунизм. Он означал прежде всего необходимость доставить государству и армии хлеб, притом какими угодно средствами, прежде всего, посредством вооруженной силы. Во-вторых, он означал необходимость выжать из дезорганизованной промышленности, саботируемой буржуазией и прислуживавшими ей спецами, все то, что требовалось для армии и гражданской войны. И вот, ввиду того, что весь аппарат, который прежде руководил этим, был разбит вдребезги, у нас не было другого выхода, как попытаться заменить этот аппарат централизованным государственным аппаратом. Но, конечно, это был только суррогат, годный лишь для военных целей.

Вы спросите, не надеялись ли мы тогда, что нам удастся, не делая значительных отступлений, и стало быть более или менее прямым путем перейти к коммунизму. Мы должны признаться, что в то время мы действительно надеялись на быстрый темп развития революции в Западной Европе. Это верно, и даже сейчас мы можем с полной определенностью сказать, что если бы пролетариат в Германии, во Франции и во-

94 общее Европе захватил власть в 1919 году, то все развитие пошло бы совершенно иными путями. В 1883 году Маркс писал одному из теоретиков русского народничества, что если в Европе пролетариат захватит власть раньше, чем русская сельская община будет совершенно уничтожена историческим развитием, то община эта сможет стать в России исходной точкой коммунистического развития. И он был вполне прав. С тем большим правом могли мы рассчитывать, что если пролетариат захватил бы власть в Европе в 1919 году, то он взял бы на буксир нашу отсталую страну с ее суррогатной хозяйственной организацией и оказал бы нам техническую и организационную помощь; таким образом мы могли бы, в конце концов, хотя бы и с множеством поправок в нашем примитивном военном коммунизме постепенно, и не делая больших отступлений, завершить наш коммунистический путь. Такова была наша надежда, но, разумеется, никто не в состоянии предсказать, насколько быстро или медленно будет развиваться революция. Ведь и 2½ Интернационал в 1919 году признавал диктатуру, что вовсе не было тогда утопией и диктовалось моментом, а не политическими симпатиями. Если мы забудем на минуту, что мы делали скачки сперва вперед, а затем назад, и попробуем нарисовать перед Международным Конгрессом общий ход событий, то нам придется сказать: в марте 1917 г. был свергнут царизм, в октябре 1917 года пролетариат захватил власть, затем он начал защищать свою власть и вместе с тем принялся за организацию своего государства и хозяйства и в течение этих 5 лет он превратил землю, важнейшие промышленные предприятия, все железные дороги и иные наиболее важные средства транспорта в собственность государства, оставив в руках буржуазных арендаторов лишь совершенно незначительные предприятия, о которых я еще скажу подробнее.

95 Государство контролирует торговлю и ему принадлежит в этой области решающее слово. Государство получает от крестьянина, обрабатывающего принадлежащую государству землю, натуральный налог, которым оно пользуется для развития промышленности государственными средствами и для государственных целей. Всякий скажет: да, для отсталой страны это весьма значительный с социалистической точки зрения успех. Но несчастье в том, что этот успех был достигнут не путем прямолинейного развития, но скачками и зигзагами. И вот наши враги говорят нам, что это начало капитуляции. Так ли это? Вот в чем вопрос.

— Что принудило нас к отступлению? Это вопрос заслуживает обстоятельного ответа. Наиболее важная задача по организации хозяйства заключается в распределении производительных и рабочих сил между различными отраслями народного хозяйства, в первую голову между сельским хозяйством и промышленностью. Для социалистического распределения и организации этих сил нужны такие методы, которыми победоносный пролетариат даже в наиболее передовых странах овладеет только через целый ряд лет, а может быть и десятилетий. Наши суррогаты были достаточны лишь для целей военной промышленности. Почему? Совершенно ясно. Представьте себе положение: при капитализме распределение производительных сил происходит согласно законам вольного рынка, конкуренции, спроса и предложения. Периодическая смена кризисов и подъемов то устанавливает известное равновесие, то вновь нарушает его. Так дело шло до 1914 года, когда разразилась война. В экономическом отношении война означала резкую деформацию и сильнейшую дезорганизацию хозяйства. Далее, произошли обе революции, которые также нанесли громадный ущерб производственному аппарату. Мы стояли перед хаосом, перед отзвуками капиталистической гармонии,

96 которую мы всегда называли анархией, но которая все же была гармонией в том смысле, что она устанавливала известное социально-необходимое отношение между различными отраслями производства. Итак, мы имели перед собою эти отзвуки, искаженные внешней разрухой и осложненные саботажем технического персонала, и в такой момент перед нами встала задача прокормить армию и дать кусок хлеба рабочим.

Для достижения этих целей наш примитивный централистический метод оказался достаточным. Но нужно признать абсолютно невозможным установление априорной статистики для социалистического хозяйства. Нельзя уничтожить одним росчерком пера капиталистические методы организации и затем произвести на свет социализм на основе учета потребностей и материальных ресурсов. Это невозможно. Приходится стало быть совладеть капиталистическими методами и материальным производственным аппаратом, организацией хозяйства, распределением производства и рабочей силы. Все это возможно, разумеется, лишь после захвата власти. На основании данных опыта вносятся поправки, которые зависят от двух моментов: от наличных материальных возможностей, с одной стороны, и от изменившихся, благодаря революции, потребностей — с другой. Благодаря таким поправкам, мы все больше приближаемся к тому состоянию, когда действительно можно руководить хозяйством при помощи централистического плана, когда этот план опирается на предшествовавший опыт и на накопленное богатство, и вместе с тем достаточно эластичен, чтобы в должной мере приспособиться к местным и даже индивидуальным потребностям. Итак, между капиталистической анархией и таким состоянием лежит период развития зарождающегося социалистического хозяйства, действующего капиталистическими средствами. Таково наше положение. Я не хотел бы пользоваться термином „государ-

97 ственный капитализм: Тов. Ленин уже указал на то, что этот термин можно употреблять лишь с известными ограничениями, так как, несомненно, существует большая разница между тем, что у нас теперь нередко называется государственным капитализмом, и государственным капитализмом в научном значении этого термина. Реформисты постоянно утверждали, что социализм осуществится путем прогрессивной национализации.

Во Франции программа Жореса выражает это следующим образом: „Прогрессивная социализация демократической республики“. Мы, напротив, всегда подчеркивали, что таким путем в лучшем случае можно притти к государственному капитализму, так как, пока у власти стоит буржуазия, государственный капитализм будет служить лишь коллективным орудием буржуазии для подавления и эксплуатации рабочего класса. Но у нас, в России, совсем иное положение. У нас рабочее государство овладело промышленностью и руководит ею, пользуясь методами капиталистического рынка, капиталистической калькуляции. Русская история знает эпоху,— я думаю, что в истории других стран и народов может быть найдено много параллелей к ней,— когда русская буржуазия при крепостном праве владела так называемыми посессионными фабриками, пользовавшимися трудом крепостных крестьян. Это было не что иное, как развитие нового способа производства под флагом старых правовых отношений. Но это происходило в эпоху, когда власть находилась в руках царя и дворянства. Сейчас перед нами грандиозный исторический эксперимент, диктуемый исторической необходимостью и заключающийся в том, что новый класс строит новое хозяйство и при этом пользуется старыми методами, которые не могут быть заменены, так как нет новых, и новые в свою очередь развиваются лишь из старых. Этот поворот к новой политике

98 мы начали с крестьянства. Политические причины этого явления ясны, они уже были указаны и объяснены т. Лениным. Однако, это лишь часть общей задачи распределения производительных и рабочих сил в народном хозяйстве. Вследствие того, что положение крестьянства из-за его хозяйственной распыленности и культурной отсталости было наиболее тяжелым, нам пришлось начать проводить новую экономическую политику именно среди крестьянских масс.

Я сейчас приведу пример, который покажет вам, что новая экономическая политика есть не только уступка крестьянству, но и необходимый этап на пути социалистического развития пролетариата. Пример этот относится к железным дорогам. Как раз железнодорожный транспорт, железнодорожная сеть являются тем предприятием, которое еще при капитализме было в значительной части национализировано и, благодаря самой технике, до известной степени нормализовано и централизовано. Итак, мы приняли одну часть от государства, другую — меньшую — от частных обществ. Сейчас мы владеем всей железнодорожной сетью.

Подлинно социалистическое управление должно, конечно, рассматривать ее, как единое целое, не с точки зрения собственности той или другой железнодорожной линии, а с точки зрения интересов транспорта всей страны. Оно должно распределять паровозы и вагоны между железнодорожными линиями так, как этого требуют интересы хозяйственной жизни страны. Если имеются налицо паровозы различных типов, построенные в разное время, разными обществами, на разных фабриках, то отдельные мастерские вынуждены ремонтировать одновременно паровозы различных типов. Поэтому приходится делить паровозы по типам и распределять паровозы одной и той же дороги по разным мастерским. В противовес этому, надо требовать и неуклонно проводить типизацию,

99 т.-е. техническое единообразие паровозов и их частей. Ведь, капиталистическое общество тратит огромное количество рабочей силы из-за разнообразия, из-за пестроты составных частей производственного аппарата. Необходимо начать типизацию с железнодорожного транспорта, так как здесь ее проводить легче, чем где бы то ни было. Типизация справедливо была названа у нас социализмом в технике. Типизация хозяйства столь же важна, как и электрификация его. Без типизации техника не сможет достигнуть своих высших успехов. И вот мы попытались проводить ее, но тотчас же натолкнулись на ряд крупных затруднений. Вследствие того, что железные дороги принадлежали отдельным обществам, каждая железнодорожная линия производила свои расчеты со всем хозяйством страны через рынок и всегда имела себя перед собою. Экономически это было необходимо, но в техническом отношении очень вредно. Экономически при данных условиях это было неизбежно, так как удержание или упразднение той или иной линии зависит от того, насколько это вызывается экономической необходимостью. Приносит ли данная линия какую-либо пользу или нет, это может быть установлено либо при помощи законов рынка, либо общим социалистическим учетом хозяйства. Но таких методов у нас еще нет. Эти тончайшие методы социалистического учета еще ждут своей разработки. Итак, вследствие войны и революции мы утратили старые методы. Они были отброшены, а новые методы еще не появились.

Конечно, можно было сколько угодно проводить указанную типизацию, это техническое преобразование железнодорожной сети в духе социализации, но при этом утрачивался контакт как с отдельной железнодорожной линией, так и с хозяйством в целом. Как следует распределять вагоны и рабочую силу, это пока что можно установить лишь при помощи капиталисти-

100 ческой калькуляции. Заставляя оплачивать каждую поездку, каждую перевозку товара и вычисляя баланс, мы получим возможность оценить каждую железнодорожную линию и весь транспорт в целом, чтобы впоследствии руководить ими из одного центра. Таким образом, и в этом отношении мы были вынуждены совершить как бы известный отход, и до поры — до времени оставить отдельные железнодорожные линии или даже целые группы их на положении более или менее самостоятельных единиц. Это доказывает, что никакие абстрактные технические цели и потребности,— как бы они сами по себе ни были справедливы,— не избавят нас от необходимости пройти известные хозяйственные этапы по пути от капитализма к социализму. То же самое относится, конечно, в значительно большей мере ко многим промышленным предприятиям. Уголь, сырье и прочие материалы, потребные машиностроительным предприятиям, находящимся, скажем, на Урале, на юге, в Брянской губ. и т. д., приходилось распределять в Москве — по актам и записям центральных учреждений. Благодаря этому совершенно терялась связь с действительностью, т.-е. порою оставалось неизвестным, работает ли фабрика хорошо или плохо, использует ли она уголь правильно или нет, так как имелась лишь довольно подозрительная статистика в центре и отсутствовала хозяйственная, коммерческая калькуляция для каждого предприятия, как такового. А ведь всякое предприятие должно функционировать в известном смысле, как клетка социалистического организма и доказывать свою полезность для рабочего государства, а не хозяйничать за свой риск и страх. Такую возможность дает новая экономическая политика, которая есть ни что иное, как постепенное создание социалистического хозяйства рабочим государством при помощи тех методов калькуляции, того учета целесообразности предприятия, ко-

101 торые были выработаны капиталистическим развитием. Таким образом мы пришли к восстановлению рынка, рынок же нуждается в общем оживлении. Правда, эквивалент этот имеет у нас довольно жалкий вид. Тов. Ленин уже говорил более подробно о том, что должна быть достигнута стабилизация рубля, и что наши усилия в этом направлении остались не совсем бесплодными. Наша промышленность за последнее время все жалуется на недостаток оборотного капитала. И в этих жалобах слышатся отзвуки капиталистического фетишизма, хотя капитализма у нас нет, так как, если мы и называем наше состояние государственным капитализмом, то пользуемся этим термином в условном смысле, и я неохотно пользуюсь им. Этот фетишизм унаследован из прошлого, и в устах некоторых товарищей сохранил, пожалуй, свое прежнее значение. Итак, дьявол капиталистического фетишизма вновь стал на ноги.

Часто говорят, что наш комиссариат финансов не выпускает достаточного количества денег. Если бы, мол, наше предприятие имело некоторое количество этих злосчастных рублей, то мы могли бы продолжать производство. Взамен этих жалких рублей мы тотчас же имели бы полотно, сапоги и другие нужные нам вещи. Итак, мы страдаем от кризиса оборотного капитала. Что это означает? В виду того, что мы проводим сейчас распределение производительных сил капиталистическими методами, все наши затруднения естественно принимают ту форму, к которой мы привыкли в капиталистическом обществе. Металлургические предприятия, например, не располагают достаточным оборотным капиталом. Что это значит? Это означает, прежде всего, что мы очень бедны и для оживления промышленности должны приложить наши технические силы там, где это всего более необходимо. Необходимее всего это там, где начинается потребление, т.-е. у рабочих, крестьян и красноармейцев. Ясно поэтому,

102 что материальные средства направляются прежде всего туда. Только по мере развития производства готовых фабрикатов у нас создается почва для здорового развития тяжелой индустрии. Только тогда, когда разовьется производство готовых фабрикатов и когда оно начнет конкурировать с различными государственными предприятиями, только тогда у нас научатся хорошо работать. Этого нельзя достигнуть ни моральным воспитанием и проповедью, ни путем единого централизующего плана, а только тем, что всякий управляющий фабрикой будет контролироваться относительно сбыта и качества выпускаемых им изделий не только государством, не только сверху, но также снизу — потребителем. Это самый лучший контроль над предприятием и его управлением. Поскольку производство готовых фабрикатов дает нам возможность получать от страны реальные богатства и поскольку оно оказывается прибыльным,— оно готовит базис для тяжелой индустрии.

Итак, финансовый кризис промышленности об'ясняется всем развитием экономических отношений. Само собой разумеется, Наркомфин не может путем новых эмиссий поддерживать любое предприятие, заявляющее, что оно не может работать своим оборотным капиталом. Какое значение это имело бы? Во-первых, естественно, рынок реагировал бы на эти переходящие всякую границу эмиссии катастрофическим падением рубля, так что в конечном результате суммарная покупательная сила всех эмиссий оказалась бы, пожалуй, меньше покупательной силы ныне находящихся в обращении бумажных рублей. Во-вторых, это означало бы, что мы превращаем эмиссию в фактор, дезорганизующий хозяйство, ибо, если мы прибегаем к капиталистическим методам, то мы должны во всяком случае их тщательно корректировать и контролировать, а не идти варварским путем новых эмиссий, приводя хозяйство в хаотическое состояние.

103 Конечно, можно с полным правом сказать, что НЭП угрожает нам крупной опасностью, потому что стоит протянуть черту на один палец, как он постарается захватить кисть руки и, наконец, все тело. Рынок, конкуренция, свободная торговля хлебом, к чему это все ведет? В первую очередь, к росту значения торгового капитала, ко все более растущему накоплению. Раз торговый капитал налицо, он проникает и в производство. Государство сдает в аренду промышленные предприятия. Далее происходит накопление капиталов не только в торговле, но и в промышленности. Мы видим, как настоящий капитализм, ибо спекулянты, посредники, арендаторы — это настоящие капиталисты, возникающие в пролетарском государстве,— постепенно усиливается, завладевает все большей и большей частью национального хозяйства и этим самым, разумеется, сводит на нет находящийся в зародышевой стадии социализм, в конечном счете завладевая и государственной властью. Ведь нам, как и Отто Бауэру, прекрасно известно, что экономика является базисом, а политика лишь надстройкой. Новая экономическая политика открывает арену для свободной игры экономических сил, имеющих проклятую тенденцию расти в процессе накопления капиталов, и мы подвергаемся серьезной опасности восстановления капитализма, что Бауэр считает единственным средством избежать окончательной гибели. С абстрактной — теоретической точки зрения не была исключена возможность взятия Москвы Колчаком и Деникиным. Происходила борьба. То была военная схватка; когда нас спрашивали, не грозит ли действительно опасность захвата Москвы Колчаком или еще до него полками Гогенцоллернов, мы отвечали: само собой разумеется, это одна из возможностей, которая в процессе борьбы, в случае поражения наших войск, может стать и действительностью. Но мы стремимся к победе, а не к поражению.

104 Как же обстоит дело сейчас? Теперь также происходит борьба. Основу нашей экономической жизни образует крестьянское сельское хозяйство. Если в гражданской войне борьба велась, собственно говоря, из-за души крестьянина, причем Красная армия, с одной стороны, дворянство и буржуазия, с другой, стремились привлечь крестьянство каждый на свою сторону, то ныне борьба между пролетарским государством и капитализмом идет в первую очередь не из-за души, но из-за крестьянского рынка. В борьбе необходимо всегда правильно оценивать средства, которыми располагает враг и которыми располагаешь сам. Каковы же наши средства? Наше главное орудие — государственная власть, первоклассное орудие в экономической борьбе. Подтверждением этого служит вся история буржуазии и наша краткая история. Другими орудиями является обладание важнейшими производительными силами, в том числе транспортом и земельной собственностью, что дает возможность взимать натуральный налог с крестьянства. Прибавьте к этому армию и все прочее. Таков наш актив.

Если ныне развивающийся капитализм, так называемый государственный капитализм, будет развиваться и дальше, то он приведет нас не к подлинному капитализму, а к истинному социализму. Чем совершеннее становится так называемый государственный капитализм, тем больше он приближается к социализму. Опасность не в этом, а в развитии настоящего частного капитализма, получающего свободное поле для своего развития. Этот подлинный капитализм конкурирует с государственным хозяйством и государственной промышленностью. И вот я спрашиваю: какими средствами он располагает? Он не обладает государственной силой и не пользуется большим сочувствием со стороны последней. Наоборот, государственная власть старается наложить на него узду, чтобы

105 детина не слишком вырос и не пустил свои ростки в самое небо. Ножницы для отсекания ненужных побегов находятся в руках у пролетарского государства. Сюда относятся в первую очередь налоги, а затем ведь хозяином сданных предприятий все же является государство. Для иллюстрации приведу здесь пару цифр, так как именно в этой области усматривают нашу капитуляцию. Оставим в стороне транспорт (общее число рабочих, занятых в транспорте, достигает 956.952 чел.), так как он целиком остается в руках государства, и обратимся к трестированной промышленности. В настоящее время, несмотря на несовершенное положение нашего хозяйства, в нем занят миллион рабочих рук; на сданных же в аренду фабриках — 80.000. Но не это играет решающую роль, а технический уровень предприятий. Представление о нем дают следующие цифры: на каждом арендующем предприятии работает в среднем 18, а на государственном в среднем — 250 рабочих. Итак, наилучше оборудованные в техническом отношении предприятия находятся целиком в руках государства. Как я сказал, миллион рабочих занят на государственных предприятиях и только 80.000 на арендуемых и концессионных. Однако, и из этого числа не все 80.000 рабочих работали на частных капиталистических предприятиях, так как половина этих предприятий взята в аренду не капиталистами, а кооперативами, которые собственными средствами ведут там хозяйство; на чисто капиталистические предприятия в конечном счете приходится не свыше 40 — 45.000 рабочих, против миллиона рабочих, занятых на государственных предприятиях. Вся эта история недавнего происхождения, и пока частный капитал окажется действительно в состоянии одолеть государственный, у нас с избытком хватит времени, чтобы это учесть и в случае надобности изменить. Однако, даже, если в ближайшие один — два года и не произойдет революции на Западе, все

106 же частному капиталу, по моему мнению, долго не удастся постичь в процессе своего развития той ступени, на которой находится государственный капитал.

В области торговли частный капитал и теперь уже играет более крупную роль. Определить это в цифрах довольно трудно. Наши спецы, правда, не всегда оказывающиеся на высоте положения,— не только благодаря недостатку доброй воли, но и в силу объективных причин,— полагают, что частный торговый капитал составляет в настоящее время около 30% всего находящегося в обращении торгового капитала; остальные 70% принадлежат государственным учреждениям и потребительской кооперации, субсидируемой и в сущности руководимой государством.

Итак, оба процесса параллельны и в то же время противоположны. Несмотря на это, они помогают друг другу. Частный капитал группируется вокруг государственных трестов, конкурирует с ними и ими питается. Государственные предприятия, в свою очередь, были бы не в состоянии вести хозяйство, не будь заказов со стороны более мелких частных предприятий. Наши государственные предприятия переживают период первоначального социалистического накопления. Если нам не удастся сделать займов, то мы, как изолированное национальное государство, хотя и не совсем в том смысле, как понимал его Лист, будем развивать и дальше свое хозяйство путем не капиталистического, а социалистического накопления. На другом полюсе вновь происходит процесс первоначального капиталистического накопления: какой из этих двух процессов пойдет более быстрым темпом, покажет жизнь. Крупнейшие преимущества — главные козыри в руках пролетарского государства. Но мы можем и проиграть. Анализируя современное положение, мы констатируем, что все преимущества на нашей стороне. За исключением, впрочем, одного: за спиной частного капитала,

107 уже второй раз переживающего эпоху первоначального накопления, стоит мировой капитал. Мы живем в капиталистическом окружении. Поэтому можно и должно ставить вопрос: не будет ли наш зарождающийся социалистический социализм, ведущий свое хозяйство еще при помощи капиталистических методов, поглощен настоящим капиталом.

Но ведь в каждой торговой сделке имеются две стороны. В нашей стране государственная власть находится в руках пролетариата. Главнейшие отрасли промышленности и внешняя торговля монополизированы. Монополия имеет для нас принципиальное значение. Она — оплот против капитализма, пытающегося задавить зачаточный социализм. Как обстоит дело с концессиями, сказал вам уже тов. Ленин: „большие дискуссии и маленькие концессии“. Уже неоднократно указывалось, что мировой капитал переживает страшный кризис и нуждается в Советской России: Германия нуждается в хлебе и т. д. С абстрактной точки зрения все это представляется совершенно правильным, если смотреть на мир глазами пацифистов, а ведь здравый человеческий смысл всегда является пацифистским. Может показаться поэтому, что английский капитал готовится напрячь все силы, чтобы завоевать Россию в экономическом отношении, и что вслед за ним заковыляет и Германия. В действительности дело обстоит не так. Почему? Потому что мы живем в эпоху нарушенного экономического равновесия, и капитал не имеет возможности наметить и осуществить широкие экономические планы. Конечно, Россия является для Англии крупным резервуаром. Но не для завтрашнего дня. Российский рынок не сможет в один день устранить миллион английских безработных. Быть может, это удастся через три, пять или десять лет. Но в таком случае и расчеты нужно построить на 10 лет вперед. Однако, в нашем потрясенном до

108 основания мире все до такой степени неустойчиво, что такие расчеты немыслимы.

Вся экономическая политика капиталистических правительств строится с учетом лишь сегодняшнего и завтрашнего дня. Этим объясняется современная мировая ситуация. А так как все сознают, что завтра Россия еще не может быть спасительным выходом, то обещанные концессии, кредиты и т. д. отсрочиваются вновь и вновь. Нет никаких оснований бояться, что нас засыпят и задавят концессиями. Центральный орган нашей партии, как нам известно, посвятил целый ряд длинных статей одной весьма крупной концессии, концессии Уркварта, при чем хладнокровно подсчитывалось, быть может не без некоторых ошибок,— я вполне это допускаю,— принесет ли эта концессия нам пользу или вред. Что это значит? Это значит, что решение вопроса находится в руках пролетарского государства. Это последнее, а не кто-либо иной, решает, допустима или недопустима та или иная концессия.

Коротко говоря: опасность того, что настоящий капитализм, развитие которого неизбежно, если только дать ему свободный рынок, перерастет через голову пролетарского государства, значительно меньше, чем возможность завоевания государственной власти рабочим классом Европы.

Для нас это значит: мы должны продержаться до тех пор, пока европейский пролетариат всего мира не овладеет государственной властью.

Такой именно ответ, по моему мнению, можно было бы дать представителям покойного или, по крайней мере, находящегося на смертном одре 2 1/2 Интернационала. К 4 нашему юбилею Отто Бауэр посвятил нашему хозяйству брошюру, где он, подвергнув анализу нашу новую экономическую политику, облекает в форму логических построений все то, что вечно повторялось нашими противниками из социал-демокра-

109 тического лагеря. Во-первых, наша экономическая политика, в его глазах — капитуляция, но капитуляция правильная, так как еще в эпоху 1917 года, когда у нас существовала буржуазно-демократическая республика, он уже предсказал, что иным и не может быть конечный результат Российской революции. Однако, помнится мне, в 1919 году пророчества господ Отто Бауэра и 2½ Интернационала звучали несколько иначе. В ту пору они признавали, что мы вступили в эпоху социальной революции. Никто не поверит, чтобы в эпоху, когда капитализм во всем мире стремится к гибели, в революционной России, где власть находится в руках пролетариата, мог начинаться его расцвет. Итак, в 1917 году, когда в нем жила еще девственная вера в непоколебимость капитализма, Отто Бауэр писал, что Российская революция приведет лишь к буржуазному государству. Оппортунисты из социалистического лагеря всегда оказываются импрессионистами в политике. Захваченный врасплох революцией, он тотчас же признал: „да, это начало эпохи социальной революции“. Теперь, слава богу, волны революции вздымаются уже не так высоко, и он поспешно возвращается к своему пророчеству 1917 года. У него в запасе всегда два пророчества, одно из которых он пускает в ход, смотря по обстоятельствам. Далее он продолжает: „На наших глазах в России воскресает капиталистическое хозяйство с новой буржуазией во главе; оно опирается на миллионы крестьянских хозяйств, и в силу необходимости должно приспособлять законодательство и управление к требованиям буржуазии“. Итак, еще год тому назад он заявлял, что правительство и государство окажутся в руках новой буржуазии. Само собой разумеется, что и сдача в аренду предприятий (я вам уже рассказывал, что в этих плохо поставленных мелких предприятиях имеется 40.000 рабочих, против миллиона рабочих, занятых в государственных предприятиях) тожеозна-

110 чает капитуляцию Советской власти перед индустриальным капиталом. Чтобы придать всему этому благовидную форму, он заявил: „После долгого колебания Советская власть решила, наконец, признать царские долги“.

Так как некоторые из товарищей естественно не слишком хорошо помнят нашу историю, я напомню, что 4 февраля 1919 года мы по радио предложили всем капиталистическим правительствам следующее:

а) признание долговых обязательств прежних Российских правительств; б) гарантией правильного погашения займов и процентов будет служить залог нашего сырья; в) сдача концессий — по их выбору; г) территориальные уступки в виде военной оккупации некоторых районов вооруженными силами Антанты.

Все это мы предлагали 4 февраля 1919 года по радио капиталистическому миру, а в апреле того же года мы в еще более подробной и определенной форме повторили это предложение неофициальному уполномоченному Америки. Сравните, товарищи, эти предложения с теми, которые были сделаны нашими представителями в Генуе и Гааге, и вы поймете, что мы идем не путем расширения уступок, а, наоборот, путем укрепления нашей позиции и наших притязаний по отношению к другим странам.

Разумеется, подобное развитие естественно приводит к „демократии“. Это совершенно ясно и давно уже решено Отто Бауэром и Мартовым. Здесь, как нас поучает Бауэр, вновь подтверждается учение Карла Маркса, говорящее, что за преобразованиями экономического базиса непременно следуют преобразования политической надстройки. Совершенно верно: в результате изменения экономического базиса меняется и политическая надстройка. Но, во-первых, экономический базис меняется не совсем так, как угодно Отто Бауэру, и не совсем так, а как этого хочет госпо-

111 дин Уркварт, которому надлежит сказать более веское слово. С другой стороны, поскольку экономический базис действительно меняется, это происходит в таком темпе и объеме, что мы весьма далеки от того, чтобы потерять политический контроль над этим процессом. Ведь и буржуазия провела кой-какие формы для рабочих, сделала пролетариату кое-какие уступки. Этого не следует забывать. А некоторые эксперименты, как, напр., всеобщее избирательное право, были даже весьма рискованы. Маркс назвал законодательное сокращение рабочего дня победой нового принципа. Какого принципа? Принципа рабочего класса. Но от частичной победы этого принципа до завоевания политической власти английским пролетариатом дистанция огромного размера. Мы не нуждаемся в столь продолжительном мораториуме. Мы можем и должны спокойно сказать, что, конечно, если мы и дальше будем идти путем уступок капиталистическим методам, с одной стороны, и капиталистическому миру, с другой, если эти уступки будут нагромождаться, углубляться, множиться и усиливаться, то базис, в конце-концов, претерпит столь сильные изменения, что надстройка бывшего государства неизбежно рухнет. Таково именно диалектическое развитие: надстройка, будучи создана, сама становится фактором, влияющим на базис, и последний находит в свою очередь прочнейшую опору в новой надстройке; во-вторых, с точки зрения диалектического развития, мы имеем дело не с вечностью, а с известным историческим периодом, который будет длиться до тех пор, пока на сцену не выступят огромные резервы Запада, которые должны будут играть роль авангарда.

Если применить к историческим событиям не количественный, но только качественный критерий,— а количество, как известно вам, диалектикам, переходит в качество,— если, далее, освободить историческое

112 развитие от временного фактора, хотя бы и истолковываемого с точки зрения теории относительности Эйнштейна, если, таким образом, представить себе историю вне времени, рассматривая ее в аспекте вечности, то, разумеется, окажется, что новая экономическая политика ведет нас к гибели.

Ибо, если она будет продолжаться вечно, то социализм никогда не победит. К этому приблизительно сводится вся премудрость г-на Отто Бауэра. В конце он еще добавляет, что нам следует ускорить изменение надстройки. Он заявляет: „восстановление капиталистического хозяйства несовместимо с вашей диктатурой. Новый экономический курс требует так же изменения политического курса“.

Итак, сей муж, который в Австрии уже добился этого, заявляет нам: „поймите же, что при диктатуре вашей партии невозможно возрождение капитализма“. Но, ведь именно потому-то, товарищи, мы и настаиваем на диктатуре нашей партии. Однако, товарищи, имеется еще один важный вопрос, на который я еще не ответил: вопрос о производительности труда.

Социализм представляет собой хозяйственную систему, отличную от капитализма. Преимущества социализма перед капитализмом нужно доказать не в лекциях, а путем повышения производительности труда. Ибо преимущество социалистического хозяйства над капиталистическим, равно как и этого последнего над феодальным, заключается именно в том, что оно повышает производительность человеческого труда. Вся беда лишь в том, что мы очень бедны, и если рассматривать вопрос именно с этой точки зрения, то наши враги могли бы привести гораздо более веские аргументы. В самом деле, представьте себе следующую картину: сельское, как и промышленное производство, значительно сократилось по сравнению с довоенным временем. Урожай текущего года составляет приблизи-

113 тельно ¾ среднего урожая довоенного времени, точно так же, как и производительность промышленности упала с тех пор приблизительно до ¼. При поверхностном взгляде можно было бы усмотреть в этом большую опасность. В самом деле, ведь мы опираемся на промышленность, в то время, как сельское производство создает основу для накопления частных капиталов. Но не следует забывать, что большая часть сельских продуктов производится крестьянином для его собственного потребления. Если он в текущем году добился урожая в размерах ¾ довоенного, то это дает ему возможность после уплаты государственного продналога выбросить на рынок, в лучшем случае, 100 миллионов пудов. Но для торгового капитала, как частного, так и государственного, значение имеет только та часть сельско-хозяйственной продукции, которая поступает на рынок. А эта часть весьма скромна и не может опередить роста городской промышленности. Как бы то ни было, мы пока еще не доказали преимущества социалистического хозяйства перед капиталистическим, так как Россия в настоящий момент беднее, чем она была до войны или даже до революции. Но это объясняется только тем, что революция является очень дорогим методом хозяйственного переворота. Это явствует из примера всех революций мира. Возьмем, например, Великую Французскую Революцию и сравним положение России с положением капиталистических цивилизованных стран. Не то в Гааге, не то в Генуе французский эксперт, ныне министр юстиции, Кольра заявил тов. Литвинову или Чичерину: „Вы вообще не вправе вмешиваться в экономические вопросы, ибо сравните ваше положение с нашим“. Однако, современное состояние капиталистической Франции является лишь результатом Великой Французской Революции, и знакомая нам Франция с ее богатствами, ее цивилиза-

114 щией и развратом, была бы немыслима без Великой Французской Революции. Да и тот же Кольра говорил о Великой Французской Революции, как о матери современной демократии. Я просмотрел по этому поводу несколько исторических трудов, в том числе книгу французского историка Тэна и историю социализма Жореса, и пришел к следующим выводам: во-первых, объединение Франции началось именно после 9-го термидора, т.-е. после начала контр-революционной эры, и наибольшую нужду Париж пережил именно после 9-го термидора, так на десятом году революции, т.-е. при первом консуле Бонапарте Париж получал только 300 — 500 мешков муки, при минимальной потребности в 1500 мешков. Следовательно, на 10 г. буржуазной революции Париж, насчитывавший тогда 500 тыс. населения, получал всего лишь ⅓ — ⅙ потребного ему продовольствия.

Другой пример. В то же самое время, на 9-м и 10-м году Французской революции, в связи с голодом, эпидемиями и т. д., численность населения понизилась в 37 департаментах из общего количества 58. Прошу заметить, на 10-м году! А у нас только начинается 6-й год. Конечно, мы сейчас представляем далеко незавидное зрелище, но все же более благоприятное, чем то, которое, согласно статистическим данным, представляла Франция на 10-м году своей буржуазно-демократической революции.

Это только доказывает, что история, как я уже сказал, стремясь к повышению производительности труда, неуклонно идет к своей цели, не взирая ни на какие разрушения. Такова уже диалектика истории, и мы здесь не при чем. На-днях мне как раз пришлось ознакомиться с одной речью, которую я особенно рекомендую французским товарищам. Это речь французского химика Бертело, сына знаменитого Бертело, который в качестве представителя Академии

115 Наук сказал (перевожу по „Тан“): „Во все времена истории вооруженным конфликтам принадлежала огромная и страшная привилегия помогать кровью и железом рождению новых эпох, как в области науки, так и в области социально-политической жизни“. Конечно, он имеет в виду в первую очередь войны, и он совершенно прав, что войны, особенно те из них, которые выдвигали новый исторический принцип, имели великое прогрессивное значение. Но он говорит чисто научно о вооруженных конфликтах вообще. Вооруженные конфликты, вызывающие разрушения, означают в то же время нарождение новых эпох. Поэтому можно утверждать, что расходы на революцию отнюдь не являются напрасными, и мы просим наших друзей,— полагаем, отказа не будет,— дать нам еще пять лет сроку. Надеюсь что на 10-м году революции мы сумеем доказать хозяйственное преимущество социализма перед капитализмом уже не путем теоретических настроений, но на основании положительных данных. Для меня и сейчас ясно, что если капиталистический мир просуществует еще несколько десятилетий, то этим будет подписан смертный приговор социалистической России. Однако, у нас нет никаких оснований усомниться или изменить взгляды и тезисы, формулированные нами на III Конгрессе. Девятого ноября, в день годовщины германской революции, английский министр иностранных дел, лорд Керзон, произнес речь, в которой он великолепно охарактеризовал мировое положение. Я не знаю, известна ли товарищам эта речь. Во всяком случае приведу из нее несколько отрывков. Итак, 9 ноября лорд Керзон сказал следующее:

„Все державы обессилены и разбиты войной. Мы обременены тяжелой налоговой системой, от которой страдает наша промышленность. Во всех отраслях последней имеется бесчисленное множество безработных.

116 Что касается Франции, то эта страна впала в недыханную задолженность, не будучи в то же время в состоянии добиться уплаты репарационных платежей. Германия находится в состоянии политической неустойчивости а ее хозяйственная жизнь парализована ужасным валютным кризисом. Россия все еще находится вне семьи европейских народов. Она все еще стоит под знаменем коммунизма — (повидимому, лорд Керзон не совсем согласен с Отто Бауэром) — и продолжает вести свою коммунистическую пропаганду во всех частях света — ничуть не бывало! — Италия пережила целый ряд внутренних потрясений и правительственных кризисов — (далеко еще не пережила, а только начинает переживать). — На Ближнем Востоке царствует полный хаос. Положение ужасное“.

Право даже русские коммунисты не сумели бы вести лучшей пропаганды, и притом в мировом масштабе. „Положение ужасное“, это заявляет на 5-м юбилее Советской Республики наиболее признанный представитель величайшей европейской державы, и он совершенно прав.

Однажды, на вопрос одного итальянского корреспондента, как мы оцениваем мировое положение, я ответил довольно банально: Капитал уже неспособен управлять миром,— что, впрочем, подтвердил и лорд Керзон,— рабочий же класс еще неспособен. Это является характерной чертой нашей эпохи. А 4 дня тому назад я получил от одного берлинского друга вырезку из одного из последних номеров „Фрейхейт“, озаглавленную: „Победа Каутского над Троцким“.

В этой вырезке указывается, что у „Роте Фане“ „не хватает мужества ополчиться на меня за мою капитуляцию перед Каутским“, хотя, замечу, у нее всегда хватало мужества выступать против меня даже в тех редких случаях, когда я был прав. Впрочем, это уже относится к III Конгрессу, а не к IV.

117 Итак, я сказал, что капитализм уже неспособен, а рабочий класс еще неспособен к управлению миром, и что в этом заключается отличительный признак нашей эпохи. По этому поводу блаженная „Фрейхейт“ заявляет: „То, что Троцкий выдает за свою собственную мысль, уже давно было высказано Каутским“. Итак дело пахнет плагиатом. Да, товарищи, давать интервью — это очень неприятная обязанность. И это всегда делается не по собственной воле, а по приказу нашего друга Чичерина. У нас ведь, кое в чем установлена централизация, причем раздачей интервью ведает Наркоминдел. И если уже приходится давать интервью, то стараешься высказать самые что ни на есть банальные вещи, которые ни к чему не обязывают. Я вовсе не хотел сказать, что я сам открыл эту истину. Теперь „Фрейхейт“ указывает, что ее духовным отцом является Каутский, уличая меня в плагиате и в капитуляции перед ним. Я вполне добросовестно старался понять в чем именно заключается моя капитуляция. И я пришел к заключению, что указанная неподготовленность пролетариата объясняется именно чрезмерным влиянием каутскианства в его среде. Вот где коренится неподготовленность рабочего класса к захвату власти, и эту-то мысль я и высказал итальянскому корреспонденту, не называя Каутского, ибо это само собой подразумевалось.

Капитализм переживает свой исторический кризис. Рабочий класс в настоящее время еще неспособен ликвидировать этот кризис путем захвата политической власти.

Напомню, что на III Всемирном Конгрессе мы старались в своих речах, равно как и тезисах, точно выяснить различие между историческим кризисом капитализма и обычной депрессией. Вы вероятно, помните прения, возникшие в связи с этим вопросом, частью в комиссии, частью на пленуме. Теперь нам

118 придется из чисто практических соображений подчеркнуть именно эту часть тезисов, ибо некоторые товарищи, исходя из предпосылки, что мы имеем дело именно с историческим кризисом, пришли к выводу, что этот кризис, автоматически обостряясь, влечет за собой революционизирование пролетариата, углубляя его методы наступления вплоть до восстания. Но мы подчеркнули, что в рамках исторического кризиса капитализма неизбежно чередование конъюнктур, и что за острой депрессией, начавшейся в 1920 г., во всем капиталистическом мире неизбежно последует известное улучшение, т.-е. сперва приостановится дальнейшее ухудшение, а затем наступит большее или меньшее улучшение. Некоторые товарищи думали тогда, что такая постановка вопроса означает уклон в сторону оппортунизма с целью найти предлог вообще для отсрочки революции.

Но каково было бы наше положение, если бы мы, приняв эту чисто механическую теорию непрерывно обостряющегося кризиса, очутились бы теперь перед лицом несомненной остановки кризиса (что уже само по себе означает улучшение) или даже прямого улучшения в важнейших капиталистических странах. Действительно, в Соединенных Штатах, самой могущественной из этих стран, мы видим полный расцвет. Долго ли продолжится этот расцвет и способен ли он развиться вширь и вглубь, это другой вопрос. Факт разложения Европы, как и всего остального мира, не подлежит сомнению, с этим спорить нельзя. Следовательно, мы должны теоретически пересмотреть и изменить наше понимание революционного характера переживаемой нами эпохи. Мы допустили бы большую ошибку, если бы мы последовали советам товарищей, требовавших от нас признания, что кризис является более революционным фактором, чем расцвет, и нежелавших, чтобы в наших тезисах была предусмотрена

119 возможность общего экономического улучшения. Нет, мы были совершенно правы, и теперь мы стоим во всеоружии перед нашими противниками — 2 и 2 1/2 Интернационалами. Мы признали революционный характер нашей эпохи не потому, что в 1920 году острая депрессия сменила расцвет 1919 года: нет, мы руководствовались исключительно нашей общей оценкой мирового положения и взаимоотношения слагающих его факторов. Мне кажется, что многим товарищам этот урок был бы весьма полезен, и поэтому мы имеем полное основание еще раз подтвердить тезисы нашего III Конгресса.

С другой стороны, когда мы в наших тезисах и речах провозгласили начало новой эпохи, нового этапа, то некоторые товарищи ставили нам в упрек, что мы придаем ему слишком большое значение. Мне кажется, что и в этом отношении мы были правы. Я припоминаю, как товарищ Ленин в одной из своих речей на Конгрессе или в одной из комиссий сказал: „Товарищи, мы, конечно, высоко заинтересованы в ускорении темпа революции, но если революция не наступит через год или даже через два, то в России мы все же продержимся и будем ждать. Мы вовсе не настаиваем на несвоевременной поспешности“. Некоторые товарищи оглянулись и повторили: два года! Некоторым молодым товарищам такой срок казался ужасным. И вот уже прошел год с четвертью. Революция уже значительно приблизилась. Мне кажется, что Россия могла бы теперь с еще большим основанием и без всяких колебаний сказать, что если для мировой революции потребуется еще год или два, то она найдет Советскую Россию еще более окрепшей, чем сейчас.

Такая перспектива объясняется тем, что мы в 1919 году не добились свержения мировой буржуазии. Это положение вынудило нас к борьбе за завоевание широких масс пролетариата, оно повлияло на эволю-

120 цию нашей организации и наших методов. Мы вынуждены были начертать на нашем знамени частичные требования рабочего класса и взять на себя руководство также и экономической борьбой. В чем же заключается разница между нами и старой социал-демократией, если мы тоже отстаиваем частичные требования? Она заключается прежде всего в нашей общей оценке переживаемой нами эпохи. Это самое главное. До войны буржуазия, как господствующий класс, имела возможность делать уступки. XIX век в целом может рассматриваться, как эпоха, в которую буржуазия шла на уступки рабочему классу и отдельным ее слоям. Но эти уступки никогда не выходили из рамок буржуазного расчета и не могли поколебать положения господствующих классов. Новая эпоха — теперь это можно уже указать вполне определенно — началась не после войны, а еще в 1913 — 14 году. Кризис 1913 г. не был простой депрессией, сменившей период расцвета, а началом новой эпохи в истории капиталистического строя, ибо производительные силы уже больше не могли уместиться в его рамки.

Поэтому буржуазия уже не могла идти на новые уступки. Положение еще больше обострилось благодаря войне. Но это отнюдь не дает нам права на автоматическое или фаталистическое понимание нашей задачи, ибо даже в новую революционную эпоху, та или иная партия может попасть в состояние застоя и оказаться вынужденной на борьбу за частичные требования. На III Конгрессе большинство должно было призвать к порядку некоторые элементы, со стороны которых грозила опасность, как бы авангард, забежав слишком далеко вперед, не разбился о пассивность или незрелость широких масс рабочего класса и о все еще несокрушенную крепость капиталистического государства. В этом заключалась большая опасность, на которую III Конгресс предлагал нам об-

121 ратить внимание. Поскольку здесь можно говорить об отступлении, это отступление шло параллельно экономическому отступлению России. Отдельные товарищи могли бы истолковать это в том смысле, что вся политика Интернационала направлена к отражению опасности слева. Конечно, было бы неправильно именовать опасностью слева то, что тогда условно называлось левым. Ибо такие ошибки были возможны и с нашей стороны. Иное дело: опасность справа, существующая и поныне. Опасность справа заключается в разложении Коммунистических партий, путем включения буржуазных элементов, что вытекает из характеристики, данной нами подготовительной эпохе. Ибо в 1919 году, когда мощные волны недовольства залили весь мир, и вся политическая жизнь была лишь отражением революционного движения, буржуазия была выбита из своих политических позиций. В настоящий же момент, когда, с наступлением сравнительно спокойных времен, приходится бороться также и за частичные требования рабочих, капиталистическому миру снова представляется возможность ввести своих агентов в нашу мировую революционную партию. Поэтому мы не только имеем полное право ссылаться на революционный характер нашей эпохи, но обязаны всеми силами ускорять ее завершение. Этого можно достигнуть только путем тщательной чистки Интернационала, дабы в решающие моменты Интернационал оказался в полной боевой готовности, тем более, что западно-европейским партиям приходится преодолевать значительно более серьезные затруднения, чем те, с которыми имеем дело мы; так, например, там еще далеко не изжиты пацифистские и реформистские заблуждения. Во Франции неизбежно предстоит пышный расцвет пацифизма и реформизма, если только его не предотвратит непредвиденный взрыв революции. После увлечения войной и опьянения победой, во Франции получают перевес мелко-буржуаз-

122 ные иллюзии пацифизма и реформизма в лице левого блока. Сильная волна этих заблуждений перекинется также и на рабочий класс. Поэтому нашей Французской партии безусловно необходимо своевременно очистить свои ряды от элементов, которые могут культивировать в нашей среде пацифистские и реформистские иллюзии.

То же самое можно сказать и об Англии. Неизвестно, каков будет исход выборов. Если у кормила власти снова станут консерваторы и национал-либералы, то такая идиллия долго продолжаться не будет. В Англии неизбежна смена консервативной ориентации пацифистско-демократической. Попробуйте представить себе такую картину: во Франции левый блок, т.-е. пацифистско-демократическое правительство, а в Англии правительство Рабочей Партии в союзе с независимыми либералами. Ну, а в Германии? В Германии для социал демократов очищается широкое поле деятельности. Получится новое издание вильсонизма, пересмотренное и дополненное. Мы отнюдь не застрахованы от нового периода одурачения рабочего класса со стороны пацифистско-реформистских течений. Но так как мы несомненно переживаем революционную эпоху, полную неразрешимых противоречий даже в самой капиталистической среде, то этот период можно уподобить лишь последней вспышке догорающей свечи. Правда, если до того не разразится революция, а это далеко не обеспечено, если во время прилива этой пацифистской волны и затем во время ее отлива французский и английский рабочий класс не поймет необходимости обратиться к той партии, которая до сих пор еще не обманывала его, то несомненно может возникнуть величайший психологический кризис. Необходимо, чтобы в этот период возможных и даже неизбежных пацифистских обманов существовала партия, которая не обманывает рабочий класс, партия грубой и суровой правды. Эту роль должна

123 взять на себя коммунистическая партия. Поэтому мы обязаны теперь более, чем когда-либо, тщательно обследовать наши ряды и подвергнуть их длительному контролю. Один из французских товарищей, т. Фросар как то сказал, что „партия основана на великой дружбе“. Это очень красивая формула, под которой я с известными оговорками готов подписаться. Но нельзя упускать из виду, что партия только путем тщательного отбора может вылиться в великое товарищеское объединение, в дружбу. Этот отбор должен быть весьма основательным и, если нужно, беспощадным. Другими словами, партия прежде всего должна произвести этот отбор, и только после этого она сумеет зиждиться на истинной дружбе.

124

Наступление капитала.​

Доклад т. Радека.​

Товарищи, в основе всех наших прошлых и отчасти будущих тактических дебатов лежит в сущности один вопрос: вопрос о наступлении мирового капитала против пролетариата и о пролетарских методах самообороны. Говорим ли мы о боеспособности Французской Коммунистической партии, или о едином фронте, или о рабочем правительстве, в основе всех этих тактических вопросов неизменно лежит один и тот же объективный вопрос о наступлении капитала.

Вопрос о наступлении капитала многими товарищами трактуется слишком узко. Слишком узко, во-первых, потому, что под наступлением капитала обычно в первую очередь понимают вопрос о понижении заработной платы и удлинения рабочего дня. Во-вторых, потому, что всю историю мировой революции пытаются втиснуть в два механически друг от друга отделенных фазиса: в фазис наступления пролетариата и в фазис контр-наступления капитала. Поэтому я полагаю, что мы лучше всего поймем позицию, которую надлежит занять Коммунистическому Интернационалу, если в кратких чертах вспомним ход развития мировой революции в ее конкретных проявлениях. Рискуя даже, быть может, показаться несколько поверхностным, я все же хочу попытаться это сделать.

Русская революция, вопрос о которой был нами подробно обсужден при рассмотрении предыдущего пункта порядка дня, была воспринята

125 пролетариатом, как событие международного масштаба. Мировая буржуазия, однако, несомненно в большей степени, чем мировой пролетариат, поняла, что русская революция означает начало международного наступления пролетариата. Достаточно прочесть секретные докладные записки, представленные в 1917 году и в начале 1918 года руководителями центральных держав своим правительствам, чтобы убедиться в этом. Вспомните хотя бы докладную записку графа Чернина. Она вам покажет, насколько хорошо руководители центральных держав тотчас после мартовской революции, т.-е. еще до октябрьской победы поняли, что русская мартовская революция пробила брешь в капиталистическом фронте, пробила его после того периода войны, в продолжение которого, благодаря банкротству социал-демократии, различные буржуазные клики отплясывали свою военную свистопляску на спине пассивно-настроенных народных масс. Записка Чернина покажет вам, насколько хорошо руководители центральных держав понимали, что на мировой арене появляется новый исторический фактор. В своих воспоминаниях Людендорф повествует о том, как военное положение Германии заставило его пропустить большевиков в Россию, хотя он отлично понимал угрожающую опасность, и как он впоследствии считал себя вдвойне обязанным подавить русскую революцию. Роковым для всемирного капитала было то обстоятельство, что его внутренние раздоры дали русской революции передышку, позволившую ей организовать свои силы.

Товарищи, после поражения Германии началась вторая волна пролетарской революции. Ка-

126 тастрофа, разразившаяся над Германией и Австрией и сбросившая короны Габсбургов и Гогенцоллернов в уличную грязь, породила такое положение, когда внутренне опустошенный и ослабленный войною и социал-демократической политикой пролетариат был вынужден взять власть в свои руки, так как не было никого другого, кто мог бы попытаться взять эту власть. Часто слышатся иронические замечания относительно тех иллюзий, которые Коммунистический Интернационал питал при своем возникновении относительно мирового положения. Бывшие центристы, ныне входящие в 2 Интернационал, любят повествовать о том, сколь оптимистически настроены и близоруки мы были, когда, основывая Коммунистический Интернационал, мы дали ему курс на близкую победу мировой революции. Я позволю себя прочесть вам документ, написанный почти в то же самое время, когда собирался I Конгресс Коммунистического Интернационала. Документ этот принадлежит перу Ллойд-Джорджа. Ллойд-Джордж со своей свитой держали этот документ втайне, лишь в этом году он был опубликован бывшим итальянским премьером Нитти в его книге „Незамиренная Европа“. В этой тайной докладной записке, предназначенной для руководителей Версальской Конференции, Ллойд-Джордж говорит следующее:

„Ныне положение совершенно изменилось. Революция находится еще в зачаточном состоянии: в России все еще господствует страшный террор. Европа охвачена революционным настроением. В груди рабочих живет глубокое чувство, но не чувство недовольства, а чувство злобы и возмущения против довоенных условий жизни. Население всей Европы с недоверием смотрит на все начинания в политической, социальной и экономической области. В некоторых странах, как,

127 например, в Германии, России, это беспокойное настроение приводит к открытому возмущению; в других странах, например, во Франции, Англии и Италии, оно сказывается в целом ряде забастовок, в известном нежелании работать. Все это признак того, что население столь же сильно жаждет социальных и политических перемен, как и повышения заработной платы.

Под давлением пролетарского наступления Ллойд-Джордж считает довоенные условия существования недостойными человека. Мы увидим, как он впоследствии изменил свое мнение.

Это беспокойство следует в значительной мере приветствовать; мы никогда не добьемся длительного успокоения, если мы поставим себе целью создать те же условия существования, какие были в 1914 году. Этим мы только подвергли бы себя опасности толкнуть широкие массы европейского населения в объятия крайних левых, основной мыслью которых является возродить человечество путем полного разрушения существующего социального уклада. В России эти элементы победили. Но победа их была куплена страшной ценой. Сотни тысяч людей погибли. Железные дороги, города, все здания русской государственности почти целиком разрушены. В известной степени, однако, им удалось удержать широкие массы русского народа в повиновении и, что еще характернее, им удалось создать крупную армию, которая, по-видимому, находится под умелым руководством и в которой царит суровая дисциплина. Эта армия в большей своей части готова пожертвовать жизнью ради своих идеалов.

Если мы пропустим еще год, то Россия, охваченная новым воодушевлением, забудет свое миролюбие, ибо в ее распоряжении находится единственная в мире армия, верящая в те идеалы, за которые ей суждено сражаться“.

После этой характеристики, достойной того, чтобы познакомить с ней самые широкие массы, Ллойд-Джордж рисует ту опасность, в которой тогда находился капитализм. Слова Ллойд-Джорджа могут послужить хорошим обвинительным актом против социал-демократических партий и, в первую очередь, против германской.

128 Вот они:

„Величайшая опасность, которую я усматриваю в нынешнем положении вещей, заключается в том, что Германия может решиться доверить свою судьбу большевикам, предоставить свои богатства, свои знания, свой блестящий организационный талант и распоряжение этих фанатиков-революционеров, мечтающих о вооруженном завоевании всего мира. Эта опасность — не пустые бредни. Нынешнее германское правительство слабо; оно не пользуется уважением; авторитет его незначителен, несмотря на это, оно держится у власти. Уход этого правительства был бы равносилен приходу спартакизма, для которого Германия еще не созрела. У спартаковцев есть, однако, аргумент, которым они постоянно пользуются и который неизменно производит должное впечатление. Этот аргумент заключается в том, что только они одни в состоянии освободить Германию от того нестерпимого положения, в котором она оказалась благодаря войне“.

Далее Ллойд-Джордж говорит:

„Если Германия отдаст себя в руки спартаковцев, то она неизбежно тесно свяжет свою судьбу с русскими большевиками. Если это случится, то вся Восточная Европа будет втянута в водоворот большевистской революции и через год мы столкнемся лицом к лицу почти с 300 миллионами людей, превращенных при содействии германских генералов и инструкторов в гигантскую Красную армию, вооруженных германскими пушками и германскими пулеметами и ежеминутно готовых возобновить свое нападение на Западную Европу“.

Товарищи, эта картина, нарисованная тогда наиболее умным вождем европейской буржуазии, отнюдь не имела целью напугать Клемансо и других государственных деятелей. Это скорее фотография того положения, в котором находился мир во время этого второго фазиса пролетарской революции, в момент начала германской революции. Мировой капитал предотвратил эти события, заняв оборонительную позицию на Западе и начав свое первое наступление на Востоке.

129 Если вы теперь обратитесь к статистике забастовок в 1919 г.,— я не хочу вас утомлять приведением всех соответствующих цифр,— то вы заметите усиление пролетарского наступления не только в Германии, но и в Англии, и Америке. Английские рабочие в 1919 году добились повышения заработной платы, которое было значительнее, чем то повышение платы, которого они добились в течение всей войны, когда их труд был столь необходим для спасения Антантовского капитализма. Тогда как они в течение всей войны добились повышения еженедельной заработной платы всего лишь на 7 шиллингов, им в одном только 1919 году удалось добиться повышения платы на один фунт стерлингов. Для приблизительно 7 миллионов рабочих они сократили рабочий день на 3 — 4 часа. В 1919 г. 60 — 80% английских рабочих стали пользоваться 8-мичасовым рабочим днем, а порою еще более коротким. В ответ на требование национализации копей английское правительство учредило комиссию Санки, в принципе признававшую требования горнорабочих. По всей Америке не только проходила одна волна забастовок за другой, но весьма характерно для понимания создавшегося положения, что в этой стране, с ее столь сильно развитым индивидуализмом, железнодорожники серьезно обсуждали план национализации железных дорог.

В Германии буржуазия тратила миллиарды, чтобы понизить цены на предметы питания и таким образом уменьшить недовольство рабочих масс. „Социализм приближается“,— кричали социал-демократы и правительство в течение всего времени, пока работала „комиссия по социализации“. Они кричали об этом, чтобы вызвать впе-

130 чатление, будто рабочий класс может мирным путем добиться осуществления своих целей.

Всюду на Западе, в странах промышленного капитала, буржуазия заняла по отношению к рабочему классу чисто оборонительную позицию, дабы путем сильного сопротивления требованиям западно-европейских и американских рабочих не толкнуть их в объятия коммунизма.

Вместе с тем буржуазия перешла к своему первому наступлению,— к наступлению против Советской России. Наступление известно у нас под именем интервенции союзных держав в Советской России. Товарищи, таким образом это первое крупное столкновение мирового пролетариата с мировым капитализмом не ограничилось только тем, что русский пролетариат пробил первую брешь в системе мирового капитализма. Больше того, русский пролетариат один боролся за удержание в своих руках этой бреши, тогда как западно-европейский пролетариат довольствовался некоторым улучшением своего положения. Из всех пролетариев Западной Европы только венгерские рабочие перешли в ответное наступление, имевшее целью облегчить положение Советской России и вместе с тем освободить венгерский пролетариат. Эта вылазка венгерских рабочих закончилась полным их поражением: Венгерская Советская Республика была уничтожена.

Товарищи, Советская Россия не только отразила наступление мирового капитала, но в 1920 году, на перевале 2-х главнейших эпох в развитии всемирной революции, на перевале, приведшем к резкому изменению экономической конъюнктуры, Советская Россия перешла от защиты к нападению. Борьба с Польшей была ни что иное, как попытка начать этот переход. Мне не прихо-

131 дится витать в области фантазии, чтобы показать вам, какое значение для политического положения всего мира имела бы победа русского пролетариата под Варшавой, если бы эта победа была окончательной. Мне приходится только напомнить вам тот факт, что одновременно с вооруженным наступлением русского пролетариата началось первое наступление сравнительно крупной части западно-европейского рабочего класса. Я говорю о движении итальянских рабочих, приведшем к захвату ими фабрик и заводов. Достаточно, хотя бы на одно мгновение, напомнить вам, какие последствия имело бы продвижение границ первого пролетарского государства за Вислу и захват власти в Италии. Это привело бы к тому, что земледельческие страны Восточной и Западной Европы оказались бы захваченными в клещи двух пролетарских государств; более того, они оказались бы в распоряжении промышленного пролетариата Европы. И если мы сегодня желаем составить себе представление о значении поражения, понесенного Советской Россией и итальянскими рабочими в 1920 году, то нам стоит только конкретно представить себе все возможности, вытекавшие из такого положения вещей.

Неудачный исход военного наступления Советской России на Варшаву и пролетарского наступления в Италии имел разные причины. Советская Россия оказалась слишком слабой в военном отношении, итальянский рабочий класс — в политическом. Не подлежит, однако, никакому сомнению, что это поражение было поворотным пунктом в истории первого фазиса пролетарской революции. Рудольф Гильфердинг впоследствии как-то заявил, что Марнская победа над боль-

132 шевикам есть дело независимых. Ученый представитель астро-марксизма, ныне выступающий в качестве представителя капиталистической Германии заграницей, право, не имеет никаких оснований приписывать себе победу над Советской Россией: Красная армия была отброшена не силою необычайного красноречия вождя германского центра, а штыками польской шляхетской армии и пушками французского империализма, неуспевшего еще присоединиться ко 2 и 2½ Интернационалам. Неудачный исход наступления Красной армии на Варшаву, равно как и неудача итальянских рабочих, знаменуют собою начало второго фазиса мировой революции. Неудачи эти совпали с окончанием той мнимо-благоприятной конъюнктуры, которая обусловила уступки, сделанные мировым капиталом западно-европейским рабочим в 1919 и 1920 годах. Неудача эта совпадает с началом мирового экономического кризиса.

Я перехожу теперь к рассмотрению этого фазиса. Причиной этого изменения послужило то обстоятельство, которое в конце концов приведет к поражению капитализма. Временно, однако, это обстоятельство необычайно усилило позицию мирового капитала. Я говорю о пресловутом изменении конъюнктуры, о том обстоятельстве, что мировой капитал, с одной стороны, вследствие лишь теперь ясно сказывающихся результатов войны, с другой — вследствие результатов Версальского мира, достиг предела своего расширения. Во всех странах начинается экономический кризис, и значение этого экономического кризиса для политики мирового капитала по отношению к пролетариату лучше всего характеризуется простыми словами, напечатанными

133 в одном из руководящих органов английского капитализма — в „Вестминстер Газет“, которая, как известно, ныне является органом Асквита. Вот эти слова:

„Рабочий класс может быть уверен в том, что нет на земле такой силы, которая могла бы предохранить рабочих от ухудшения их жизненных условий, пока существуют голодные люди, борющиеся друг с другом за право существования. Наличие такого рода голодных людей создает условия, при которых установление какого-либо прожиточного минимума является делом невозможным“.

Эти слова были напечатаны в „Вестминстер Газет“ в самом начале мирового экономического кризиса, и они совершенно верно отмечают основную причину усиления капитала во всем мире. Боеспособность рабочих сломлена, именно потому, что в промышленных странах Запада — о Германии я скажу потом — миллионы рабочих оказались без работы. Простая возможность привлечения безработных рабочих, в случае столкновения с рабочими, занятыми в производстве, подтачивает наступательную силу профсоюзов и ослабляет боевую готовность рабочих.

Я не хочу заполнять мой доклад утомительными статистическими выкладками. Исполком поручил высоко-квалифицированному в этой области товарищу З. Ледеру составление подробного отчета о том, в каком положении находится ныне наступление капитала во всех странах. Но, к сожалению, еще не удалось опубликовать этот отчет, так как он прибыл с большим опозданием. Мы напечатаем его на всех языках. А пока я хочу позаимствовать только несколько основных данных, чтобы показать вам важнейшие изменения, происшедшие в этой области.

Если мы возьмем цифры, относящиеся к

134 Англии, то мы увидим, что в 1918 г. произошло 1.250 забастовок, в которых участвовало 1.100.000 рабочих. Общая продолжительность этих забастовок равнялась 6.730.000 дней. В 1919 году число это повышается до 1.411 забастовок. 2.500.000 рабочих бастовало в течение 34.000.000 дней.

В 1920 году произошло 1.715 забастовок. Число бастовавших уменьшилось, но все же насчитывалось около 2.000.000 бастующих. Они бастовали в течение 27.000.000 дней. Результатом этих забастовок для 6 — 7 миллионов рабочих явилось повышение недельной заработной платы на 7 миллионов фунтов. Что касается сокращения рабочего дня, то в 1919 году оно выражается для 6.600.000 рабочих в 6-ти недельных часах, а в 1920 году для ½ миллиона рабочих — в 3½ часах. В результате 60 — 80 процентов рабочих работают ежедневно 8 часов или менее того.

В 1921 году бастовало всего лишь 118.000 рабочих. Экономическое положение 8 миллионов рабочих ухудшилось на 11 миллионов фунтов стерлингов в неделю. В 1922 году заработная плата уменьшилась до августа месяца, для 7½ миллионов рабочих недельная заработная плата была снова понижена на 3½ миллиона. В то же время только 18.000 рабочих добились повышения заработной платы, и то в незначительной степени — немного больше 3.000 фунтов в неделю.

Английский капитал не довольствуется этим. Не какой-нибудь отдельный писатель, но ответственный орган английских капиталистов — Английский Промышленный Союз опубликовал меморандум, из которого лондонский „Экономист“ приводит следующую цитату:

„Возможно, что придется пойти еще дальше. Рабочие должны быть готовы к тому, что заработная

135 плата сведется к таким размерам, которые обусловят понижение их жизненного уровня по сравнению с периодом, предшествовавшим промышленной депрессии, и даже по сравнению с довоенным периодом, и это понижение будет длиться до тех пор, пока не наступит новый расцвет промышленности. Далее, для того, чтобы это понижение заработной платы могло пройти без излишних обострений, желательно, чтобы оно было проведено „как только возможно широко и единообразно“. (11 февраля и 11 марта 1922 г.).

Тот же процесс наблюдается повсеместно и в Америке. Предприниматели не довольствуются понижением заработной платы и сокращением рабочего времени. Повсюду на Западе разгорается борьба против прав, завоеванных профессиональными союзами. В Америке развивается движение за „открытые мастерские“. Профсоюзы должны отказаться от права требовать приема на работу исключительно своих членов — от права, которое они завоевали после десятков лет борьбы.

Во время происходившей в этом году забастовки рабочих железнодорожных мастерских высшие судебные органы в Америке усвоили ту же тактику, какая была применена в Англии во время конфликта в Таффэл, по поводу которого было вынесено судебное решение, вызвавшее в свое время возбуждение среди всего рабочего класса Англии. Профсоюзы объявляются ответственными за тот ущерб, который приносит капиталистам борьба рабочих за их экономические интересы.

В Англии ведется борьба за полное истребление фабрично-заводских комитетов. Один из руководящих представителей английского капитала ставит этот вопрос следующим образом: нужно раз навсегда решить, кто является хозяином на фабриках: предприниматели или советы?

136 В то же время английская консервативная партия собирается нанести удар рабочей партии, выступая в парламенте с предложением запретить профсоюзам употребление находящихся в их распоряжении средств на цели политической борьбы.

Я не стану более приводить примеров, касающихся целого ряда стран, как, например, Швеция, Голландия, Норвегия и Швейцария, так как здесь мы не находим ничего принципиально нового; относительно Германии я намерен еще поговорить в другой связи. Ясно, что здесь мы имеем дело с проведением в мировом масштабе широко задуманного экономически-политического плана, исходящего из результатов мировой войны. Во время войны мировой капитал выработал план борьбы с ее последствиями в хозяйственной области, заключавшийся в интеграции, в объединении промышленных областей. Проект создания ,,Центральной Европы“, столпа германского империализма, с одной стороны, и самый вильсонизм, с другой стороны, представляли собой ни что иное, как план образования крупных империалистических областей, в которых последствия войны ложились бы в равной мере на всех ее участников и, таким образом, легче были бы преодолены. ,,Центрально-европейский план“ германского империализма рухнул вместе с последним. Вильсоновский план создания великого англо-американского государства лег в основу проекта создания Лиги Наций. Но и этот план оказался невыполнимым, вследствие противоречий между национальными группами капитализма.

Версаль знаменовал собою создание нового плана. Его экономическое значение заключается в возложении на побежденные страны расходов по восстановлению капитализма. Но этот план

137 оказался несостоятельным, вследствие сопротивления Советской России и финансового бессилия Германии. Таким образом, мировой буржуазии не остается никакого другого выхода для восстановления капитализма, кроме возложения всех тягостей этого восстановления на широкие слои пролетариата отдельных стран. Если во время войны мы говорили, что единственным побежденным в мировой войне будет рабочий класс, то теперь мировой капитал говорит: „само собою, только на средства рабочего класса возможно восстановление капитализма“. Этому плану следуют капиталисты всего мира. Чем более ухудшается общее экономическое положение, тем яснее становится, что мировой капитал, в противоположность положению в период послеполеоновских войн, не в состоянии преодолеть мировой кризис.

Перечитайте меморандум, с которым Оуэн обратился к Меттерниху. Он задает там вопрос, что дало Англии возможность справиться с испытанным ею великим экономическим потрясением, и отвечает, что Англия достигла этого, благодаря введению машинного производства. Введение машин увеличило ее производительные силы, так что Англия оказалась в состоянии, преодолев кризис, стать одной из первых стран в экономическом отношении. В настоящее время мировой капитал находится в таком положении, что для своего восстановления ему нужны исключительные средства. Если бы Италия употребила на электрификацию одну десятую часть того, что она затратила на войну, она теперь была бы избавлена от зависимости от английского и американского угля. Но и этой десятой части у нее нет.

138 Другой путь для преодоления кризиса заключался бы в расширении области сбыта, но по этому пути идти нельзя. Таким образом, наступление капитала оказывается не временным использованием слабости рабочего класса, но широко задуманным планом, проведение которого рассчитано не менее, чем на десятилетний период. Если атака окажется неудачной, то это будет означать победу рабочего класса над мировым капиталом, по крайней мере, в главных странах Европы. В виду решающего значения этой борьбы на жизнь и смерть, ясно, что она не может быть закончена исключительно путем забастовок, с одной стороны, и локаутов, понижения заработной платы и удлинения рабочего дня, с другой стороны. Это приводит нас к рассмотрению политических форм капиталистического наступления.

Товарищи, многим казалось, что мы неправильно толкуем события, когда на Берлинской Конференции 3-х Интернационалов и во всей нашей агитации мы указывали на то, что борьба мирового капитала за отмену национализации промышленности в России и т. д. составляет часть этого наступления капитала. Большинство очень плохо понимало также связь между борьбой Стиннеса за власть и наступлением мирового капитала против пролетариата. Позвольте мне в нескольких словах остановиться на этой стороне вопроса, которая у нас была очень мало освещена, но которая имеет первостепенное значение для уяснения характера борьбы за необходимые предпосылки экономической победы капитализма. Отбросить рабочий класс назад, к довоенному положению, и поставить рабочий класс на колени,— этой цели вожди мирового ка-

139 питала могут достигнуть только, комбинируя внутреннюю борьбу с рабочим классом с борьбой в масштабе мировой политики. Первая попытка проведения плана, лежащего в основе наступления капитала, выяснилась в Генуе и в Гааге. В Англии удалось воспрепятствовать стремлению рабочих добиться национализации главных отраслей промышленности. В прошлом году английские рабочие отказались от борьбы за национализацию угольных копей, вынуждены были ограничиться борьбой за повышение заработной платы. И даже здесь они потерпели поражение. В Америке исчезли последние следы движения в пользу национализации. В Германии социалисты воевали на словах в 1919 году, когда нужно было удержать рабочих от их порыва вперед; теперь мы стоим перед продажей железных дорог частным предпринимателям. Единственное государство, в котором промышленность находится в руках рабочего класса — это Россия.

Поэтому борьба против Советской России, имеющая целью посредством финансового бойкота заставить нас отдать обратно фабрики, объясняется не только желаниями капиталистов извлечь как можно большие доходы из России; она имеет принципиальное значение, являясь составною частью всего мирового наступления капитала. Далее, мировое наступление капитала требует разрешения германского вопроса в таком виде, чтобы, во-первых, спасти германский капитализм и, во-вторых, заставить его дать средства на восстановление антантовского капитализма. Политика германского капитала, наиболее ярким выразителем которой является Стиннес, ищет въхода, и в теории она его нашла. Этот выход заключается в продаже всего, что принадлежит

140 государству — угольных копей и железных дорог для финансирования которых затем делается большой заем в Америке и Англии; для выплаты процентов по этим займам служит финансовый план Стиннеса, который заключается в следующем: уменьшение бремени, лежащего на промышленности, путем перенесения его на широкие рабочие массы, что должно дать средства для нового накопления германского капитала.

Может показаться, что это исключительно вопрос внутренней германской политики, стоящей вне связи со всей борьбой мирового капитала. Но достаточно только установить связь этой политики с французской политикой, чтобы понять, что мы имеем дело с чем-то более значительным. Если милитаристская часть французской буржуазии и часть промышленников мыслят дальнейшее наступление против революции в таком виде: занятие Рурской области, создание Прирейнского буферного государства, использование рурского угля и кокса для французской промышленности, отделение Южной Германии от Северной, создание поставленного в вассальную зависимость от Франции государства, которое через Рейнское буферное государство связало бы с Францией Австрию и Баварию, то другая часть французских промышленных кругов исходит из совершенно другой мысли. Ее план заключается в создании германско-французского стального и угольного синдиката, который, с одной стороны, дал бы Франции необходимые средства для восстановления, с другой стороны, дал бы Стиннесу возможность проводить свою политику, не обращая внимания на нынешнее соотношение сил в Германии, и таким образом оградил бы Францию от опасности военных авантюр. Французская

141 пресса и сателлиты французской мировой политики уже много раз давали понять, к чему это клонится: без осуществления плана Стиннеса, т.-е. без сокращения административного аппарата, увольнения лишних рабочих, повышения интенсивности труда Германии, увеличения рабочего времени — безо всего этого капитализм не может быть спасен ни в Германии, ни во Франции. Но Стиннес один собственными силами не может провести этого плана. Когда он выдвинул проект передачи железных дорог в частную собственность, он столкнулся с сильным сопротивлением. Поэтому проведение плана Стиннеса должно быть поддержано ультиматумом Франции, предъявлением со стороны Франции соответствующего требования к германскому правительству; с чем никогда не могли бы примириться германские социал-демократы, если бы это исходило только от Стиннеса, с тем германские социал-демократы и германский рабочий класс примирятся, если это будет составлять условие мира, предъявленное Францией. Если этому плану, товарищи, не суждено будет осуществиться, то причиной будет, конечно, не сопротивление германских социал-демократов. Такой причиной может быть при нынешних условиях только сопротивление со стороны английского капитала, находящегося под угрозой создания центрально-европейского железного и угольного синдиката, с которым ему придется соперничать так же, как и с американским капиталом. Таким образом, если план рухнет, то это произойдет в силу внутренних противоречий, существующих в среде контр-революции, а не в силу сопротивления германского рабочего класса, которое в настоящее время ничтожно. Этот план Стиннеса, как и весь связан-

142 ный с ним комплекс национально-экономических тенденций, присущ не только Германии.

Ознакомьтесь с речами и с программой Муссолини до победы фашизма. Я здесь приведу только несколько выдержек, которые ясно освещают эту социально-политическую сторону вопроса. Если вы ознакомитесь с налоговой программой Муссолини и с его хозяйственно-политическим планом, то вы увидите, что в Италии работают те же силы, которые в Германии действуют в лице представителей крупной, тяжелой индустрии. Итак, привожу цитату из программы фашистов:

„Пересмотр социальных законов, тормозящих промышленность. Реорганизация налоговой системы на более простой, рациональной и успешной основе“.

В чем эта основа заключается, вы узнаете тут же из следующих слов Муссолини:

„Нужно, наконец, иметь мужество открыто высказать также и следующую анти-демагогическую истину: в настоящее время рабочий класс менее других обременен налогами, хотя его заработки превышают заработки переобремененных налогами средних классов. Кроме того, не следует упускать из виду, что обложение промышленности колоссальными прямыми налогами на капитал, в свою очередь, приводит к косвенному обложению низших классов, и при том в гораздо более тяжелой форме, ибо стеснение капиталистического хозяйства влечет за собой безработицу и сокращение заработной платы. Нет ничего более ложного, чем стремление обременять налогами „богатых“ с целью пощадить бедных“.

Если мы перейдем теперь к Франции, то достаточно будет взять книгу Кайо „Куда идет Франция?“ или статью того же Кайо и других компетентных французов в специальном номере „Манчестер Гардиан“, посвященном „восстановлению“, чтобы убедиться, насколько вся французская политика направлена к максимальному

143 обременению трудовых масс и к велико возможному облегчению состоятельных классов, при чем эта политика достигла размеров, далеко превышающих традиционную налоговую боязнь французской буржуазии.

Товарищи, для осуществления этих планов буржуазии необходимо было принять соответствующие политические мероприятия, и мы видим, что вся Европа стремится вправо. История с Брианом после Каннской конференции и захват власти Пуанкаре представляет собою перемену в рамках прежних внешних соотношений сил, в рамках прежней палаты национального блока, и тем не менее, не подлежит сомнению, что эта перемена вызвана желанием путем энергичной контр-революционной политики удержать в руках наиболее активной части капитала инициативу, готовую выскользнуть из его рук.

Если вы вдумчиво отнесетесь к политическому значению нынешних выборов Англии, если вы ознакомитесь с речами консерваторов во время предвыборной кампании и с ответами на них Ллойд-Джорджа, то на первый взгляд вам покажется, что перед вами сумасшедший дом. В самом деле, Ллойд-Джордж ведет консервативную политику. Но ведь и консерваторы выдвигают ту же самую программу! Формально ничего не изменилось, но основной смысл всего происшедшего выясняется из следующих двух фактов: 1) из лозунга Бонар-Лоу об „успокоении страны“ и 2) из того, что консервативная партия освободилась от либеральных влияний и всецело находится в руках непримиримых консерваторов. Хотя бы die hard’ы“ (непримиримые консерваторы) и составляли лишь незначительную часть правительства, все-таки не подлежит сомнению,

144 что при обострении положения у кормила станет именно эта реакционнейшая часть консерваторов. Речь идет об об'единении буржуазных сил, дабы при общем развале, в котором находится буржуазия, спасти все, что можно. Первым дебютом Бонар-Лоу была попытка упразднения министерства труда. заявление, что государство должно, по возможности, не вмешиваться в хозяйственную жизнь (в pendant к заявлению Муссолини, что он в экономических вопросах является традиционным либералом в истинном смысле этого слова). Итак, никакого вмешательства в хозяйственную жизнь! Это означает предоставление капиталу возможности беспощадно использовать свое всемогущество против рабочего класса.

Товарищи, контр-революционные, конспиративные организации облекают эту политику в гораздо более сознательные формы. Мы должны с прискорбием согласиться, что при чтении подпольной литературы контр-революционных кругов, их циркуляров, брошюр и т. д. выясняется, что эти круги в тысячу раз лучше нас осведомлены обо всем, что мы делаем — о последних планах революционной стратегии, даже о ее мелких шахматных ходах, чем мы сами.

В Европе, несмотря на легальное господство контр-революции, существуют также нелегальные контр-революционные организации, охватывающие наиболее сознательные контр-революционные силы. Но план, преследуемый этой сознательной частью контр-революции, мы узнаем только по ее поступкам. Не подлежит сомнению, что германские контр-революционные круги, с Бауером во главе, находятся в теснейшей связи с русскими монархистами, с венгерским прави-

145 тельством и с Муссолини несомненно, что они состоят в контакте с французской военной партией и что когда-нибудь этот контакт обнаружится в политической жизни с полной ясностью. Наблюдая за шахматными ходами этого правого крыла контр-революции, мы приходим к следующим выводам: оно великолепно понимает, что в средней Европе имеются три возможных очага пролетарской революции: промышленная Германия, Чехо-Словакия и Италия. В виду этого их план построен на образовании барьера между Германией, Чехо-Словакией и Италией. Попытки создать сильную контр-революционную крепость в Баварии идут рука об руку с попытками отдать Австрию во власть контр-революции. Началось это с Женевского соглашения, с упразднения австрийского парламента, с упразднения той ничтожной военной силы, которая еще оставалась в Вене в лице пролетарской обороны. В тот момент, когда контр-революции удастся посадить Виттельсбахов на трон, связь с Австрией через Тироль будет восстановлена. Венгрия Хорти будет тогда перенесена в среднюю Европу.

Победа фашистов в Италии является лишь одной из ступеней этой политики, которая отчасти ведется сознательно, а отчасти непосредственно вытекает из существующего положения. Оттого-то я и считаю, что для Коммунистического Интернационала очень важно правильное понимание победы фашистов и самого их существа. Поэтому вы мне разрешите остановиться на этом вопросе дольше, чем это допускает политический удельный вес Италии. Я надеюсь, что тов. Бордига, более меня знакомый с этими событиями, поможет выяснению вопроса, внеся в мое толкование необходимые поправки:

146 В победе фашизма я усматриваю не только механическую победу фашистского оружия, но величайшее поражение, которое социализм и коммунизм потерпели с самого возникновения мирового революционного движения.

Я придаю этому поражению гораздо большее значение, чем поражению Советской Венгрии, так как победа фашизма является результатом временного духовного и политического банкротства итальянского социализма и всего итальянского рабочего движения. Фашисты представляют собою буржуазную контр-революцию — эта истина не нуждается в дальнейших доказательствах: те, кто разрушают рабочие организации и укрепляют власть буржуазии, являются контр-революционерами.

Если мы пожелаем отделаться констатированием банальной истины о победе итальянской буржуазии, то мы тем самым откажемся от возможности понять то, что, может быть, уже в ближайшие месяцы будет иметь величайшее значение для германского и чехо-словацкого рабочего движения.

Вопрос заключается в следующем: чем объясняется победа фашизма, в чем он находит точку опоры и, главное, в чем заключается его роль в европейской контр-революции? Может быть, достаточно было бы поставить вопрос следующим образом: должны ли мы приравнивать социальное и политическое значение Муссолини значению Стиннеса и Бонар-Лоу или же нет? Я думаю, что нет, хотя программа Муссолини ничем не отличается от программы Бонар-Лоу и Стиннеса. Между ними существует разница, огромная на мой взгляд. Вспомним только, кем были фашисты и как они появились. После войны с фрон-

147 та вернулись низшие слои: интеллигенты, фармацевты, школьные учителя, добровольцы и т. д., — все они во время войны играли известную роль. (В Италии интеллигенция всегда играла гораздо большую роль, чем в других странах. Напомню, что до войны наша братская итальянская партия насчитывала около семидесяти приват-доцентов. Из этого одного уже явствует многочисленность итальянской интеллигенции). Итак, они вернулись с фронта, обманутые в своих националистических упованиях, ибо, несмотря на победу, Италия все же не получила того, что предусматривалось в националистической программе: Адриатическое море не стало „нашим морем“.

Они вернулись в экономически совершенно разрушенную страну, и государство не в состоянии было их обеспечить. Они видят рост революционного рабочего движения.

К этому движению они относятся враждебно не только потому, что это движение рабочих, но также потому, что они, как интервенционисты, как сторонники войны, в свое время вели борьбу против социалистической партии. А социалистическая партия делает все от нее зависящее, чтобы оттолкнуть от себя не только эти слои, но и военных инвалидов. Вспомните, что в 1919 г. многие социалистические муниципалитеты отвернулись от военных инвалидов только потому, что эти последние участвовали в войне,— вспомните неспособность социалистической партии превратить в дело столь распространенное в массах сознание, что подготовляется нечто новое, что уже невозможно оставаться в прежней колее, тогда вы поймете происхождение фашизма. Вспомните, что во время выборов в декабре 1919 г. Муссолини получил в Милане только

148 4.000 голосов, несмотря на то, что он высказался за контроль рабочих советов над парламентом, за отчуждение земли в пользу крестьян и за постепенную национализацию промышленности. В то время вы нашли бы фашистов отчасти в Фиуме на стороне д’Аннунцио, отчасти же они были рассеяны маленькими группами по всей Италии.

Между тем, по всей стране поднимается революционная волна. Дело идет уже не о забастовках, а о полнейшем разложении буржуазной Италии. Подготовляясь к докладу, я наткнулся, между прочим, на статью польского контр-революционного литератора Новашинского, в которой можно найти интересный материал для картины этого разложения. Эта статья, посвященная развитию итальянской литературы в 1918 — 22 г. г., дает весьма интересные иллюстрации, и я старался проверить их путем бесед с итальянскими товарищами, частью путем просмотра литературных журналов. Оказывается, что с 1918 г. итальянская изящная литература приняла пацифистский, социал-реформистский и порнографический характер — лучшее доказательство разложения буржуазии. После же победы над рабочим классом литература становится националистической. Один из наших дипломатических представителей заграницей рассказывал мне, как в начале 1920 г. итальянские дипломаты произнесли в разговоре с ним следующую фразу: „Ладно, мы признаем, что революция побеждает, но пусть она, по крайней мере, дает нам возможность продолжать работать“. Таково было положение буржуазной Италии. Сила социализма возрастает, но он разменивает ее на мелочи. В одной корреспонденции некоей германской буржуазной газеты о решении

149 Муссолини захватить власть говорится следующее: Корреспондент спросил Муссолини: „Рискнете ли вы захватить власть нелегальным путем?“ И Муссолини ответил: „Легальным путем или нелегальным, но я ее захвачу“. Социалисты потерпели поражение, потому что они не ответили действиями на эти слова. Муссолини почувствовал, что его военная организация и широкие массы, которые он привлек на свою сторону, обратятся против него, если он не захватит власть. Социалистическая партия была не в состоянии вовлечь массы в борьбу, и это-то и дало фашизму возможность усилиться. Итальянская буржуазия, бывшая в начале захвата фабрик рабочими до того бессильной, что Джиолитти, эта лисица из Кунео, заявили, что он не может послать на заводы войска, так как боится, что его побьют на улице, совсем расхрабрился, когда увидел, что рабочие позволили итальянским реформис там убедить себя покинуть заводы.

Итальянская буржуазия переходит тогда в наступление. Возникает вопрос, почему итальянская буржуазия не воспользовалась для этой цели государственным аппаратом, карабиньерами, буржуазными судами и буржуазными партиями, которые всецело находились в ее распоряжении? Но буржуазные партии находились в состоянии разложения, на них лежала ответственность за войну, разорившую государство и народное хозяйство, они утратили доверие солдат, служащих и мелкой буржуазии. А монархисты и националистические, мелкобуржуазные элементы выказали молодую волю к власти. Фашисты принесли новую веру, они заявили: „социализм не в состоянии был создать что-либо новое, мы же станем между рабочими и капиталистами, мы вынудим

150 капиталистов удовлетворить потребности рабочих; но вы, рабочие, должны работать, вы должны помочь возрождению нации“. Еще Роза Люксембург некогда сказала, что наилучшими защитниками буржуазии являются носители иллюзий. Но иллюзии способна питать только мелкая буржуазия,а так как итальянский социализм оказался иллюзией, то фашисты имели полную возможность противопоставить ему мелкобуржуазную иллюзию. Они обрушились на рабочие организации, которые не умели защищаться. В городах и в крупных промышленных центрах массы еще держались друг за друга, но в маленьких городах и деревнях, где рабочие были рассеяны, они стали жертвой фашизма. Фашизм прежде всего сокрушил их силою оружия, потом он начал ими руководить. Не подлежит сомнению, что если в промышленных центрах рабочие массы в душе не примыкали к нему, то в деревнях и в маленьких городах ему удалось захватить рабочих не только оружием, но отчасти также своей демагогической политикой. Вначале его деятельность привела к усилению реформизма.

Реформисты, бывшие в Ливорно в ничтожном меньшинстве, получили на последнем с'езде Генеральной Конфедерации Труда 500.000 голосов. Этот рост реформизма можно объяснить таким образом: указывая на неспособность социалистической партии революционным путем победить фашистов, реформисты увлекли за собою часть пролетариата обещанием осилить фашизм путем коалиции с буржуазией и участия в буржуазном правительстве. Но расчеты были произведены без хозяина. Переговоры реформистов с теми частями буржуазии, которые боялись победы фашизма (они не верили, что фашисты в состо-

151 чнии будут управлять государством), послужили одной из причин, по которым фашисты поспешили свергнуть правительство Факта.

Товарищи, если фашизм одержал победу, не встретив ни малейшего сопротивления со стороны рабочего класса, то можно сказать, что дела в Италии из рук вон плохи.

Я избегал нападать за это на отдельных товарищей. Но не можем же мы уподобиться римскому сенату, устраивавшему торжественную встречу разбитому полководцу; мы обязаны сказать, что если наши итальянские товарищи, если социалистическая партия Италии не уяснят себе причин фашистской победы и нашего поражения, фашизм будет господствовать долго: борьба с фашизмом требует не только создания подпольной организации, но и нанесения фашистам политических ударов. Коммунисты будут в состоянии вести борьбу с фашистами лишь в том случае, если им, вопреки всему, что пережито рабочими массами, удастся воскресить в пролетариате веру в победоносную силу социализма.

Фашисты — это мелкое мещанство, которое захватывает власть, опираясь на буржуазию; оно будет вынуждено проводить не свою программу, но программу капитализма. Вот почему эта, носящая столь дикие формы, контр-революция на самом деле — слабейшая из контр-революционных сил Европы. Вслед за Муссолини идет громадная свита мелкобуржуазной интеллигенции, и первое, на что он наталкивается, это государственный дефицит в 7 миллиардов. В его программе фигурирует экономия средств, сокращение бюрократического аппарата, а за его спиной стоят уже сотни тысяч людей, домогающихся правительственных должностей. Муссолини орудует

152 черносотенными отрядами, и в момент, когда король утверждает его в качестве министра президента, Муссолини говорит: „демобилизуйтесь, теперь у нас остается только „одно войско“. Но люди эти колесят по всей Италии не из-за прекрасных глаз Муссолини. Это белые кондотьеры по профессии. Они предъявят свой счет, когда Муссолини захочет упереться на регулярное войско, послав домой эти сотни тысяч наемников. Помогая буржуазии подавить рабочее движение, Муссолини и фашисты впитали в себя все контр-революционные и буржуазные элементы. Внутри фашизма имеется аграрный и промышленный фланги; в процессе борьбы северо-итальянской индустриальной буржуазии с южно-итальянскими аграриями дело дойдет до конфликтов, которые поведут к распаду фашизма. Муссолини представляет собой военного диктатора, он — прямая противоположность демократии. Но вовлекая в свою политику широкие демократические массы, он этим самым способствовал созданию демократического крыла. И как раз то, что составляет силу фашистов, есть и залог их гибели: своим широким наступательным фронтом, своим энтузиазмом в борьбе они обязаны тому, что сумели стать мелко-буржуазной партией. Но именно в силу этого фашизм окажется не в состоянии проводить политику итальянского капитала, не вызвав возмущения в собственном лагере. Если несколько лет тому назад тов. Серрати протестовал против нашей аграрной программы, то теперь уже несомненно, что восстановление Итальянской партии зависит от того, сумеем ли мы с‘организовать крестьянство для борьбы с фашизмом. Если наши итальянские друзья коммунисты хотят оставаться непогреши-

153 мой партией, то я им напомню, что такая партия легко найдет себе место в тюрьме. Но если Итальянская Коммунистическая партия хочет стать мощной силой, она должна мобилизовать для борьбы с фашизмом широкие массы пролетариата и мелкой буржуазии. Мало теоретических резолюций по вопросу о едином фронте; мало теоретических анализов фашизма; мало даже героизма маленькой коммунистической горстки,— мы должны быть вождем стремящейся к освобождению массы.

Товарищи! Наступление капитала, разворачивающееся с растущей силой, как в экономической, так и в политической области, еще не достигло своего кульминационного пункта. Первый вопрос, который оно ставит перед нами, это — каковы перспективы его дальнейшего развития? Имеем ли мы дело с волной контр-революции, пришедшей на смену революционному валу, как это было в 1849 году? Завершается ли здесь цикл революции и контр-революции — вот основной вопрос. Для ответа на него — а ответ этот является предпосылкой нашей дальнейшей тактики — достаточно установить следующее: в основе победы контр-революции в 1849 году лежал экономический подъем, наступивший с открытием золотых россыпей в Калифорнии. Я не буду об этом подробно распространяться, это можно найти в 3-м томе Маркса. Европейская контр-революция тогда победила потому, что расцвет капитализма сулил прибыль буржуазии, толкал ее на компромисс с аграриями и давал хлеб еще юному рабочему классу, отвлекая таким образом пролетариев от идеи социального переворота. Волна контр-революции, которая катится по всему миру сейчас, характеризуется главным образом

154 тем, что эта контр-революция не опирается на период общего экономического подъема, но представляет из себя попытку насильственным путем остановить экономический распад. Достаточно продумать современное положение английского правительства, чтобы понять, что контр-революция не только не разрешает, но лишь обостряет проблему. Иллюстрирую это простейшими фактами: английский капитализм должен найти выход из безработицы при наличии восточного кризиса, который он может затянуть, но не разрешить, при наличии все растущей американской конкуренции, сокращении внутреннего рынка, катастрофического падения марки, обострения положения в Индии. Консерваторы попытаются насильственными путями задержать развитие кризиса, но они его лишь ускорят. Они только усилят хаос; в этом отношении прав Ллойд-Джордж, говоря: „вы разобьете все вдребезги“, и радуясь с своей буржуазной точки зрения победе рабочей партии, как и победе консерваторов.

Если мы обратимся теперь к политике французской реакции, то окажется, что она, несомненно, временно укрепила положение Франции, но это было куплено ценой нового конфликта между Францией и Англией на Востоке. Антанта и мир Европы были спасены лишь благодаря тому, что на самом краю пропасти, противники опомнились и отступили. Но компромисс между французским и английским империализмом стал еще более невероятен с тех пор, как в Англии победило радикальное империалистическое крыло, как бы франкофильски оно ни было настроено. Что касается Германии, то не подлежит сомнению, что отставка кабинета Вирта и появление на сцене правительства Стиннеса лишь колоссально обо-

155 стрит противоречия. Контр-революция не может дать народу ни мира, ни хлеба; вот почему эта контр-революционная волна, это наступление капитала, несмотря на его стремительность, не имеет никаких шансов на победу. Продолжительность его будет зависеть от того, насколько мы окажемся в состоянии перейти в контр-наступление. Во всяком случае, социальный базис его весьма незначителен. У него нет ни живой силы, ни связей, ни баз, делающих возможной длительную победоносную войну.

Этим самым, товарищи, мы подошли к третьей части вопроса. Мы стоим вплотную перед вопросом об обороне рабочего класса. Товарищи, мы, коммунисты, тоже не можем сказать, что сразу уловили знамения времени. В прошлом году мы все еще спорили по поводу наступления пролетариата. Во всяком случае, не подлежит сомнению, что мы перв-е поняли значение времени и первые появились на арене, чтобы руководить обороной пролетариата и там, где это возможно, переходить в контрнаступление. Первым опытом этой тактики было открытое письмо германской партии в 1921 году. Эмпирический характер этого шага явствует из мартовских событий, которые не имели бы места, если бы до конца было продумано фактическое положение, приведшее нас к этому шагу. Со времени III конгресса мы все более систематично анализировали фактическое положение вещей; выдвинув тактику единого фронта, Коминтерн доказал, что он в состоянии руководить не только наступлением, но и обороной пролетариата.

Товарищи, в чем же состоит наш план обороны? Выяснение его основ служит одновременно ответом на наши тактические вопросы. Период

156 бурного наступления пролетариата характеризовалось тем, что в атаку переходили все более и более широкие массы. Если вы припомните настроения германского пролетариата в 1919 году, когда не только коммунисты и независимцы, но и широкие круги фабричных рабочих, примыкавших к шейдемановской партии, были убеждены в том, что мы идем к социализму, полагая, что отличие их от коммунистов заключается только в методах; если вы припомните тот факт, что в Англии в 1919 году социализм впервые стал объектом обсуждения в широких массах, что из-за такого вопроса внешней политики, как поддержка Советской России, в Англии летом 1920 года могла разыграться массовая стачка, то вы, несомненно, признаете самой характерной чертой эпохи наступления пролетариата борьбу его за власть. Наоборот, для ныне переживаемого периода, несмотря на то, что кризис мирового капитала продолжается, характерна потеря массами пролетариата веры в возможность завоевания в ближайшее время власти. Они перешли к обороне.

Товарищи. Мы боремся с идеей буржуазной коалиции и это, конечно, вполне правильно. Но мы не замечаем, что на очереди стоит уже не коалиция социал-демократов и рабочей партии с буржуазией, но выращивание рабочих, а местами и либеральных партий изо всех буржуазных правительств. И вот даже перед лицом такого факта рабочая масса в большинстве остается пассивной. Чем объяснить иначе то обстоятельство, что после Герлицкого съезда, на котором они изъявили готовность вступить в связь со Стиннесом, что в глазах любого рабочего было равносильно ее капитуляции, лишь в некоторых уголках зашевелились отдельные рабочие группы, но не

157 было бурного протеста со стороны германских рабочих. Смутное сознание, что силы пролетариата слабеют, вот, быть может, истинная причина той легкости, с которой произошло объединение независимых с социал-демократами. Вот почему бывшие против коалиции с буржуазией даже „независимые“ рабочие согласились объединиться с социал-демократами, лишь бы удержать в своих руках последний атом силы.

Если положение таково, если в широких рабочих массах идея борьбы за захват власти не только не жива, но отодвинута на задний план создавшимся положением, если огромное большинство рабочего класса сознает свое бессилие, то завоевание власти не стоит в порядке дня в качестве ближайшей актуальной задачи. — Таков исторический факт. И если коммунисты при каком угодно вопросе, даже при вопросе о государственной регулировке ухода за зубами, говорят: лишь при диктатуре пролетариата зубы будут безболезненно выдергиваться, то, быть может, такие повторения не лишены пропагандистского значения. Однако, ими не упраздняется факт, что наши же товарищи рабочие-коммунисты убеждены в невозможности в настоящий момент борьбы за власть, сколько бы ни было несомненно наступление — быть может, даже ранее, чем многие думают — непосредственной борьбы за пролетарскую диктатуру, которая охватит ряд государств. Из этого следует: даже если мы и не думаем о тактике единого фронта, если мы даже не будем ставить себе политически цель установления связи с широчайшими рабочими массами, нам все же придется вести борьбу прежде всего в тех областях, которые для самых широких масс являются наиболее актуальными: за заработную плату, за

158 рабочее время, в области жилищного вопроса и за прочие требования, выдвигаемые повседневными нуждами рабочего класса. Коммунизм заключается не в том, чтобы прятать голову в песок, говоря: такому хорошему коммунисту, как я, не подобает возиться с такими вещами. Если мы хотим удержать под знаменем коммумунизма тех рабочих, которые уже стали на нашу сторону, мы должны сосредоточить нашу борьбу на этих вопросах. Только расширение, углубление и усиление такой борьбы приведет к борьбе за диктатуру. На фабрике при каждой забастовке рабочий видит, что бороться за насущные жизненные интересы он может только совместно с другими рабочими.

Более того, он видит, что рабочие, независимо от партийных взглядов, в этих вопросах оказываются единодушными. А раз рабочие чувствуют это, то политика коммунистической партии должна ответить им на вопрос, каков смысл факта общих требований рабочих наряду с политическим их разделением. И если бы, товарищи, мы не сумели говорить с массами, как носители идеи единого фронта пролетариата, мы превратились бы в маленькую кучку. Что в настоящее время дает нашим рабочим силу оставаться в рядах Коммунистической партии? Что привлекает к ней даже новые группы? Конечно, не только наша цель, не только растущее у авангарда понимание необходимости пролетарской диктатуры, но также сознание, что мы являемся элементом, объединяющим рабочий класс. Я никогда не чувствовал это с такой силой, как в конце 1920 года после объединительного съезда, когда я был в Берлине и имел беседу с товарищами. Лозунгом диктатуры пролетариата

159 мы откололи от социал-демократии всех тех, кто на основании прошлого опыта революции склонен был принять идею диктатуры пролетариата. Не принимавшие этой идеи рабочие видели один лишь раскол, и товарищи наши чувствовали, что путем пропаганды конечных целей, которые всем создавшимся положением на некоторое время оказались в сознании масс оттесненными на задний план, путем пропаганды раскола они не смогут привлечь к себе новые сколько-нибудь значительные массы рабочих, как бы ни была необходима и важна эта пропаганда.

Они сознавали необходимость говорить с рабочими о том, что эти рабочие думают и чувствуют, о том, что их угнетает, когда они оказываются без работы и когда им нечего есть. Идея единого фронта представляется рабочей массе, как идея собирания сил рабочего класса для борьбы с теми страданиями, которые причиняются ему распадающимся капитализмом.

Второй вопрос ставился так: если единый фронт нужен, то каким образом надлежит его проводить? Должны ли мы обратиться к самым широким массам пролетариата и предложить им бороться вместе с нами под знаменем коммунизма? Должны ли мы сказать рабочим: мы отвергаем какие бы то ни было переговоры с профсоюзами и центральными организациями? Самое простое размышление обнаруживает всю нелепость мысли, будто таким способом может быть проведен единый фронт. Социал-демократические рабочие, правда, знают, что их партия против диктатуры, но они все же верят, что партия, тем не менее, защищает их интересы, и поэтому то они к ней принадлежат. Если эти рабочие массы убеждены в том, что Шейдеман, Грассман, Рено-

160 дель, Жуо хотят бороться за 8-мичасовой рабочий день, то они скажут нам: да, совершенно верно, нужно совместно бороться, но поговорили ли вы об этом с Шейдеманом, Реноделем, Гендерсоном?

Неужели мы должны на это ответить: Шейдеман — предатель. Но если бы они были согласны с такой оценкой Шейдемана, то не было ведь надобности вести среди них пропаганду; они и без того пошли бы за нами. Итак, эта оценка как раз и разделяет нас, а потому необходимо, если мы хотим единого фронта, несмотря на эту оценку вести переговоры с вождями 2-го Интернационала. Различие между 2-м и 3-м Интернационалами состоит не в том, что мы за диктатуру пролетариата, а они нет, но в том, что они не хотят бороться даже за кусок хлеба. Если мы их скомпрометируем, если мы с фактами в руках покажем массам, что они не хотят бороться и почему они не хотят, то путь к единому фронту снизу будет открыт.

Но многие товарищи скажут: если мы знаем это, то нам не следует усиливать иллюзии пролетариата, чтобы потом разрушать их. Но речь идет как раз не об усилении, но, напротив, о разрушении иллюзий. Мы должны их разрушить не словами, но делами. В нашей партии есть чудаки, которые очень боятся, что социал-демократы не дадут разоблачить себя, что они, пожалуй, станут бороться. Я думаю, что ни один человек в здравом уме не отказался бы приветствовать желание социал-демократов бороться. И если социал-демократы упрекают нас, говоря, что мы приходим с кинжалом под плащом, что мы хотим заключить их в объятия для того, чтобы задушить их, то мы отвечаем: это зависит от вас. Дока-

161 жите, что вы хотите бороться, и тогда мы сможем пройти вместе по крайней мере часть пути. Мы этого не боимся.

Поэтому мы явились на конференцию 3-х Исполкомов вовсе не с намерением представить маневры и танцы, имеющие целью показать, что мы танцуем хорошо, а другие плохо. Мы пришли для того, чтобы сделать попытку организовать единый фронт пролетариата сверху, чтобы дать возможность рабочему классу если не сразу же перейти в наступление, то, по крайней мере, защищать свои позиции. План этот потерпел крушение. И притом не только из-за вопроса о всемирном рабочем конгрессе. Если вы исследуете, в чем была сущность создавшегося положения, то вы увидите, что план потерпел крушение в виду того, что 2-й и 2¹/₂ Интернационалы противопоставили нашему плану обороны свой план капитуляции.

Товарищи, русский вопрос сыграл при этом значительную роль. Поэтому я должен и остановиться на нем. Многим товарищам казалось, что мы имеем здесь дело с маневром социал-демократов, которые желали посредством использования нашей борьбы с меньшевиками, членами 2¹/₂ Интернационала, оторвать этот последний от 3-го Интернационала. Товарищи, я не переоцениваю умственных способностей социал-демократических вождей. Возможно, что для них здесь речь шла лишь о тактическом маневре. Но эти вещи продолжают существовать и тогда, когда они не существуют в голове Вельса.

Социал-демократы, т. е. 2 и 2¹/₂ Интернационал, предъявили к нам в русском вопросе следующие требования: легализуйте (я говорю не о том, как они представляли себе свое требование,

162 но о действительном содержании его) — легализуйте меньшевиков и эс-эров, и тогда мы согласимся поддерживать Советскую Россию. Что это означает? За что борется Советская Россия? Советская Россия борется за оставление фабрик и земли в руках рабочего государства. А в чем заключается программа меньшевиков и эс-эров? В настоящее время программа меньшевиков с полной ясностью сформулирована в статьях Мартова и Дана. Она состоит в возврате к капитализму, в отказе от национализации производства. Мартов формулирует эту точку зрения буквально следующим образом: „долой препятствия к развитию капитализма в России!“ Итак, 2 и 2 1/2 Интернационалы соглашались поддерживать Советскую Россию в том случае, если она легализует те партии, которые хотят принудить Советскую Россию к капитуляции и добиваются этого отчасти в союзе с капиталистами Антанты. Во время Генуэзской конференции у нас было чувство, что эти люди, вследствие полного отупения и ослепления, не видят, что Советская Россия борется, дабы международный рабочий класс не был отброшен к исходной точке революции, к 1914 году, когда по всему миру фабрики были в руках капиталистов, когда еще не было нигде пролетарского государства; однако, теперешняя позиция меньшевиков, этой партии 2 1/2 Интернационала, показала нам, что дело не только в глупости и слепоте, но что это их программа: возрождение борьбы за социализм в России, так как, по словам Мартова, мировая революция вынуждена была отступить по всей линии.

А какова была позиция 2 и 2 1/2 Интернационалов в вопросах защиты самых обыденных жизненных интересов западно-европейского проле-

163 тариата? Когда мы говорили: борьба за 8-мичасовой рабочий день, когда мы говорили: борьба против понижения заработка, то они не отвечали нам — нет. Они говорили: мы не пойдем вместе с вами до тех пор, пока вы не распустите Профинтерн. Что это означает? Это значит: до тех пор, пока коммунисты не откажутся от борьбы против бюрократии профсоюзов, которые во всех странах приносят в жертву 8-мичасовой рабочий день той бюрократии, которая в Германии провела удлинение рабочего дня, которая в Англии в черную пятницу предала борьбу горнорабочих, против той профсоюзной бюрократии, которая не только отступает по всей линии, но уже капитулировала. Социальный и политический смысл срыва берлинских переговоров состоит в следующем: Мы пришли с планом оборонительной кампании, противники же наши потребовали, чтобы Коммунистический Интернационал и стоящая за ним часть рабочего класса отказались от борьбы. Таков был социальный смысл, резко выразившийся в вопросе о всемирном рабочем конгрессе: вожди 2 и 2½ Интернационалов не хотели бороться,— вот из-за чего установление единого фронта сверху потерпело крушение.

Товарищи, перед нами стоит теперь вопрос: должны ли мы отказаться от борьбы, должны ли мы отказаться от попыток построить единый фронт не только снизу, но и сверху? Мы отвечаем на это: мы не только не отказываемся от этого плана, но мы должны как раз теперь взяться за его осуществление. Социал-демократические вожди отлично знают, что начало этой борьбы повлечет за собою прежде всего разрыв коалиции с буржуазией, необходимость для них уйти из коалиции прежде, чем их из нее выбросят;

164 они знают также, что когда Стиннес, Бонар-Лоу, Пуанкаре окажутся одни у власти, то самим этим вождям придется, в виду ясности положения, начать под давлением масс борьбу. И мы должны знать, что они будут защищаться от этого руками и ногами, но мы должны добиваться наступления такого момента, когда они вынуждены будут сойти с этой позиции. Если в мае им удалось саботировать первую попытку установления всеобщего единого фронта, то лишь потому, что мы не смогли провести в массах усиленную кампанию за эту идею. Когда наша берлинская организация не смогла организовать депутацию в рейхстаг, то было ясно, что сколько бы ни шумела „Роте Фане“, Вельс останется холоден. Лучше было положение на Рейне, в Эльберфельде, но провинция реагирует всегда медленнее, чем центр. Во Франции наши товарищи саботируют эту политику, между тем как без нее они превратятся не только в политическую секту, но — в секту политиканов. В Италии наш друг Бордига изобрел дьявольски умную идею, идею единого фронта в профсоюзах, но не в политике. Итак, когда мы говорим о борьбе за единый фронт, то мы должны прежде всего сказать, что мы сами еще не ведем эту борьбу единым коммунистическим фронтом. Мы сделали лишь первые шаги к этому.

Далее, если наше давление было недостаточно, то мы должны усилить его. Возможно, конечно, что нам не удастся сразу заставить II и 2¹/₂ Интернационал идти с нами вместе в международном масштабе, но это не значит, что мы должны отказаться от переговоров с верхушками. Мы должны равняться по тем странам, в которых давление масс сильнее. Здесь мы имеем перед

165 собою фронт противника. Мы прорвем его фронтальной атакой, и прорвем его там, где давление рабочих масс сильнее. Конечно, мы не знаем, удастся ли это в международном масштабе. Если это не удастся, то тем хуже для 2 Интернационала, так как это показало бы, что он обречен на смерть, что он не может спрыгнуть с колесницы буржуазии и вместе с нею скатиться в пропасть.

Работа эта потребует не мало труда и времени. Но это единственное средство двинуть массы на борьбу и собрать их под знаменем коммунизма.

В заключительной части моей речи, товарищи, я позволю себе вкратце сказать о лозунгах этой борьбы.

Если требование повышения заработной платы или сохранения 8-мичасового рабочего дня, требование развития организации фабзавкомов являются исходным пунктом нашей деятельности, то в настоящем положении все же мы не можем ограничиться одними этими требованиями. Не только коммунистические, но и совершенно беспартийные рабочие понимают необходимость требования, чтобы им платили 1000 марок в день, раз они не могут прожить на 500. Но они видят, что повышение бумажной заработной платы не является выходом, и если мы можем ограничиться этими лозунгами в первой стадии борьбы, то по мере ее развития является им необходимость выставлять политические, социально-организующие лозунги. В тот момент, когда мы выставим такие лозунги, мы перейдем от обороны к наступлению.

Эти лозунги мы установили уже на II-ом Всемирном Конгрессе, исходя из нашего общего

166 анализа разложения капитализма и задач пролетариата. Затем я осветил их в моем докладе о тактике на III-м Конгрессе. В первую очередь мы выставили лозунг контроля над производством. Лозунг контроля над производством необходим по следующим причинам: он дает рабочему перспективу, он показывает ему, что пролетариат может приостановить экономический развал. Он показывает ему перспективы хозяйственного восстановления, указывает выход из хаоса. Борьба за этот лозунг приведет к борьбе за государственную власть, так как буржуазия будет всеми средствами препятствовать всякому строительству за ее счет.

Коммунистические партии должны, поэтому выставлять лозунг контроля над производством не только время от времени, в какой-нибудь статье или на каком-нибудь конгрессе. Они должны превратить его в центр своего движения. Они должны суметь об'яснить рабочим, что если последние не захватят подлинной власти на фабриках и в мастерских путем контроля над производством, хозяйственный хаос будет возрастать с каждым днем. Лозунг контроля над производством показывает массам выход, дает руководящую идею их борьбе в ближайший период. Если мы по вопросу о налогах выставляем лозунг: обложение буржуазии путем захвата реальных ценностей, то этот лозунг будет висеть в воздухе при отсутствии контрольных органов пролетариата, которые могли бы создать для него почву.

Товарищи, эти вопросы должны будут обсуждаться в Коммунистических партиях самым подробным образом при выработке программы. Хотя многие товарищи в Интернационале и ду-

167 мают, что, напр., вопрос о захвате реальных ценностей является чисто немецкой специальностью, не подлежит никакому сомнению, что при растущем обесценении денег во Франции, Италии и ряде других стран, этот вопрос является одним из исходных пунктов пролетарской борьбы. В этой борьбе, в которой мы сталкиваемся с буржуазной властью, мы не можем обойтись без лозунгов о нашем отношении к вооруженной силе. Требование передачи вооруженной силы в руки профессионально-организованных рабочих стоит в теснейшей связи с оборонительной борьбой пролетариата и оно повсюду возникает стихийно.

Теперь я перехожу к вопросу, который играет большую роль в нашей борьбе против наступления капитала и которому много внимания уделил тов. Зиновьев,— к вопросу о рабочем правительстве. Его нельзя обойти, говоря о борьбе против наступления капитала. Тов. Зиновьев дал абстрактную классификацию возможных видов рабочего правительства. Я согласен с этой попыткой классификации. Я дополню ее только указанием на тип рабочего и крестьянского правительства в странах, вроде Польши, Юго-Славии, Болгарии, Румынии и т. д. Однако, для нас сейчас важно, вместо абстрактной классификации поставить вопрос: о чем думают рабочие массы, и притом не только одни коммунисты, когда они говорят о рабочих правительствах? Я ограничусь странами, в которых эта идея уже нашла отклик: Англией, Германией и Чехо-Словакией. В Англии они думают о Рабочей Партии. Коммунизм там не является еще массовой силой. В странах разложения капитала эта идея тесно связана с единым фронтом, и подобно тому, как

168 единый фронт означает для рабочих, что в случае забастовок, коммунисты не будут бороться с социал-демократами, а пойдут с ними вместе, так и идея рабочего правительства имеет для рабочих масс аналогичное значение: они думают о правительстве всех рабочих партий. Каково практическое и политическое значение этого лозунга для рабочих масс? И какова наша позиция в этом вопросе? Исследуя вопрос, поскольку практически правдоподобно возникновение подобных коалиционных рабочих правительств, можно найти на него тысячу остроумных ответов. Можно сказать, что рабочее правительство является, правда, не необходимым, но возможным путем. Можно парадоксально сказать вместе с тов. Зиновьевым, что оно является, правда, не необходимым, но по всей вероятности наименее вероятным путем. Вопрос политически разрешится в зависимости от того факта, будет ли социал-демократия до самой своей смерти идти вместе с буржуазией. Если это будет так, то рабочее правительство становится возможным лишь в форме диктатуры коммунистического пролетариата. Мы не можем определять политику социал-демократов. Нам предстоит решить, вступая во главе масс в борьбу против наступления капитала, можем ли мы сказать этим массам, что мы готовы бороться за такое коалиционное рабочее правительство, хотим ли мы создавать для него предпосылки или нет? Вот в чем вопрос, который можно только запутать в глазах масс мнимо-теоретическими рассуждениями. По моему мнению, мы должны во время борьбы за единый фронт ясно и определенно заявить, что, если социал-демократические рабочие массы заставят своих вождей порвать с бур-

169 жуазией, мы готовы принять участие в рабочем правительстве при условии, что оно явится органом классовой борьбы. Но, повторяю, лишь в том случае, если социал-демократы готовы бороться заодно с нами. Конечно, если бы положение было таково, что жареные рябчики летели бы нам в рот, то разговор был бы иной. Представим себе, например, что все в государстве остается по-старому. Стиннес распоряжается углем, Фон-Зект распоряжается военной силой и только Шейдеман получает в свое распоряжение дворец рейхсканцлера на Вильгельмштрассе, и вот нас приглашают на эту Вильгельмштрассе. Наш тов. Мейер надевает фрак, берет под руку протестующую Рут Фишер и ведет ее к рейхсканцлеру. Если бы существовали подобные исторические перспективы, то против идеи рабочего правительства можно было бы привести следующее возражение: прежде всего, генерал Зект выставил бы тов. Мейера, Шейдемана и Рут Фишер, после чего рабочему правительству был бы конец. Но в борьбе против наступления капитала дело идет не о парламентской комбинации, а о платформе для мобилизации масс, о боевой платформе. Сейчас вопрос стоит так: либо буржуазия выставит социал-демократов из коалиции, либо они сгниют в этой коалиции, либо мы поможем массам заставить их начать борьбу.

Нам могут сказать: с какой стати мы будем ломать себе голову над вопросом о том, что они будут делать? И, если-бы дело шло только о вождях социал-демократии, то мы, конечно, предпочли бы, чтобы они сгнили. Но когда дело идет о мобилизации социал-демократических рабочих масс, то мы должны выставить положительную программу.

170 В какой мере эта программа противоречит диктатуре пролетариата и гражданской войне? В той же мере, в какой передняя, ведущая в залу, противоречит этой последней. Конечно, когда дверь закрыта, можно войти в комнату и через стену, даже через каменную трубу (Урбанс с места: „Через камин пролилась кровь“).

Товарищ говорит, что через камин пролилась кровь. Я первый раз слышу, что пролетариат начинает строить баррикады на крышах. Даже, когда буржуазия где-либо добровольно передает власть соц.-демократии и коммунистам, что, как показывает венгерский пример, исторически не исключено, то за этим следует период ожесточеннейших боев. Может также возникнуть положение, подобное тому, в котором находилась буржуазия в Германии 9-го ноября, когда она просто-на-просто исчезла. Она может оказаться в таком положении, что она передаст власть, в надежде на нашу неспособность удержать ее. Войдем ли мы в правительство через гражданскую войну или через отречение буржуазии, все равно,— гражданская война является неизбежным результатом рабочего правительства. Рабочий класс окажется не в состоянии удержать власть без гражданской войны. Дело стоит не так, чтобы мы, коммунисты, заявили, что без гражданской войны мы жить не можем, подобно тому, как Том Сойер считал необходимым освободить негра через подземный ход, хотя двери были открыты. Мы не заявляем, что без гражданской войны мы не получим власти, что без гражданской войны мы несчастны. Нет, гражданская война неизбежна по той простой причине, о которой говорил тов. Зиновьев. Буржуазия может отречься в том или ином случае, но

171 она не отдаст власти окончательно без ожесточенной борьбы. Если социал-демократы окажутся неспособными бороться, мы перешагнем через них. Где бы рабочее правительство ни возникло, оно явится лишь исходной точкой для диктатуры пролетариата, так как буржуазия не потерпит чистого рабочего правительства, даже основанного на демократической почве. И тогда окажется, что социал-демократический рабочий должен будет стать коммунистом, должен будет вести гражданскую войну для защиты своей власти. По этой причине, я думаю, что на практике, в процессе развития событий, нам не грозит опасности увязнуть в болоте, поскольку дело идет о подлинных классовых боях, а не о парламентистских правительственных комбинациях в маленьких провинциальных гнездах, как Брауншвейг или Тюрингия, где можно сидеть в правительстве без всякой гражданской войны. Разумеется, я не хочу этим сказать, что даже эти вопросы не имеют значения. Итак, поскольку дело идет о широком фронте пролетарской освободительной борьбы, лозунг рабочего правительства является необходимым направляющим лозунгом, который политически заостряет нашу борьбу. Тот момент, когда рабочие объединятся для борьбы за рабочее правительство и за контроль над производством, является началом нашего контрнаступления. Когда мы не только защищаем то, что есть, или то, что грозит исчезнуть, а боремся за новые позиции, тогда начинается наступление. Оно начнется тогда, когда рабочие начнут бороться за эти лозунги.

Коммунисты не могут искусственно создать такое наступление. Главная ошибка мартовских боев состояла именно в том, что мы пытались

172 заменить борьбу широких масс волей к борьбе нашей партии. Воля нашей партии к борьбе должна проявляться в методах нашей агитации и организации масс. И чрезвычайно показательно для положения рабочего движения, что наша коммунистическая агитация, даже в тех странах, где мы имеем лучшие партии, носит еще отвлеченный характер, что она не проникнута страстностью людей, убежденных в том, что они действительно борются за цели, могущие быть достигнутыми в недалеком будущем. Наша борьба все еще производит впечатление чистой агитации, и если мы хотим, чтобы наши прения не скончались от малокровия, чтобы наши Конгрессы не получили значения партийного клуба, в котором теоретически обсуждаются тенденции развития, то наши партии должны на деле практически повести совершенно иную политику, чем до сих пор, другую не в отношении политической линии, а в смысле боевой энергии. И, товарищи, при обсуждении вопроса о наступлении капитала мы должны твердо установить одно: мы должны прежде всего в своих собственных рядах осуществить то, чего мы добиваемся в коммунистических массах. Многие товарищи представляют себе дело так, будто Коммунистический Интернационал может процветать и чувствовать себя здоровым лишь в те моменты, когда волны революции вздымаются высоко, когда пролетарские массы идут в атаку.

Коммунистический Интернационал является не только партией завоевания власти, но и партией борьбы за власть, и поэтому нелепо говорить о том, будто сейчас мы переживаем похмелье — и поэтому партия не может бороться.

Таким образом, Коммунистический Интер-

173 национал превращают из борца за пролетарскую мировую революцию в паразита этой революции. Не настроение разочарования и ожидание революции, а борьба за каждую пядь земли — вот наш пароль. Наши споры достигнут своей цели только в том случае, если мы поймем, что коммунистические партии могут быть созданы не путем составления и изучения кабинетных резолюций, а путем выполнения наших задач в практической борьбе, в едином фронте пролетариата, в борьбе за разрешение тех вопросов, которые сейчас ставятся историей. И тот, кто усматривает противоречие между тактикой единого фронта и процессом об'единения и укрепления Коммунистических партий, ничего не понимает в задачах Коммунистического Интернационала. Он не понимает того, что мы должны иметь сильные партии, если мы хотим быть носителями идеи единого фронта, точно так же, как мы должны бороться за единый фронт пролетариата, если мы хотим иметь сильные партии.

174

Фашизм​

Доклад тов. Бордига​

Дорогие товарищи, я сожалею, что вследствие особых условий, в которые недавно были поставлены сношения между нашей делегацией и партией, я лишен всех необходимых документов по этому вопросу.

Существует письменный доклад, составленный тов. Тольятти. Однако, этого доклада не только нет со мной, но я даже не имел возможности ознакомиться с ним.

Что касается точных статистических данных, то я должен отослать товарищей, ближе интересующихся вопросом, к этому докладу, который все-таки будет доставлен сюда, переведен и роздан.

Впрочем, вчера я имел возможность несколько пополнить свои сведения со слов специального делегата, посланного в Москву Центральным Комитетом нашей партии, который смог нам дать сведения об отношении итальянских товарищей к последним событиям фашистского движения, которыми я займусь в последней части своего доклада.

Мне придется также остановиться и на другой стороне вопроса,— после того, что сказал тов. Радек в своей вчерашней речи о позиции коммунистической партии по отношению к Фашизму.

Наш товарищ критиковал позицию партии в фашистском вопросе, являющемся господствующим вопросом итальянской политической жизни. Он критиковал наше мнимое стремление к сужению партийных рамок и к ограничению себя организационными и текущими вопросами, при неумении учитывать политическую ситуацию в целом.

175 Я постараюсь быть сейчас кратким, но при обсуждении итальянского вопроса и взаимоотношений с социалистической партией я снова коснусь вопроса о тактике, диктуемой нам новым положением, создавшимся благодаря фашизму.

После этого вступления я непосредственно приступаю к теме своего доклада. Рассмотрим историю возникновения фашистского движения.

С точки зрения, так сказать, более непосредственной и внешней, возникновение фашистского движения можно отнести еще к 1914 — 1915 гг., периоду, предшествовавшему вступлению Италии во всемирную войну. Первоисточником фашистского движения были те группировки, которые стояли за такое вмешательство в войну. С политической точки зрения эти группировки представляли различные направления. Здесь была, во-первых, правая группировка во главе с Саландрой, состоявшая из крупных промышленников, заинтересованных в войне и поддерживавших даже войну против Антанты, прежде чем стать на сторону войны совместно с Антантой.

С другой стороны, сюда входили также лево-буржуазные течения: итальянские радикалы, т.-е. левые демократы, республиканцы, по традиции стоявшие за освобождение Триеста и Триента. Кроме того, это движение охватывало также некоторые элементы пролетарского движения: революционных синдикалистов, анархистов; был здесь — теперь это особенно интересно отметить — и вождь левого фланга социалистической партии Муссолини, редактор „Аванти“.

Можно сказать, что центр почти не принимал участия в создании фашизма, став на путь традиционной буржуазной политики.

Группировки, вошедшие в фашизм, принадлежали к крайнему правому и крайнему левому флангу: бывшие анархистские, синдикалистские и революционно-синдика-

176 листские элементы. Эти политические группировки, одержавшие в мае 1915 года большую победу, втянув страну в войну, против воли большинства народа и даже против воли парламента, не сумевшего противостоять натиску,— эти группировки по окончании войны начали терять свое влияние, что, впрочем, заметно было еще во время войны.

Они изображали войну, как пустячное предприятие; когда же война затянулась, эти группировки потеряли свою популярность, поскольку о такой вообще могла быть речь.

Непосредственно после войны влияние этих группировок упало до минимума.

В период демобилизации и после него, начиная с конца 1918 и вплоть до половины 1920 г., это политическое направление было совершенно разбито, благодаря недовольству, вызванному последствиями войны.

Так или иначе, с политической и организационной точки зрения мы можем поставить это казавшееся окончательно приостановленным движение в непосредственную связь с тем движением, которое мы наблюдаем сейчас.

„Fasci di combattimento“ (союзы борьбы) никогда не прекращали своего существования, а главой фашистского движения всегда был Муссолини, его органом является „Il popolo d’Italia

На политических выборах в Милане в октябре 1919 г., когда у французов была своя ежедневная газета и свой политический вождь, они были разбиты на голову. Им удалось собрать лишь весьма незначительное число голосов, но, не взирая на это, они продолжали свою деятельность.

Революционно-социалистические течения, усилившиеся после войны, благодаря охватившему итальянские массы революционному энтузиазму, на причинах которого мне здесь нет надобности подробно останавливаться‘ не сумели использовать благоприятную ситуацию.

177 Это направление в конце-концов совершенно сошло на нет по той причине, что при всех этих объективных, а также психологических условиях, благоприятствовавших созданию сильной революционной организации, не нашлось партии, которая взяла бы на себя инициативу в этом отношении. Я не хочу этим сказать,— по примеру тов. Зиновьева,— что социалистическая партия сумела бы произвести революцию в Италии, но, во всяком случае, она была в состоянии создать солидную организацию революционных рабочих масс. Эта задача оказалась ей не по силам.

Итак, нам пришлось быть свидетелями падения той популярности, которой пользовалось в Италии социалистическое движение, выступавшее против войны.

Ошибки социалистического движения во время социального кризиса в Италии сильно содействовали росту враждебного направления фашизма.

Фашизм извлек особенные выгоды из экономического кризиса, который стал уже сказываться на профессиональных организациях пролетариата.

Фашистское движение нашло таким образом в самый трудный момент поддержку в предпринятой д’Аннунцио фиумской экспедиции. Эта экспедиция явилась для фашизма не только моральной, но также и организационной и вооруженной поддержкой, хотя движение д’Аннунцио не может быть отожествлено с фашизмом.

Вернемся к пролетарскому социалистическому движению. Интернационал неоднократно критиковал его ошибки. Последствием этих ошибок явилась полная перемена в настроении буржуазии и других классов. Пролетариат был распылен, деморализован. По мере того, как рабочий класс убеждался, что победа ускользает от него, настроение его значительно менялось. Можно сказать, что в 1919 и в первой половине 1920 г. итальянская буржуазия была в значительной степени вынуждена покорно присутствовать при триумфе революции. Мелко-

178 и средне-буржуазные слои были склонны играть свою пассивную роль не на стороне крупной буржуазии, а на стороне пролетариата, постепенно приближавшегося к победе. Но затем настроение глубоко изменилось. Вместо того, чтобы оставаться зрителем победы пролетариата, буржуазия начала организоваться в целях самозащиты.

Средний класс начал обнаруживать недовольство социалистической партией, оказавшейся неспособной создать достаточно сильную, победоносную организацию: он начал терять доверие к делу пролетариата и переходить на сторону его противника.

В этот момент началось об‘единенное наступление капитала и мещанства, для проведения какового трудно было найти более подходящую организацию, нежели фашизм с его крайне разнородным составом.

В Италии мы видим классический пример наступления капитала. Это последнее является, как указал с этой трибуны тов. Радек, сложным феноменом, который следует рассматривать не только с точки зрения понижения заработной платы или увеличения числа рабочих часов, но также и с более широкой точки зрения политических и военных выступлений буржуазии против рабочего класса. В период развития фашизма, мы явились в Италии свидетелями всех проявлений капиталистического наступления.

С самого момента своего основания наша Коммунистическая партия составила себе критический взгляд на положение и указала итальянскому пролетариату на необходимость единым фронтом оборониться от наступающей буржуазии; партия настаивала на выработке единого плана подготовки пролетариата к такой обороне.

Чтобы понять в целом наступление капитала, нам необходимо в общих чертах рассмотреть положение, с одной стороны, в области промышленности, с другой — в аграрной.

В промышленности наступающий капитал в первую

179 очередь использует экономическую ситуацию. Начинается кризис, а вместе с ним застой. Необходимо вовлечь часть рабочих, и предпринимателям представляется удобный случай изгнать из фабрик рабочих-экстремистов, являющихся руководителями профессионального движения. Промышленный кризис является для предпринимателей исходной точкой в тому, чтобы потребовать понижения заработной платы и пересмотра материальных и моральных уступок, которые они были вынуждены сделать своим рабочим.

В начале этого кризиса в Италии организовалась Генеральная Конфедерация Промышленности,— союз предпринимателей, руководящий их совместной борьбой против рабочих и контролирующий действия каждого промышленника в отдельности.

В больших городах борьбу против рабочего класса нельзя начать прямо с насилия. Городские рабочие обычно организованы; они могут сплотиться и оказать серьезное сопротивление. Поэтому начали с навязывания пролетариату профессиональной борьбы, которая кончалась неудачами, в виду полного экономического кризиса. Безработица росла с каждым днем. Единственный способ победить в экономической борьбе, разгоревшейся в промышленности, состоял в том, чтобы толкнуть профессиональное движение на путь революционной борьбы под руководством истинно-коммунистической политической партии, каковой отнюдь не являлась Итальянская Социалистическая партия.

Последняя не сумела в решительный момент перенести на революционную почву деятельность итальянского пролетариата. Период крупных успехов итальянских профессиональных организаций в борьбе за улучшение условий жизни трудящихся уступил место новому периоду, во время которого забастовки приобрели оборонительный характер и профессиональное движение стало терпеть одно поражение за другим.

180 В то же время, зная, что в Италии громадное значение для революционного движения имеют земледельческие слои населения, в особенности сельские рабочие и полупролетаризированные крестьяне, господствующие классы признали необходимым создать в деревне противовес влиянию красных организаций.

В значительной части Италии, наиболее важной с аграрной точки зрения,— долине По,— положение напоминает в местном масштабе диктатуру пролетариата или земледельческих слоев его. В конце 1920 г. некоторые коммуны были завоеваны социалистической партией и проводили политику местных налогов на земельную и среднюю буржуазию. У нас были тогда сильные профсоюзы, внушительные кооперативы, многочисленные секции социалистической партии. Даже там, где движение оставалось в руках реформистов, сельский пролетариат инстинктивно прибегал к революционным методам. Хозяев облагали сбором в пользу организаций в качестве гарантии того, что они будут подчиняться договору, навязанному им профсоюзами.

Дело дошло до того, что земельная буржуазия не могла больше оставаться в своих поместьях и была вынуждена перебраться в города.

Итальянскими социалистами были допущены ошибки, особенно в вопросе о захвате земель и стремлении мелких фермеров к закупке после войны земельных участков, которые дали бы им возможность стать мелкими собственниками.

Реформистские организации ставили этих мелких фермеров в несколько рабочее подчинение движению сельского пролетариата, что создало благоприятную почву для фашистского движения.

В сельском хозяйстве не было безработицы, которая позволяла бы собственникам повести победоносное контр-наступление на почве повседневной экономической борьбы.

181 Здесь-то и стал развиваться фашизм с его методами физического насилия; он повел вооруженную борьбу, опираясь на класс сельских собственников и используя недовольство среднего земледельческого населения, вызванное ошибками социалистических организаций и реформистских вождей. Фашизм нашел себе опору также в усиливавшемся изо дня в день недовольстве всех мелкобуржуазных слоев — мелких лавочников, мелких собственников, бывших участников войны, бывших офицеров и унтер-офицеров, разочаровавшихся и попавших в худшее положение, чем во время войны.

Все эти элементы были использованы; сорганизовав их, фашизм повел опустошительное наступление на красные организации в итальянской деревне.

Характерны методы, которыми оперировал фашизм. Сгруппировав вокруг себя демобилизованные элементы, не находившие себе после войны определенного места в обществе, он сумел использовать их военный опыт.

Он начинает создавать военные организации не только в крупных промышленных центрах, но и в таких земледельческих центрах Италии, как Болонья и Флоренция; государственные власти оказывают ему полную поддержку, к чему мы еще вернемся. В руках фашистов оказывается оружие, транспорт, гарантированная безнаказанность со стороны закона. Эти благоприятные условия он использовывает еще в ту пору, когда его количественный вес ниже веса революционного противника. Организуются первые карательные экспедиции: „Спедициони пунитиве“. Происходит это так:

Фашисты производят нашествие на небольшой район, уничтожают оплоты пролетарских организаций, путем насилий вынуждают к отставке муниципальные советы, ранят или убивают неприятельских вождей или, в лучшем случае, заставляют их покинуть страну. Местные рабочие не могут противостоять стянутым с целой зоны силам, пользующимся оружием и поддержкой со стороны

182 полиции. Местные фашистские группы, вначале бессильные перед лицом пролетариата, стали брать верх, терроризуя крестьян и рабочих, не решавшихся на враждебные этой группе действия из страха перед повторной еще более крупной фашистской экспедицией, отразить которую будет невозможно.

Таким образом, фашизм мало-по-малу завоевывал в Италии господствующее политическое положение, можно сказать, территориальным путем, который прекрасно можно проследить на географической карте.

Его исходным пунктом была Болонья, где в сентябре — октябре 1920 года обосновалась социалистическая администрация, произведшая по этому поводу крупную демобилизацию красных сил. Начались инциденты; путем внешней провокации вносили смятение в заседания, стреляли в скамьи буржуазного меньшинства.

Это послужило сигналом к первому крупному наступлению фашистов.

Реакция срывается с узды, начинает бить, поджигать, нападать на пролетарских вождей. При помощи государственной силы фашисты овладевают городом.

Начало террора относится к исторической дате 21 ноября 1920 года; после имевших тогда место событий муниципальный совет Болоньи не смог уже вступить в исполнение своих обязанностей.

Начиная с Болоньи, фашизм идет путем, который мы не можем обрисовать во всех его подробностях; можно, однако, наметить два основных географических направления, с одной стороны к северо-восточному индустриальному треугольнику: Милан-Турин-Генуя, с другой стороны к Тоскане и центру Италии, дабы окружить и поставить под угрозу столицу. Заранее уже было ясно, что юг Италии не мог стать колыбелью фашистского движения по тем же основаниям, по которым он не был колыбелью социалистического движения.

Фашизм не является движением отсталой части

183 буржуазии: его появление на свет произошло не на юге Италии, но как раз там, где было наиболее развито пролетарское движение и наиболее выкристаллизована борьба классов.

Что же представляло собой это фашистское движение? Было ли это движение чисто аграрного характера? Мы вовсе не хотели этого сказать, утверждая, что движение зародилось преимущественно в деревне; нельзя определять фашизм, как независимое движение одной части буржуазии, как организацию, преследующую интересы аграриев в противоположность интересам промышленной буржуазии. Фашизм обладает политическими и в то же время военными организациями в крупных городах, даже в тех районах, где активное выступление его ограничивается деревней.

Мы видели, как в палате депутатов в 1921 году, в эпоху, когда фашизм принимал участие в выборах и имел свою парламентскую фракцию, наряду с последней, независимо от фашизма, возникла партия аграриев.

В последующих событиях мы были свидетелями того, как промышленная буржуазия оказывала поддержку фашизму.

Решающую роль при определении нового положения недавно сыграла декларация Всеобщей Конфедерации Промышленности, высказавшейся за то, чтобы Муссолини было поручено сформировать новый кабинет.

Еще более любопытное с этой точки зрения явление — фашистский синдикализм.

Фашисты сумели воспользоваться, как мы это уже сказали раньше, тем обстоятельством, что социалисты никогда не имели своей аграрной политики и что некоторые не чисто пролетарские элементы деревни имели интересы, противоположные социализму.

Фашизм был движением, которое при помощи оружия прибегало к средствам самого яростного и свирепого

184 насилия. К этому присоединялась циническая демагогия. Фашизм пытался создавать классовые организации крестьянства и даже сельского пролетариата. В ряде случаев он занимал позицию, противоположную позиции крупных земельных собственников. У нас имеются примеры руководимой фашистами профсоюзной борьбы, во многом напоминавшей старые методы красной организации.

Мы не можем рассматривать это, как выкристаллизованную борьбу с предпринимателями, преследующую насилием и террором определенно не профессиональные цели, но, с другой стороны, нет оснований и считать в данный момент фашизм движением аграриев. Одно несомненно — фашизм это крупное единое движение господствующего класса, умеющее подчинить общей, небрезгающей средствами, цели частные, местные, групповые интересы тех или иных слоев земельной или промышленной буржуазии.

Пролетариат не сумел сплотиться в единую организацию для общей борьбы в целях завоевания власти с принесением в жертву ближайших интересов мелких интересов мелких групп. Он упустил благоприятный момент для решения этой проблемы. Этим воспользовалась итальянская буржуазия, решившая эту важную для себя задачу. Господствующий класс создал организацию для обороны находившейся в его руках власти и стал проводить в жизнь единый план наступления на пролетариат.

Фашизм надел личину синдикализма. Значит ли это, что он стал на точку зрения классовой борьбы? — Отнюдь нет. В основе фашистского синдикализма лежит следующий тезис: всякая общность экономических интересов дает право на образование профсоюзов; могут учреждаться корпорации рабочих, крестьян, коммерсантов, капиталистов, земельных собственников и т. д. Все они могут организовываться на основе одного и того же принципа. Деятельность всех профессиональных органи-

185 западной должна подчиняться интересам нации ее промышленности, ее репутации и т. д.

Это классовое сотрудничество, а не классовая борьба.

Во главе всех интересов ставится мнимое национальное единство. Мы знаем, что такое это национальное единство: это охрана буржуазного государства и его учреждений от революционных потрясений. Среди факторов, способствовавших возникновению фашизма, следует, на наш взгляд, выдвинуть на первый план следующие три фактора: государство, крупная буржуазия, средние классы. Первым из них является государство. Государственный аппарат сыграл в Италии важную роль в развитии фашизма.

Ряд недавних правительственных кризисов в Италии способствовал распространению мнения, будто государственный аппарат итальянской буржуазии так неустойчив, что может быть опрокинут одним ударом.

Такой взгляд совершенно неправилен. Именно укрепление государственного аппарата буржуазии дало ей возможность породить фашистскую организацию.

В период, непосредственно следовавший за войной, государственный аппарат испытывает кризис. Явной причиной этого кризиса послужила демобилизация; на рынок труда выбрасываются все элементы, участвовавшие в войне, и в этот критический момент государственная машина, вся работа которой была направлена против внешнего врага, должна преобразоваться в аппарат защиты власти против натиска враждебных ей внутренних сил. Эта задача представляла для буржуазии колоссальные трудности. Ни технические, ни военные ресурсы буржуазии не позволяли ей разрешить эту задачу путем открытой войны против пролетариата: приходилось решать ее средствами политического порядка.

В этот период мы видим образование первых послевоенных левых кабинетов, проводящих политику Нитти и Джиолитти.

186 Именно эта политика обеспечила в дальнейшем победу фашизма. Пришлось начать с уступок пролетариату: в этот момент главной задачей было укрепление государственного аппарата. Фашизм явился позднее. Обвиняя названные министерства в том, что они трусят перед революционерами, фашизм преследовал чисто демагогические цели. В действительности, своей теперешней победой он обязан именно этой уступчивой демократической политике первых послевоенных министерств.

Нитти и Джиолити делали уступки рабочему классу. Они удовлетворяли некоторые требования социалистической партии. Сюда относятся демобилизация, либерализм во внутренней политике, амнистия дезертирам. Все уступки делались в расчете выиграть время для упрочения государственного аппарата. Нитти учредил „Гвардию Реджа“ — „Королевскую гвардию“, организацию чисто политического характера, но нового типа,— типа военных организаций.

Одной из величайших ошибок социалистов и реформистов было то, что они не разглядели кардинального значения, которое имел бы их протест против образования в государстве второй армии, что они могли сделать, даже оставаясь на почве конституции. Социалисты не поняли этого и считали возможным сотрудничать в левом правительстве с таким человеком, как Нитти — лишнее доказательство полной неспособности этой партии понять ход развития итальянской политики.

Джиолити довершил дело, начатое Нитти. Фашизм при своем возникновении был поддержан Бономи, военным министром в кабинете Джиолити, который предоставил в распоряжение зарождавшейся организации демобилизованных офицеров, продолжавших и после выхода в отставку получать почти полностью свое содержание.

Он предоставил в распоряжение фашизма весь государственный аппарат, поскольку это только было воз-

187 можно; фашистам были даны все необходимые средства для создания армии.

Во время захвата фабрик правительство отлично поняло, что в тот момент, когда вооруженный пролетариат занимает фабрики, а сельский пролетариат воодушевленный революционным порывом, стремится к овладению землей, было бы колоссальной ошибкой принять сражение, не дав завершиться контр-революционной организации.

Правительство, подготовившее реакцию, призванную погубить впоследствии пролетарское движение, нашло поддержку в проделках предательских вождей Генеральной Конфедерации Труда, входивших тогда в социалистическую партию. Посредством закона о рабочем контроле, который никогда не был проведен в жизнь и даже не был подвергнут голосованию, буржуазное правительство оказалось в состоянии выйти из своего критического положения.

Пролетариат захватывал фабрики и земли, а Социалистическая Партия еще раз проявила неспособность разрешить проблему об’единения борьбы промышленного и сельского пролетариата. Вот где ошибка, которая вскоре позволила буржуазии добиться об’единения контр-революционных сил победить как индустриальных рабочих, так и сельско-хозяйственных рабочих.

Как видно из сказанного, государство сыграло решающую роль в развитии фашистского движения.

На смену правительствам Нитти, Джиолити и Бономи приходит правительство Факта. Это — показное правительство, роль которого сводится к обеспечению полной свободы действия для победоносно шествующего по стране фашизма. Во время забастовки в августе 1922 года возникли острые столкновения между рабочими и фашистами, при чем правительство оказывало последним открытую поддержку. В качестве примера достаточно привести события в Бари. В течение

188 целой недели борьбы фашисты, несмотря на то, что обладали значительными силами, не смогли достигнуть перевеса над рабочими Бари, которые, укрепившись в кварталах старого города, защищались с оружием в руках. Фашисты должны были отступить, оставив значительную часть своих сил на поле сражения. Что же сделало правительство Факта? Ночью старый город окружают тысячные отряды солдат, сотни карабинеров и королевской гвардии. Ведутся приготовления к атаке; стоящий в порту миноносец наводит свои орудия на город. Пускаются в ход пулеметы, бронированные автомобили, пушки. Рабочие захвачены врасплох ночью, их вожди перебиты; войска занимают Палату Труда. То же самое происходило и по всей стране. Повсюду, где фашисты отступали перед рабочими, вмешивалась государственная власть. Рабочих, которые оказывали сопротивление, расстреливали; рабочих, единственным преступлением которых была попытка к самозащите, арестовали и судили, между тем, как фашистов, совершавших уголовные преступления, судебные власти систематически оставляли безнаказанными,

Итак, первый фактор — это государство. Второй фактор, породивший фашизм,— это, как я уже сказал, крупная буржуазия. Представители крупного промышленного, банкового и торгового капитала, как и крупные землевладельцы, явным образом заинтересованы в создании боевой организации, которая поддерживала бы их наступление против рабочих.

Но и третий фактор сыграл чрезвычайно важную роль в организации фашистских сил.

Чтобы создать рядом с государством нелегальную реакционную организацию, надо пополнить ее и другими социальными элементами помимо тех, какие поставляются верхушками рабочего класса. Для этого надо было обратиться к тем слоям средних классов, о которых мы говорили выше, с своей стороны приноровившись к их интересам.

189 Фашизм попытался это сделать и, надо признать, удачно. Он черпал подкрепления в слоях, стоящих в непосредственной близости к пролетариату, среди всех элементов, испытывавших тягостные последствия войны. К нему примкнула вся мелкая буржуазия, полубуржуазия, торговцы и, в первую очередь, прежде всего интеллигентная буржуазная молодежь, которая поддерживала фашизм, подняв знамя борьбы против пролетарского движения во имя патриотизма и итальянского империализма.

Эти элементы внесли значительную долю в организацию фашизма и поставили ему человеческий материал для создания военной силы.

Вот три фактора, позволившие нашим противникам организовать то движение, против которого мы боремся, которое мы можем обвинять в жестокости и кровожадности, но за которым мы должны тем не менее признать крепкую организованность, а за его вождями — политическую ловкость. Социалистическая партия никогда не понимала значения враждебного ей движения, возникшего в лице фашизма. „Аванти“ не поняла того, что готовила буржуазия, пользуясь преступными ошибками рабочих вождей. Газета не хотела писать о Муссолини, опасаясь создать ему рекламу, в виду своего большего тиража.

Итак, мы находим, что фашизм не представляет собой нового политического учения. Фашизм обладает сильной политической и военной организацией, большой прессой, обнаруживающей много газетной ловкости и эклектизма. Но у него нет идейного содержания, нет программы; между тем теперь, когда он стал во главе государства, перед ним возникла конкретная проблема организации итальянской социальной экономии. Когда он перейдет от разрушительной деятельности к деятельности созидательной, должны будут обнаружиться его слабости, несмотря на силу его организации.

190 Мы исследовали реальные исторические и социальные факторы, породившие фашистское движение. Теперь надо ознакомиться с усвоенной фашизмом идеологией и с программой, посредством которой он привлек к себе идущие за ним элементы.

Критическое рассмотрение приводит нас к выводу, что фашизм в сущности не внес ничего нового в традиционную идеологию и программу буржуазной политики. Его превосходство и оригинальность заключаются всецело в его организованности, дисциплинированности и централизованности. Этот грозный политический и военный аппарат находится в обстановке, с трудностями которой он неспособен справиться: экономический кризис будет давать постоянную пищу революционному движению, так как фашизм не сумеет найти средств перестроить механизм буржуазного общества. Фашизм, не будучи в состоянии справиться с экономической анархией капиталистического строя, стоит и перед другой исторической задачей, которую мы можем определить, как борьбу с политической анархией, с хаосом буржуазных политических группировок. Политические и парламентские группы выдвигались в Италии обыкновенно лишь тонкими прослойками господствующего класса; они отнюдь не опирались на настоящие политические партии и вели между собой борьбу, в основе которой лежало преимущественно соперничество частных и местных интересов, соперничество профессиональных политиканов в парламентских кулуарах. Предпринятое буржуазией контр-революционное наступление делает необходимым объединение сил господствующего класса во внутренней социальной борьбе и во внешней политике. Средством для этого является фашизм. Становясь над всеми существующими буржуазными партиями, он постепенно лишает их содержания, захватывает их функции и, пользуясь ошибками Пролетариата, увлекает за собой политические элементы средних классов. Но ему не удается

191 создать цельную идеологию и конкретную программу социальных и административных реформ, которая вышла бы за пределы традиционной буржуазной политики, тысячу раз терпевшей банкротство.

Критическая часть так называемой фашистской программы не имеет большой цены. По своему характеру она представляется антисоциалистической и антидемократической. Что касается ее антисоциализма, то ясно, что фашизм, представляя собой движение антипролетарских сил, должен высказаться против всех социалистических с полусоциалистических хозяйственных форм, не будучи, однако, в состоянии дать ничего нового в защиту системы капиталистического хозяйства, помимо общего места о крахе коммунизма в России. Попытка отрицания демократии, на место которой должен стать фашистский государственный аппарат, ибо демократия не сумела бороться с революционными и „антинациональными“ тенденциями, представляет собой фразу, лишенную смысла.

Не следует думать, что фашизм выражает стремления правой части буржуазии, которая хочет, опираясь на аристократию, на духовенство и на высшее чиновничество: заменить демократический режим конституционной монархии деспотической монархией. Фашизм ведет контр-революционную борьбу в союзе со всеми буржуазными элементами, и поэтому для него нет необходимости уничтожать демократические учреждения. С нашей марксистской точки зрения в этом нельзя видеть ничего парадоксального, так как мы знаем, что демократическая система представляет собой всего-на всего набор фальшивых и бессодержательных законодательных норм, цель которых замаскировать борьбу господствующего класса против пролетариата.

Фашизм одновременно применяет, как реакционное насилие, так и демагогические приемы, с помощью которых буржуазная левая обманывала пролетариат и обеспечивала влияние крупного капитала на политическую

192 и социальную позицию средних классов. Когда же фашисты пытаются от критики либеральной демократии перейти к положительным идеологическим построениям, превозносящим патриотизм и историческую миссию нации, то они создают лишь исторический миф, лишенный всякой почвы, если принять во внимание тяжелый социальный кризис, переживаемый этой мнимой страной-победительницей. Методы воздействия фашизма на толпу представляют собой точную копию с классических приемов буржуазной демократии, ибо заявлять, что интересы всех должны быть подчинены высшему национальному интересу — это то же самое, что отстаивать в принципе классовое сотрудничество, а на практике охранять буржуазный строй от освободительных попыток революционного пролетариата; это-то всегда делала либеральная буржуазия.

Действительно новым в фашизме является, таким образом, лишь создание буржуазной правительственной партии. Разыгравшиеся в итальянском парламенте события создали впечатление, что кризис буржуазной государственной машины достиг наивысшего напряжения и что всякое дальнейшее потрясение окончательно ее сокрушит. Действительно, мы имели дело с кризисом буржуазных правительственных методов, вызванным бессилием традиционных итальянских политических групп и деятелей вести контр-революционную борьбу при столь серьезной ситуации.

Фашизм создал орган, способный выполнять эту роль как внутри страны, так и во главе государственной машины.

Но потуги фашистов создать наряду со своей борьбой против пролетариата положительную конкретную программу социальных и административных реформ приводят их лишь к повторению банальных демократических и социал-демократических формул. Им решительно не удалось создать в этой области самобытную и гармоническую систему предложений и проектов.

193 Например, они всегда утверждали, что в фашистскую программу входит сокращение государственного бюрократического аппарата, начиная сверху — с министерств — и продолжая всеми отраслями администрации. И что же? Муссолини, в качестве председателя Совета министров, согласился, правда, сократить свой личный штат, но, с другой стороны, он увеличил число министров и государственных подсекретарей, желая устроить своих преторианцев. Подобно тому, как фашизм, после некоторых республиканских или безразличных жестов в вопросе — монархия или республика — перешел на окончательную почву чистейшей монархической лояльности, точно так же, он, в свое время столько кричавший о парламентском разврате, ныне полностью усвоил парламентские приемы.

Фашизм отнюдь не был склонен придерживаться чисто реакционной ориентации и в широкой мере пытался играть в синдикализм. На Римском конгрессе 1921 года, в числе прочих смехотворных попыток зафиксировать фашистскую доктрину, было предложено определить фашистский синдикализм, как приоритет более интеллигентных отраслей труда в профессиональном движении. Но эта теория потерпела полное фиаско при столкновении с жизнью. Фашизм, создавший свои профессиональные организации с помощью грубого насилия монополии на труд, признанной за ним предпринимателями с целью сокрушить красные организации,— фашизм не сумел утвердиться в тех отраслях труда, в которых, в виду более слабой технической специализации, применение монополии связано с затруднениями. Фашизм имел известные успехи среди сельского и менее квалифицированного городского пролетариата, как, например, портовых рабочих, но ему не удалось овладеть более передовой и сознательной частью рабочего класса. Он даже не сумел дать нового толчка профессиональному движению служащих. Фашистский синдикализм лишен

194 всякой серьезной основы; фашистская идеология, фашистская программа представляют собою сумбурную смесь буржуазных и мелко-буржуазных идей и требований, а тактика его по отношению к пролетариату есть комбинация систематического насилия с социал-демократическим оппортунизмом.

Это явствует из позиции итальянских реформистов, одно время придерживавшихся антифашистской политики в обманчивой надежде образовать правительство буржуазно-пролетарской коалиции против фашистов, и в настоящий момент примкнувших к торжествующему фашизму. В этом сближении нет ничего парадоксального; оно было подготовлено целым рядом событий, давно уже позволявших предвидеть такой исход. Сошлемся на течение, возглавляемое Д’Анунцио, которое, с одной стороны, было с фашизмом, а с другой — пыталось установить контакт с пролетарскими организациями на основе преславутой фиумской конституции, якобы проникнутой рабочими и даже коллективистскими тенденциями.

Можно было бы привести еще целый ряд весьма существенных соображений о фашизме; у меня на это нет времени, но другие итальянские товарищи смогут дополнить мой доклад во время прений. Я умышленно оставил в стороне сентиментальную сторону пережитых итальянскими рабочими и итальянскими коммунистами страданий, так как считаю, что не в этом заключается суть вопроса.

Теперь мне остается изложить ход последних разыгравшихся в Италии событий, о которых Конгресс желает получить достоверные сведения.

Наша делегация выехала из Италии еще до наступления этих событий и до сих пор была довольно слабо осведомлена о них.

Но вчера приехал один товарищ, делегированный нашим ЦК и давший нам обстоятельные сведения. Я отвечаю за достоверность этих сведений о последних итальянских событиях и приступаю к их обзору.

195 Как я вам уже сообщал, правительство Факта предоставляло фашистам полную свободу действий. Приведу лишь один пример: Несмотря на то, что в бесчисленных, сменявших друг друга, кабинетах имелось сильное представительство Итальянской Народной партии (крестьянско-католической), фашисты все же продолжали вести борьбу против организации и деятелей этой партии. Существовавшее правительство носило чисто-бутафорский характер, и вся его роль сводилась лишь к прикрытию фашистского продвижения к власти, продвижения, которое, как мы уже указывали, носило чисто территориальный и географический характер.

Действительно, правительство только подготовляло почву. Но события пошли ускоренным темпом. Возник новый министерский кризис. Было выставлено требование об отставке правительства Факта.

В результате последних выборов состав парламента изменился и при новом соотношении сил между отдельными партиями уже невозможно было обеспечить устойчивое большинство посредством старых методов традиционных буржуазных партий. Обычно говорили, что в Италии у власти стоит „гигантская либеральная партия“. В сущности это даже не была партия, ибо, как таковая, она никогда не существовала, она никогда не имела своей организации, она представляла собой лишь личную клику того или иного политического деятеля, с юга или с севера, клику пособников промышленной или сельской буржуазии, руководимую профессиональными политиканами. Совокупность всех этих парламентариев и стояла фактически в центре всех парламентских комбинаций.

Но наступил момент, когда фашизму под угрозой серьезного внутреннего кризиса пришлось положить конец такому положению. На очереди стоял также и организационный вопрос. Необходимо было найти финансовые средства для покрытия расходов фашистской ор-

196 ганизации. Правда, материальные средства в значительном количестве поставлялись буржуазией и, по-видимому, также иностранными правительствами: Франция отпустила организации Муссолини большие суммы. На тайном заседании французского парламента обсуждался бюджет, предусматривавший выдачу значительных сумм Муссолини в 1915 г. В руки социалистической партии попали разоблачающие документы, но она в то время не обратила на них внимания, считая, что Муссолини — погибший человек.

С другой стороны, итальянское правительство всегда облегчало задачу фашистов, предоставляя им, например, право бесплатного проезда по железным дорогам. Но при всем том огромные расходы поставили фашистскую организацию в затруднительное положение, из которого она могла выйти только путем прямого захвата власти. Дожидаться новых выборов было невозможно, хотя успех фашистов был обеспечен.

Фашисты располагают сильной политической организацией, насчитывающей уже 300.000 членов. Сами они называют еще более высокие цифры. Они могли бы победить даже „демократическим“ путем, но им необходимо было ускорить развязку.

24 го октября в Неаполе состоялся общеитальянский съезд фашистов. Теперь уже известно, что этот съезд, о котором столько трубила буржуазная печать, представлял собою лишь маневр для отвлечения общественного внимания от подготавливавшегося государственного переворота. Наступил момент, когда участникам съезда было заявлено: „прекратите прения, ибо предстоит более важная задача — пусть каждый займет свой пост“. Это было началом фашистской мобилизации. Это было 26-го октября. В столице царило еще полное спокойствие.

Факт заявил, что он не подаст в отставку, пока не соберется парламент, хотя бы лишь один раз, ибо он считал необходимым соблюсти традиционную проце-

197 дуру. Но, несмотря на это заявление, он все же подал королю прошение об отставке.

Были начаты переговоры относительно образования нового министерства. Фашисты двигались к Риму, центру своей деятельности. Активность их наибольшая в центре, в Тоскане,— им предоставлена полная свобода действий.

Чтобы составить новое министерство, призывают Саландру, который, однако, ввиду настроения фашистов, вынужден отказаться от правительственной власти.

В этот момент имеется вероятность, что если бы фашисты не были ублажены путем призыва к власти Муссолини, они стали бы, даже против воли своих вождей вести себя на подобие разбойников, предаваясь грабежу в городах и селах.

В это время всюду господствовало приподнятое настроение. Еще правительство Факта обещало об'явить осадное положение. Осадное положение об'явлено. Ожидается столкновение государственных сил с силами фашистов. Общественное мнение ждало этого столкновения в продолжение целого дня: наши товарищи относились к этой возможности весьма скептически.

Нигде на своем пути фашисты не встречали серьезного сопротивления. Между тем в армии было течение, настроенное против фашистов; солдаты были готовы стрелять в фашистов, тогда как большая часть офицеров была на стороне фашистов.

Король отказывается подписать указ, об'являющий осадное положение. Это значило подписаться под условиями фашистов, которые писали в „Пополо д‘Италия“; достаточно предложить Муссолини сформировать новое министерство, и легальный выход опять будет на-лицо; если это не будет сделано, то фашисты пойдут на Рим и овладеют им.

Несколько часов спустя, после отмены осадного положения стало известно, что Муссолини направился в

198 Рим. Заранее были приняты меры для военной обороны, был сосредоточен довольно большой отряд, и весь город был окружен конницей. Но было, однако, заключено соглашение, и 31 октября фашисты вступили в Рим с триумфом, но мирно.

Муссолини образовал новое министерство, состав которого известен.

Партия фашистов, имевшая всего 35 мест в парламенте, в правительстве получила абсолютное большинство.

Муссолини оставляет за собой пост председателя Совета и портфели министров внутренних и иностранных дел.

Остальные важные портфели были распределены между членами фашистской партии.

Между тем, в виду того, что не было окончательно порвано с традиционными партиями, в правительстве оказались также два представителя демократии, т.-е. левых буржуазных элементов, правых либералов, а также один сторонник Джиолити.

В военном министерстве мы имеем генерала Диаза, в морском — адмирала Таон-де-Ревель — оба представите­ли роялизма.

Народная партия, играющая весьма важную роль в палате, оказалась очень предусмотрительной в переговорах с Муссолини. Под предлогом, что официальные органы партии не могут собраться в Риме, ответственность за принятие требований Муссолини была возложена на официозное собрание нескольких парламентариев. Тем не менее от Муссолини были выговорены некоторые уступки, и пресса Народной партии смогла заявить, что новое правительство не внесло больших изменений в систему парламентских выборов.

Компромисс распространялся вплоть до социал-демократов. В известный момент все были уверены в том, что социал-реформист Бальдези войдет в правительство.

199 Муссолини был настолько хитер, что запросил Бальдези через посредство одного из своих шейтенантов, и после того, как Бальдези ответил, что он будет счастлив занять это место, Муссолини заявил, что это был личный шаг одного из его друзей и что он не берет на себя ответственности за него. Вот что помешало Бальдези принять участие в министерской комбинации. Если Муссолини не ввел в министерство представителя Генеральной Конфедерации Труда, то главным образом потому, что против этого были правые элементы кабинета. Сам же Муссолини полагает, что необходимо иметь представителя этой организации в его „великой национальной коалиции“, так как в настоящее время организация эта стала независимой от какой-либо революционной политической партии.

В этих событиях мы видим компромисс между старыми политическими кликами и различными группами господствующего класса: — земельными собственниками, банкирами и промышленниками; все они стремятся к новому государственному строю, осуществляемому движением, которое, подобно фашизму, обеспечило себе поддержку со стороны мелкой буржуазии.

На наш взгляд фашизм является средством удержать власть всеми имеющимися в распоряжении господствующего класса силами, используя даже уроки первой пролетарской революции, уроки русской революции. Когда налицо имеется кризис экономической структуры, то для удержания власти одного только государства уже недостаточно. Необходима объединенная партия, организационное единство контр-революции. Партия фашистов является по отношению к буржуазии в целом приблизительно тем же, чем является в России коммунистическая партия по отношению к пролетариату, а именно, крепко организованным и дисциплинированным органом, направляющим и контролирующим всю государственную машину. Фашисты поставили почти на всех важных пунктах государственно-

200 го аппарата своих политических комиссаров. Фашистская партия является буржуазным органом управления государством в период упадка капитализма. Вот достаточное на мой взгляд историческое объяснение фашизма и последних событий в Италии.

Первые шаги нового правительства доказывают, что оно не намерено изменять основы традиционных итальянских учреждений.

Конечно, я не хочу этим сказать, что создается положение, благоприятное для пролетарского и социалистического движения, когда я предвижу, что фашизм будет либерален и демократичен. Демократические правительства никогда не давали пролетариату ничего, кроме деклараций и обещаний. Например, правительство Муссолини обещалось уважать свободу печати. Однако, оно не забыло прибавить, что печать должна быть достойна свободы. Это значит, что, несмотря на обещанное уважение к свободе печати, правительство предоставит своим фашистским военным организациям полную свободу действия против коммунистических газет, лишь только ему понадобится уничтожить их, как это уже и случилось. Впрочем, следует отметить, что фашистское правительство делает известные уступки буржуазным либералам, и что если и нельзя особенно доверять обещанию правительства Муссолини преобразовать свою военную организацию в спортивное общество или нечто в этом роде, то мы все же знаем, что десятки фашистов были арестованы полицией за отказ подчиниться изданному Муссолини приказу о демобилизации.

Как отразились эти события на пролетариате? Пролетариат оказался не в состоянии, играть какую бы то ни было видную роль в борьбе и вынужден был оставаться почти пассивным.

Что касается Коммунистической партии, то она всегда хорошо понимала, что победа фашизма будет поражением революционного движения. Вопрос заключался

201 в том, чтобы добиться мирным путем максимальных результатов в деле защиты пролетариата, поставленного в необходимость обороняться. Ибо мы ни на минуту не скрывали от себя бессилие партии предпринять в настоящее время наступление против фашистской реакции. Возможно, что если бы вместо компромисса между буржуазией и фашизмом возникло военное столкновение — гражданская война, то пролетариат смог бы сыграть известную роль; восстановить единый фронт для всеобщей забастовки и добиться, таким образом, успеха. Но при фактически создавшемся положении пролетариат не принял никакого участия в действиях. При всей важности происшедших событий следует все же иметь в виду, что перемена политической обстановки была менее резкой, чем ее представляют себе, так как условия переворота накапливались постепенно изо дня в день еще до окончательного удара со стороны фашистов.

Единственным случаем борьбы против государственных сил и фашистов является стычка в Кремоне с 6-ю убитыми. Пролетариат боролся только в Риме. Произошло столкновение революционных рабочих с фашистами. Оказались раненые. На следующий день королевская гвардия совершила набег на рабочие кварталы, лишила их все средства защиты, и прибывшие фашисты хладнокровно расстреливали рабочих. Это наиболее выдающийся эпизод происходившей в Италии борьбы.

Генеральная Конфедерация Труда обезоружила Коммунистическую партию, предлагавшую всеобщую забастовку, и советовала пролетариату не следовать опасным советам революционных групп. Было даже пущено сообщение, что Коммунистическая партия распалась, и сделано это было в тот момент, когда наша пресса не могла выходить.

В Риме наиболее заметным инцидентом для нашей партии явился захват фашистами редакции „Коммуниста“. 31 октября, когда 100.000 фашистов занимали город, помеще-

202 ние типографии было захвачено отрядом в самый момент выхода газеты. Все редактора успели скрыться от фашистов через боковые выходы, за исключением тов. Голиатти, нашего главного редактора. Он сидел в своем кабинете, фашисты вошли и схватили его. Наш товарищ держался поистине геройски. Он смело заявил, что он главный редактор „Коммуниста“. Его поставили к стенке и хотели расстрелять. Фашисты уже распорядились, чтобы удалить толпу, которая мешала расстрелу. Нашему товарищу удалось спастись, благодаря тому, что фашисты, узнав о том, что другие редактора убежали по крыше, погнались за ними. Эта история не помешала нашему товарищу через несколько дней выступить на митинге в Турине в день годовщины русской революции.

Но этот факт, о котором я счел необходимым упомянуть, остается единственным. Наша партийная организация находится в довольно хорошем состоянии. Прекращение выхода „Коммуниста“ объясняется не правительственным запретом, а отказом типографии печатать его. Мы выпустили его нелегально в другой типографии. Главные препятствия к выходу его были не технического, а экономического характера.

Было также занято здание „Ордине Нуово“ в Турине, при чем захвачено оружие, приготовленное для его защиты. Но мы продолжаем печатать газету в другом месте.

В Триесте полиция также захватила типографию нашей газеты, но мы выпускаем ее нелегально. Для нашей партии еще существует возможность легальной работы, и наше положение не слишком трагично. Но нельзя знать, как разовьются события в дальнейшем, и поэтому я буду осторожен относительно прогноза будущего положения нашей партии и нашей работы.

Товарищ, который только что приехал,— рабочий, руководящий видной местной организацией нашей партии. Он высказывает интересное мнение, которое разде-

203 ляется многими активными работниками, что впредь условия для работы будут лучше прежних. Я не выдаю этого мнения за бесспорную истину, но товарищ, который высказывает его, активный работник, фактически работающий среди масс, и его заявление имеет большое значение.

Я уже говорил, что печать наших противников распространила ложный слух о роспуске нашей партии. Мы напечатали опровержение и восстановили истину. Наши политические центральные органы, наш военный нелегальный центр, наш профсоюзный центр работают полным ходом и связи с провинцией почти всюду восстановлены. Нам, может быть, предстоит организационный кризис. Но товарищи, оставшиеся в Италии, ни на минуту не растерялись и продолжают работать. Помещение „Аванти“ было разрушено фашистами и газета сможет быть возобновлена не раньше, чем через несколько дней. Помещение Центрального Комитета Итальянской Социалистической партии в Риме было разрушено и все документы вплоть до последнего клочка бумаги из архива сожжены.

Мы не имеем ни одного манифеста, ни одной декларации о позиции максималистской партии ни по отношению к Коммунистической партии, ни по отношению к Всеобщей Конфедерации Труда.

Что касается реформистов, то, судя по языку их газет, продолжающих выходить до сих пор, они, очевидно, примирятся с новым правительством.

Что касается профессионального движения, то тов. Репосси, член нашей профсоюзной Комиссии, думает, что работа сможет продолжаться.

Таковы полученные нами сведения, доходящие вплоть до 6-го ноября.

Речь моя затянулась и я не буду касаться вопроса оппозиции нашей партии во время всего периода развития фашизма, оставляя за собой право сделать это во время всего обсуждения других вопросов порядка дня

204 Конгресса. Спросим себя лишь, каковы перспективы на будущее. Мы говорили, что фашизму придется считаться с недовольством, вызванным его правительственной политикой, но тем не менее мы хорошо знаем, что когда наряду с государственной властью имеешь в своем распоряжении военную организацию, гораздо легче совладать с недовольством и с неблагоприятным экономическим положением.

Ведь то же самое мы видели и По отношению к диктатуре пролетариата. Фашисты очень хорошо организованы и могут довольно уверенно смотреть на будущее. При таких условиях мы можем предвидеть, что положение фашистского правительства окажется достаточно прочным.

Вы могли убедиться, что я не преувеличивал, говоря об условиях, в которых приходилось бороться нашей партии. Мы не желаем удариться в сантиментализм. Возможно, что Итальянская Коммунистическая партия совершала ошибки, которые можно критиковать, но я думаю, что позиция наших товарищей в настоящий момент доказывает, что проделали большую работу по созданию революционной пролетарской партии, которая явится ядром рабочей революции в Италии. Итальянские коммунисты в праве гордиться. Несмотря на то, что их позиция в некоторых вопросах считается невполне правильной, они чувствуют, что им не в чем упрекнуть себя перед делом революции и перед Коммунистическим Интернационалом.