МЕЖДУНАРОДНОЕ РАБОЧЕЕ ДВИЖЕНИЕ. Вопросы истории и теории​

АКАДЕМИЯ НАУК СССР · ИНСТИТУТ МЕЖДУНАРОДНОГО РАБОЧЕГО ДВИЖЕНИЯ

ТОМ 1

ВОЗНИКНОВЕНИЕ ПРОЛЕТАРИАТА И ЕГО СТАНОВЛЕНИЕ КАК РЕВОЛЮЦИОННОГО КЛАССА

Москва, Издательство «Мысль»
1976

Введение академика Б. Н. ПОНОМАРЕВА

РЕДАКЦИОННАЯ КОЛЛЕГИЯ:
А. С. ЧЕРНЯЕВ ответственный редактор
А. А. ГАЛКИН
М. А. ЗАБОРОВ
Т. Т. ТИМОФЕЕВ

РУКОВОДИТЕЛЬ АВТОРСКОГО КОЛЛЕКТИВА
А. А. ГАЛКИН доктор исторических наук

АВТОРЫ:
Глава первая Н. М. МЕЩЕРЯКОВА кандидат исторических наук
Глава вторая М. А. ЗАБОРОВ доктор исторических наук
Глава третья М. А. ЗАБОРОВ доктор исторических наук
Глава четвертая Ю. П. МАДОР кандидат исторических наук
Глава пятая А. Б. РЕЗНИКОВ кандидат исторических наук
Глава шестая Г. А. БАГАТУРИЯ кандидат философских наук
В. Г. МОСОЛОВ старший научный сотрудник
Глава седьмая А. Б. РЕЗНИКОВ кандидат исторических наук
Глава восьмая Г. А. БАГАТУРИЯ кандидат философских наук
В. С. ВЫГОДСКИЙ доктор экономических наук
Глава девятая И. А. БАХ доктор исторических наук
Н. Ю. КОЛПИНСКИЙ кандидат исторических наук
А. Б. РЕЗНИКОВ кандидат исторических наук (параграф «Пролетариат и освободительная борьба угнетенных народов»)
Глава десятая Т. Т. ТИМОФЕЕВ член-корреспондент АН СССР
Глава одиннадцатая А. А. ГАЛКИН доктор исторических наук

7

ВВЕДЕНИЕ​

Большой, героический и сложный путь прошло международное революционное движение рабочего класса — от первых боев с эксплуататорами до превращения в самую мощную общественную силу, которая оказывает возрастающее воздействие на мировое развитие в пользу мира и социализма, национального и социального освобождения народов.

Марксистско-ленинская наука всегда уделяла большое внимание глубокому, всестороннему изучению и обобщению накопленного исторического опыта классовой борьбы пролетариата. Как подчеркивали основоположники научного социализма, без «понимания необходимой исторической связи и, тем самым, вероятного хода развития событий невозможна никакая успешная партийная политика»¹. Марксизм-ленинизм исходит из необходимости исследования всего богатейшего интернационального опыта пролетарской борьбы и обеспечения такого положения, чтобы сознательные рабочие могли «понять значение своего движения и точно познать его»². Этому и призвано содействовать создание обобщающих трудов по истории мирового рабочего движения.

Марксистской научной мыслью сделано очень многое для объективного изучения опыта пролетарской борьбы. Непревзойденные образцы всестороннего исторического анализа дали К. Маркс, Ф. Энгельс и В. И. Ленин. Имеются успехи в исследовании рабочего движения отдельных стран, в изучении истории социалистической мысли и развития научного коммунизма, истории международных рабочих организаций и т. д.

И тем не менее потребность в трудах, обобщающих международный опыт революционной борьбы рабочего класса на различных его этапах, осмысливающих прошлое в интересах настоящего и будущего, не только не удовлетворена, но и продолжает возрастать. Такая обобщающая работа может опереться теперь на многочисленные конкретные исследования, основанные на марксистско-ленинской методологии. Существенно расширилась документальная база для освещения истории международного рабочего движения. Творческое развитие марксистско-ленинского учения нашей партией, братскими марксистско-ленинскими партиями открывает перед современным иссле-

¹ К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 35, стр. 305.

² В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 25, стр. 227.

8 дователем новые возможности. Важное значение имеет и то, что за последние десятилетия международным рабочим движением накоплен новый ценный опыт, позволяющий всесторонне оценить явления и процессы прошлого.

Это в значительной мере и определило основные задачи, которые встали перед авторским коллективом данного многотомного издания. Речь идет о создании достаточно полной картины социально-экономического и идейно-политического развития рабочего класса, его вызревания как ведущей силы революционного преобразования общества. Это должно быть не просто изложение истории «гражданского общества» с некоторым упором на роль и деятельность рабочего класса. Такой подход привел бы к повторению в принципе того, что уже издано в виде трудов по новой и новейшей истории. Авторский коллектив поставил перед собой задачу — дать на фоне развития общества в целом последовательное изложение событий и проблем, относящихся непосредственно к развитию рабочего класса, на конкретном материале показать его возрастающую роль как фактора, который обеспечивает социальный прогресс человечества.

Метод Маркса, отмечал В. И. Ленин, состоит в том, «чтобы прежде всего понять, движение какого класса является главной пружиной возможного прогресса в этой конкретной обстановке»¹. Вполне очевидно, насколько важно это общее методологическое положение при изучении движения того самого класса, с преобразующе-созидательной деятельностью которого связано избавление человечества от войн, нищеты, эксплуатации и гнета, осуществление социалистических идеалов.

На основе марксистско-ленинского понимания ведущей общественной роли пролетариата рабочее движение рассматривается как совокупность всех форм активности рабочего класса, направленной на осуществление его всемирно-исторической миссии. С этой точки зрения рабочее движение зарождается вместе с рабочим классом.

Международное рабочее движение, естественно, предполагает наличие хотя бы нескольких национальных рабочих движений, однако оно не является простой их суммой. Объединяя национальные движения, оно в то же время отражает общее содержание классовой борьбы, лежащее в основе интернациональной сути рабочего класса.

Такое понимание объекта исследования позволяет более четко определить место международного рабочего движения в общем историческом процессе. Его история рассматривается как часть общегражданской истории. Соответственно, гражданская история выступает как среда истории международного рабочего движения, поскольку рабочий класс существует, развивается и борется в определенном обществе, в конкретной стране.

Авторы обобщающего труда по столь важной теме считают своей задачей реализовать со всей возможной последовательностью мысль

¹ В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 26, стр. 139—140.

9 В. И. Ленина о том, что правильно и полно понять историческое явление можно только при условии, если рассматривать его с точки зрения того, как оно возникло, какие главные этапы в своем развитии это явление проходило, и с точки зрения этого развития выявлять, чем оно стало теперь ¹.

Этой мысли подчинена и вся структура издания. Она же лежит в основе периодизации истории рабочего класса.

Издание открывается томом, охватывающим длительный исторический период. Обширность хронологических рамок тома обусловлена тем, что в нем излагается история рабочего класса, начиная с истоков возникновения пролетариата. Авторы следуют в этом отношении указаниям К. Маркса, Ф. Энгельса и В. И. Ленина, которые рассматривали пролетариат в качестве исторической категории, возникшей вместе с зарождением капиталистического способа производства и уходящей корнями в то время, когда в целом еще господствовал феодальный строй.

Изучение истории пролетариата на ранних ступенях, включая эпоху «детства современного буржуазного общества» ², представляет собой предпосылку углубленного анализа его последующего развития. Представляя самостоятельный научный интерес, оно вместе с тем имеет немаловажное значение для правильного понимания его дальнейшей истории. Рост пролетариата в разных районах мира проходил очень неравномерно. Фаза, пройденная в одной европейской стране в XVI — первой половине XVIII в., в другой по тем или иным причинам затягивалась, а в некоторых странах и вовсе запаздывала на сто и более лет. При таких условиях специфические особенности начальных этапов формирования пролетариата продолжали оказывать свое влияние на общее развитие международного рабочего движения не только на протяжении всего XIX в., но и в XX столетии.

В первом томе предпринята попытка раскрыть на конкретно-историческом материале ведущие закономерности и важнейшие особенности становления международного рабочего движения.

Освещая формирование рабочего класса, авторский коллектив уделил наибольшее внимание типичным для того времени методам борьбы пролетариата. Отстаивая свои насущные интересы, оказывая сопротивление капиталу, пролетарии создают первые профессиональные ассоциации. Опыт их деятельности явился начальной школой, обучаясь в которой пролетарии распознают своего классового врага — буржуазию и начинают все глубже осознавать необходимость систематической и организованной борьбы с ней. Составляя важную, наиболее активную часть обездоленных городских «низов», пролетарии принимают активное участие в антифеодальных движениях: французской буржуазной революции конца XVIII в., войне американских колоний за независимость, Пугачевском восстании в России и т. д.

¹ См. В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 39, стр. 67.

² К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 13, стр. 139.

10 На следующем этапе, когда в Англии завершается, а в некоторых других странах начался быстрый процесс складывания фабрично-заводского пролетариата, т. е. основного ядра рабочего класса, его борьба вступает в новую, более высокую стадию. Зреет политическая самостоятельность пролетариата, который более или менее отчетливо осознает коренную противоположность своих интересов интересам буржуазии. Происходят такие выдающиеся события классовой борьбы 30—40-х годов, как чартистское движение в Англии, лионские восстания 1831 и 1834 гг. во Франции, восстание силезских ткачей 1844 г. в Германии.

В то время капитализм еще развивается по восходящей линии. Рабочий класс, все отчетливее проявляя себя как политически самостоятельная сила, продолжает выступать как активный участник общедемократического движения. Он энергично борется с врагами своих врагов, будь то феодальная знать или высшие фракции самой буржуазии (финансовая аристократия). В ходе этой борьбы пролетарии приобретают политический опыт и все более дифференцируются от буржуазной части демократических слоев общества.

Определить историческую значимость первых политически самостоятельных выступлений рабочего класса как борца за собственное освобождение и в то же время как борца за демократический прогресс — одна из главных задач первого тома.

К числу узловых проблем становления и развития международного рабочего движения, анализируемых в томе, относится вопрос о зарождении классового сознания пролетариата. Отсюда необходимость проследить путь от неприятия рабочими машинного производства до осознания виновности капиталистического строя в том, что машины выступают как орудие эксплуатации, осветить постепенный переход от наивных и туманных мечтаний об обществе «всеобщего равенства и благоденствия» до возникновения научной теории борьбы за социализм и коммунизм. Важнейшую часть такого анализа составляет история развития марксистского учения о всемирно-исторической миссии рабочего класса, обогащения этого учения К. Марксом и Ф. Энгельсом на основе практического опыта, приобретавшегося в классовых боях, распространения марксизма в пролетарских массах. Именно научный коммунизм открыл путь для перехода рабочего движения от стихийности к сознательности.

Особое внимание уделяется в томе анализу кульминационных пунктов классовой борьбы пролетариата, его революционных выступлений — там, где они достигали своего апогея в рамках буржуазно-демократических революций или в определенные моменты даже выходили за эти рамки, как это было во время Июньского восстания в Париже в 1848 г.

Становление и развитие классовой борьбы пролетариата как явления международного — таков еще один важный круг проблем, разбираемых в томе. На конкретно-историческом материале про-

11 слеживается, как, возникая еще в эпоху разложения феодального строя, рабочее движение становится постепенно международным не только в идее, но и на практике. Длительное время классовая борьба пролетариев велась в национальных границах, поскольку экономика поднимавшегося капитализма развивалась в основном на базе национальных рынков. И тем не менее уже на раннем этапе стали проявляться общие закономерности пролетарского движения, все активнее выступавшего как единая великая интернациональная сила ¹.

Первым томом заканчивается первоначальный период истории рабочего класса и рабочего движения. С точки зрения социально-экономического становления и развития рабочего класса уже на материале этого периода вырисовываются такие основные стадии его развития: предпролетариат, мануфактурный пролетариат, пролетариат фабрично-заводского типа. Во многих странах, а то и на целых континентах пролетариат проходит эти стадии только в XX в. и, соответственно, конкретная его история излагается в последующих томах.

Эти, как и другие установленные марксизмом-ленинизмом, критерии динамики рабочего класса и рабочего движения, о которых пойдет речь ниже, лежат в основе всего издания. В той или иной степени они присутствуют во всех томах.

Развитие рабочего класса в процессе его превращения из «класса в себе» в «класс для себя» рассматривается, например, как проходящее через стадии: 1) пассивной, эксплуатируемой массы, 2) пролетариата как растущего фактора экономической и социальной борьбы, 3) рабочего класса как сознательной общественной силы, передового отряда трудящихся и активного борца за всеобщее освобождение человечества от эксплуатации, национального и социального угнетения.

Ступени развития рабочего движения определяются также по уровню организованности, по формам (методам) борьбы: первичные формы социального протеста, начало организованной борьбы, развитие форм экономической и социальной борьбы, соединение экономической и политической борьбы и осознание конечных целей движения, созидательная деятельность рабочего класса как руководящей силы общества в национальном и международном масштабах.

Идейное развитие рабочего класса, проходя через этап влияния утопических социалистических теорий, в дальнейшем достигает качественно нового уровня, характеризующегося возникновением и распространением марксизма, а затем — наступлением ленинского этапа развития научного коммунизма и рабочего движения в целом.

В то же время периодизация истории рабочего движения невозможна без учета событий общеисторического значения, особенно тех, которые благодаря своей масштабности и всесторонности как бы вбирают в себя все названные выше критерии периодизации, знаменуя тем самым переломные вехи исторического развития. К ним от-

¹ См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 22, стр. 536.

12 носятся крупнейшие социальные революции нового времени и их последствия. Одной из вех, имеющих особое значение для международного рабочего движения, была промышленная революция. С ней непосредственно связано окончательное формирование той социальной группы капиталистического общества, которую К. Маркс и Ф. Энгельс охарактеризовали как современный пролетариат¹. Именно к этому периоду относятся первые выступления рабочего класса, как такового, против класса буржуазии, возникновение научной пролетарской идеологии — марксизма. Однако процесс промышленной революции протекал неравномерно, его временны́е границы весьма различны в отдельных странах и колеблются между концом XVIII и второй половиной XIX в.

Вторая веха, фиксирующая наступление следующего периода, приходится на начало 70-х годов XIX в. Открывает его Парижская Коммуна 1871 г., ознаменовавшая собой весьма важный рубеж в истории мирового пролетариата, когда «борьба рабочего класса с классом капиталистов и его государством, — по словам Маркса, — вступила благодаря Парижской Коммуне в новую фазу»². Завершается он начальными годами следующего, XX в., когда капитализм окончательно перерастает в новую, империалистическую стадию. В рабочем движении за эти 30 с небольшим лет происходят существенные изменения. Возрастают его влияние и масштабы, происходят важные организационные и идеологические перемены. В странах с наиболее высоким уровнем развития капитализма рабочее движение переживает «полосу «мирной» подготовки к эпохе будущих преобразований»³. Возникновение и рост массовых социалистических партий, «громадное распространение социализма вширь, невиданный рост всяческих организаций пролетариата, всесторонняя подготовка его на самых различных поприщах к выполнению им великой всемирно-исторической цели — вот что, — по словам В. И. Ленина, — характеризует этот период»⁴.

Вместе с тем конец XIX — начало XX в. ознаменовались широким распространением оппортунизма в виде бернштейнианской ревизии марксизма и практики английского реформизма. Это явление было связано с переходом капитализма в империалистическую стадию, с новыми экономическими возможностями, которые получила буржуазия в результате эксплуатации колоний. Колониальные сверхприбыли стали источником подкармливания части рабочего класса, формирования рабочей аристократии, «рабочих лейтенантов буржуазии», как говорил Ленин. На этой основе окончательно сложилась

¹ См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 4, стр. 144.

⁴ Там же, стр. 364.

13 и новая тактика господствующего класса, направленная на систематический раскол пролетарских рядов и подчинение буржуазной идеологии определенной их части. По-прежнему используя против пролетариата всю мощь аппарата насилия, буржуазия, особенно в период империализма, все чаще обращается и к этим методам. «Стремясь укрепить свои социальные тылы, — подчеркивал Л. И. Брежнев на международном Совещании коммунистических и рабочих партий 1969 г., — капиталисты наряду с методами подавления идут на частичное удовлетворение требований трудящихся, — этот, по определению Ленина, способ «уступок неважного, сохранения важного» (т. 31, стр. 158), сеют иллюзии, будто рабочий класс может добиться осуществления своих чаяний на путях соглашений с предпринимателями, без революционного преобразования общества, в рамках капиталистического строя» ¹.

Однако с переходом к империализму заканчивается и период относительно «мирного» развития международного рабочего движения. В России, куда перемещается его центр тяжести, в первые годы нового столетия складывается предреволюционная ситуация. С середины 90-х годов начинается ленинский этап в рабочем движении. Крупнейшим событием в развитии международного рабочего движения становится возникновение большевизма как течения политической мысли и политической партии. Оно знаменует собой коренной поворот от сложившихся ранее социал-демократических партий к пролетарской партии нового типа.

Таким образом, на рубеже веков окончательно оформились два направления в международном рабочем движении — революционное, марксистско-ленинское, и реформистское, оппортунистическое. Первое открывало перспективу всемирно-исторических побед рабочего класса, которых он и добился в ХХ в. Второе стало источником постоянного торможения в развитии рабочего движения, неоднократно приводило его, а вместе с ним целые государства и народы к тяжелым поражениям.

Важный рубеж всемирной истории и вместе с тем мирового революционного процесса обозначила русская революция 1905—1907 гг. Это была первая в эпоху империализма народная революция. Она выдвинула российский пролетариат в авангард революционных битв, продемонстрировав огромный революционно-демократический потенциал страны и зрелость российского рабочего движения. Впервые в истории рабочий класс, вырвав у буржуазии руководство народными массами, выступил вождем, гегемоном буржуазно-демократической революции. Тем самым была подтверждена способ-

¹ «Международное Совещание коммунистических и рабочих партий. Москва, 1969». Прага, 1969, стр. 186.

14 ность пролетариата стать руководителем революции, даже если в силу недостаточного развития капитализма он по своей численности составляет меньшинство населения страны. Доказав способность демократических масс крестьянства помочь пролетариату в завоевании победы, революция со всей очевидностью обнаружила контрреволюционность буржуазии.

В ходе революции были выдвинуты и испробованы новые средства и формы массовой борьбы. Была применена на практике массовая политическая стачка, переросшая в вооруженное восстание. В лице Советов рабочих депутатов возникла зачаточная форма революционно-демократической диктатуры пролетариата и крестьянства.

Впервые в истории революций марксистская партия рабочего класса выступила как самостоятельная политическая сила со своей программой, стратегией и тактикой. В горниле революционных боев прошли историческое испытание две политические линии — революционная, пролетарская, которую отстаивали большевики, и реформистско-оппортунистическая, меньшевистская. Это историческое испытание со всей очевидностью продемонстрировало несостоятельность и величайшую опасность для рабочего класса реформистского пути.

Практика революционного движения способствовала дальнейшему обогащению марксистской теории революции, нашедшей глубокое развитие в трудах В. И. Ленина.

Революция 1905—1907 гг. имела большое международное значение. Активизировав борьбу рабочего класса в капиталистических странах Запада, она в то же время дала толчок подъему национально-освободительного движения в Азии, включению в мировой революционный процесс сотен миллионов тружеников Востока, открыла перспективу объединения рабочего и национально-освободительного движения для совместной борьбы против империализма.

Годы, последовавшие за революцией, принесли с собой дальнейшее расширение и углубление рабочего движения и в то же время обострение борьбы между его революционным и реформистским направлениями. Все большее значение для рабочего движения стала приобретать борьба против угрозы мировой войны. Нарастание этой угрозы было обусловлено вступлением капитализма в империалистическую стадию, для которой характерно резкое усиление неравномерности развития как в экономической, так и в политической областях. Мир был уже поделен между крупнейшими империалистическими государствами. Нарушение равновесия между ними порождало стремление к переделу мира, который мог произойти лишь за счет какого-либо государства — т. е. путем войны. Готовясь к борьбе за передел мира, империалисты рассчитывали использовать войну также и для того, чтобы подавить возросшее пролетарское и национально-освободительное движение. Они надеялись отравить международный пролетариат ядом шовинизма, подорвать его единство, физически унич-

15 тожить значительную часть передовых рабочих и тем самым ослабить революционный натиск масс.

Революционное крыло в международном рабочем движении настойчиво обращало внимание на возросшую военную угрозу и добивалось мобилизации усилий рабочего класса для ее предотвращения. Под воздействием этого крыла на Штутгартском (1907 г.) и Базельском (1912 г.) конгрессах II Интернационала были приняты резолюции, призывавшие рабочих от имени всех социалистических партий бороться против возникновения или за прекращение уже начавшейся войны, а главное — за то, чтобы использовать кризис, созданный войной, для свержения капитализма. Однако возросшее влияние оппортунизма в большинстве рабочих партий того времени помешало использовать мощь рабочего движения для предотвращения схватки империалистических держав. В 1914 г. разразилась первая мировая война. На протяжении четырех лет миллионные армии занимались взаимным истреблением в угоду хищническим интересам капиталистических монополий. Погибло и было искалечено несколько десятков миллионов людей, опустошены огромные территории, целые государства были обречены на голод и разруху. Война убедительно показала истинное лицо империализма как величайшего источника бедствий народов. Оппортунистическое большинство партий II Интернационала поддержало в войне «свою», империалистическую буржуазию. Тем самым оно взяло на себя политическую ответственность за то, что империалистам удалось ввергнуть человечество в кровавую бойню. II Интернационал распался на враждующие друг с другом политические партии, продемонстрировав гибельность оппортунизма и реформизма.

Верность интернациональным принципам рабочего движения сохранила только его революционная часть. С решительным осуждением империалистической войны, политики «своего» правительства и призывом покончить с войной революционным путем выступила ленинская партия большевиков в России. Интернационалистские позиции заняли болгарская партия «тесняков», сербские социал-демократы и левые группировки в некоторых других партиях (германской, итальянской и т. д.). Именно деятельность революционеров-интернационалистов и заложила основу последующего возрождения международного рабочего движения, но уже на новой, очищенной от реформизма и оппортунизма основе.

Переломное значение для международного рабочего движения имеет Великая Октябрьская социалистическая революция, открывшая эру торжества социализма и коммунизма. Октябрь коренным образом изменил ход истории, придав новое направление мировому развитию. Он прорвал цепь империализма, положив конец его безраздельному господству.

Это была первая в истории человечества революция, давшая рабочему классу, народам не только формальные политические пра-

16 ва, но и материальные условия для того, чтобы ими пользоваться. На огромной территории, на развалинах одного из крупнейших империалистических государств она создала государство трудящихся, ликвидировавшее эксплуатацию человека человеком. Революция показала практический выход из империалистической войны. Одним из первых законодательных актов новой революционной власти стал ленинский Декрет о мире, призвавший народы и правительства всех стран покончить с бессмысленным и преступным кровопролитием. Были провозглашены, а затем и реализованы на практике новые принципы международных отношений.

Революция указала всем, и прежде всего зависимым и угнетенным народам, единственно правильный путь решения национального вопроса.

Всемирно-исторические последствия Октября убедительно продемонстрировали всеобщий характер ленинской теории социалистической революции, величайшее значение ее опыта и уроков для всех народов. Революция стала мощным источником нового обогащения марксистско-ленинской теории. Огромное значение для международного пролетариата приобрели теория и практика социалистического строительства в СССР.

Победа социалистической революции в России подтвердила силу идей марксизма-ленинизма, правильность стратегии и тактики большевистской партии и тем самым облегчила трудящимся всех стран борьбу за демократию, социализм и мир.

Под непосредственным влиянием Октябрьской революции, в условиях резкого обострения противоречий капиталистической системы пришли в движение эксплуатируемые и угнетенные массы во всем мире. Через год после нее, в ноябре 1918 г., буржуазно-демократическая революция опрокинула абсолютистский кайзеровский режим в Германии. Революционная волна смела монархию Габсбургов в Австро-Венгрии. На развалинах этой империи возникли Австрийская, Венгерская и Чехословацкая республики. В Восточной Европе образовалось самостоятельное польское государство. Революционное движение охватило Сербию и другие южнославянские области, Болгарию и Румынию. По странам Западной Европы — Франции, Италии, Англии, Голландии, Дании и другим — прокатилась волна забастовок и массовых антиправительственных демонстраций и митингов. Буквально осуществилось предвидение Ф. Энгельса, пророчески писавшего еще в XIX в., что короны будут дюжинами валяться по мостовым ¹.

В обстановке мощного революционного подъема в ряде стран возникли коммунистические партии. В 1919 г. создается Коммунистический Интернационал, призванный ускорить создание революционных партий в других странах и тем самым дать рабочему движению решающее оружие для победы над капитализмом.

¹ См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 21, стр. 361.

17 Победа трудящихся России дала мощнейший толчок национально-освободительному движению. С возросшей силой на борьбу против колониального угнетения поднялись народы колониальных и зависимых стран.

Начало следующего периода в истории международного рабочего движения связано с разгромом фашистского блока в ходе второй мировой войны (1939—1945 гг.). Эта война стала самой крупной из всех, которые знала история человечества. Беспрецедентным было ее воздействие на все сферы общественной жизни. От исхода этой гигантской битвы зависело будущее всех народов и стран. Поэтому и победа над фашизмом имеет всемирно-историческое значение. Решающей силой, нанесшей поражение фашизму, а затем и японскому милитаризму, были Советская Армия, советский народ. Значение этого факта далеко вышло за пределы своего времени. На советско-германском фронте развернулось противоборство не только двух армий, но и двух антагонистических социальных систем: противоборство в корне противоположных экономических и политических принципов, несовместимых культур и идеологий. Поражение гитлеровской Германии, империалистической Японии и их союзников отвечало интересам всего прогрессивного человечества, интересам демократии и социализма.

Победа над фашизмом открыла путь целой серии победоносных народных революций. Они смели капиталистический строй еще в 11 странах Европы и Азии, а затем и на Кубе. И это стало вторым по значению событием в мировой истории после Октябрьской революции: социализм вышел за рамки одной страны и стал мировой системой. Подтвердилось пророчество В. И. Ленина о неминуемом новом, тяжелом поражении империализма в случае войны, которая неизбежно приведет «к расширению социализма» ¹.

Мощь и авторитет Советского Союза обеспечили решение труднейшей исторической задачи — не допустить, чтобы приход к власти рабочего класса, трудящихся сопровождался вооруженной интервенцией империализма и тяжелой гражданской войной, как это произошло в Советской России, когда она была одна. Опираясь на политическую помощь и поддержку верных и надежных друзей, было легче преодолевать трудности переходного периода от капитализма к социализму.

Позиции мирового капитализма существенно ослабли. В Европе он вышел из войны потрясенным до самых основ. Шаткость всех его устоев — от экономических до идеологических — представляла собой характерное явление в большинстве стран не только Восточной, но и Западной Европы. В ходе антифашистской борьбы в рядах Сопротивления, в котором принимали участие вместе с коммунистами социалистические и другие патриотические организации,

¹ См. В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 44, стр. 149; т. 36, стр. 397.

18 сложилось единство народных, демократических сил. Коммунистические партии проявили себя как самые самоотверженные, самые последовательные борцы против фашистских захватчиков и их пособников. Международное коммунистическое движение выступило как сплоченная и высокоидейная сила, несущая всем народам перспективу избавления от эксплуатации, национального и социального гнета, перспективу действительного мира и социализма. Трудящимся ряда капиталистических стран удалось в первые послевоенные годы добиться таких социально-политических завоеваний, которые они не могли получить за многие десятилетия предшествующих упорных классовых битв.

Сковывая и отвлекая на себя основные силы империализма, социалистическая система подорвала его способность удерживать в порабощении другие народы. Перед ними был противник, которого можно было уже принудить к отступлению. Поднялась мощная волна национально-освободительного движения в Азии, Африке, Латинской Америке. Началось крушение мировой колониальной системы. Этот процесс привел к появлению на карте мира более 80 новых, завоевавших независимость государств. Многие из них к настоящему времени существенно продвинулись по пути социальных преобразований. Родилась новая сила, обладающая в союзе с мировым социализмом огромным антиимпериалистическим потенциалом.

Сейчас в условиях, когда реальный социализм стал решающим фактором современной истории, мировое рабочее движение имеет все основания подвести итоги, к которым привели пути, избранные в свое время двумя основными направлениями, сложившимися в организованном рабочем движении, установить, кто прав в историческом споре между марксистами-ленинцами и социал-реформистами.

Что смогли противопоставить победам реального социализма его реформистские противники?

Социал-реформизм как идейное течение характеризуется обычно следующими чертами:

— отрицанием необходимости осуществления пролетарской революции для перехода от капитализма к социализму, признанием исключительно эволюционных форм общественного движения, что ведет на деле к примирению с капитализмом;

— преклонением перед буржуазной демократией и абсолютизацией парламентской деятельности;

— негативным отношением к идее исторической миссии рабочего класса как руководителя всех трудящихся в созидании социалистического общества, отрицанием марксистско-ленинского положения о диктатуре пролетариата как условия успеха в борьбе за социалистическое преобразование общества;

— подменой идеи классовой борьбы лозунгом классового сотрудничества, ставкой на коалицию с господствующими фракциями буржуазии, на реформы в рамках капиталистического строя;

19 — отходом от научного социализма и приверженностью к различным буржуазным экономическим, политическим и философским теориям;

— отрицанием интернационального значения ленинизма как нового этапа в развитии теории и практики пролетарской революции.

Содержание реформистской идеологии убедительно подтверждает марксистское положение о том, что сообразно существованию в капиталистическом обществе двух основных классов в нем вырабатывается двоякое сознание: буржуазное и социалистическое. Ослабление одного ведет к возвышению другого. Как говорил В. И. Ленин, «вопрос стоит только так: буржуазная или социалистическая идеология» ¹.

После краха II Интернационала главный водораздел между революционным и реформистским направлениями в рабочем движении стал проходить по линии отношения к социалистической революции, а после Октября 1917 г. и более конкретно — по линии отношения к Октябрьской социалистической революции. Ведущие социал-реформистские теоретики утверждали, что Россия, будучи экономически отсталой страной, не созрела для социалистической революции. После того как революция произошла, они активно выступали против нее, непрестанно предрекали ей крах, злорадствуя по поводу трудностей становления нового общества.

Отвергнув все мрачные пророчества, большевистская партия, рабочий класс России, возглавляемые В. И. Лениным, практически взялись за дело строительства социализма. Преодолевая неблагоприятные условия, в которых оно происходило (низкий уровень развития народного хозяйства, разрушительные последствия многолетней империалистической и гражданской войн, враждебное капиталистическое окружение), творчески изыскивая формы и методы решения созидательных задач революции, они на деле показали пример решения «извечных» вопросов перехода к социализму, которые были и остаются камнем преткновения для реформизма. Под руководством КПСС за короткие исторические сроки было построено социалистическое общество.

В ряде капиталистических стран социал-демократические, реформистские партии подолгу, иногда десятилетиями, находились у власти. За это время рабочий класс упорной борьбой вынудил буржуазию пойти на определенные уступки. Важнейшую роль в этом сыграли достижения реального социализма, показавшего пример действительного решения социальных и политических проблем современности.

Определенное улучшение условий жизни рабочего класса в развитых капиталистических странах реформисты обычно ставят себе в заслугу. Но даже они не в силах отрицать, что в принципиальных

¹ В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 6, стр. 39.

20 вопросах преобразования общества ничего не было достигнуто. Выступив против революционного крыла рабочего движения, они много раз и много десятилетий обещали осуществить социализм без потрясений и без трудностей, без классовой борьбы. Эти обещания не выполнены. В конечном итоге ни в одной из стран реформистские партии не смогли «заменить» капитализм социализмом. В большинстве случаев они и не очень старались.

Монополистический капитал сохраняет свои позиции при правительствах, сформированных социал-демократами. В некоторых странах возникали коалиционные правительства с участием социал-демократов и представителей буржуазных партий. Конечно, создание таких правительств предпочтительнее, чем установление реакционных, тем более откровенно фашистских режимов. Но при этом деятельность реформистов не выходит за рамки буржуазного общества. Повсюду они связаны по рукам и ногам реально господствующей буржуазией.

Выступая против революционного пути развития рабочего движения, реформистские теоретики обвиняли и обвиняют марксистов-ленинцев в отказе от демократии, в пренебрежении к ней. Они противопоставляют марксистско-ленинскому учению о диктатуре пролетариата некую неклассовую демократию. Но история рассудила и этот спор в пользу пролетарских революционеров.

Одно из свойств империализма, отмечал В. И. Ленин, — это «политическая реакция по всей линии...»¹. Сохранение капиталистических отношений означает, следовательно, постоянную угрозу применения наиболее реакционными фракциями правящей буржуазии кровавых, террористических форм подавления. Единственным эффективным фактором сдерживания этой угрозы является противодействие со стороны народных масс, и прежде всего рабочего класса. Сохраняя основы монополистического капитализма, реформисты тем самым способствуют и сохранению такой угрозы. Игнорируя ее, слепо уповая на парламентские «правила игры», сопротивляясь осуществлению единства действий рабочего класса, реформистские партии ослабляли его перед лицом наступления правых сил. Так было, например, в Германии в период после первой мировой войны, где после неоднократного пребывания социал-демократии у власти (в общей сложности более 10 лет) началось быстрое скольжение политической обстановки вправо, завершившееся приходом к власти фашистской партии. Это стало возможным, не в последнюю очередь, из-за близорукой позиции лидеров тогдашней германской социал-демократии, которые, сконцентрировав свои усилия на борьбе с коммунистической партией, не хотели видеть действительной, смертельной опасности справа. В конечном итоге все это обернулось величайшей трагедией для немецкого рабочего класса, всех трудящих-

¹ В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 30, стр. 164.

21 ся и нанесло тяжелый урон не только коммунистическому, но и социал-демократическому движению. Приход к власти фашистов в Германии привел к второй мировой войне, в которой погибли десятки миллионов людей.

Что же показала практика диктатуры пролетариата?

В СССР она стала орудием построения социалистического общества. В стране восторжествовала подлинно социалистическая демократия — демократия для большинства. В Советском Союзе и в других социалистических странах вырваны корни социального и политического неравенства: уничтожена эксплуатация человека человеком, средства производства перешли в руки всего общества. Развитие демократии в Советском Союзе привело к тому, что «государство, которое возникло как государство диктатуры пролетариата, превратилось на новом, современном этапе в общенародное государство, в орган выражения интересов и воли всего народа» ¹.

Лишь благодаря тому что в мире существовала страна социализма, европейским народам удалось избавиться от ига фашистских оккупантов, повального ограбления и физического уничтожения. Иными словами, именно утверждение принципа диктатуры пролетариата спасло свободы и завоевания трудящихся в мировом масштабе. И в этом вопросе историческая правота оказалась на стороне коммунистов.

Международному рабочему движению приходилось не раз иметь дело и с различными левооппортунистическими течениями.

Внешняя радикальность и «революционность» позиций, которые отстаивали и отстаивают «левые» оппортунисты, являются отражением растерянности и дезориентации многочисленных промежуточных социальных групп капиталистического общества, крайне недовольных условиями своего существования, но не готовых к восприятию идеалов и принципов пролетарского, научного социализма.

Отличительными чертами «левого» оппортунизма всегда были:

— склонность к внешне эффектным лозунгам при полном неприятии повседневной работы по подготовке революционных преобразований;

— авантюризм, основанный на нежелании считаться с объективной ситуацией: степенью созревания революционного кризиса, расстановкой политических сил, настроениями и уровнем готовности к решительным действиям широких масс трудящегося населения;

— социальная ориентация на мелкобуржуазные слои и люмпен-пролетариат;

— враждебное или нигилистическое отношение к основной, политически активной, обладающей опытом экономической и социальной борьбы массе рабочего класса;

¹ «Программа Коммунистической партии Советского Союза». М., 1972, стр. 101.

22 — стремление противопоставить друг другу работников умственного и физического труда, апеллируя то к рабочим против интеллигенции, то к интеллигенции против рабочих.

Подобно реформизму, «левый оппортунизм» не просто бесплоден, но и очень вреден для рабочего класса и его движения. Все попытки так называемых ультралевых реализовать свои идеи на практике оканчивались провалом. Обычно их действия использовались реакцией как предлог для массовых кровавых репрессий против рабочего класса, его организаций и всех демократических сил. Авантюры такого рода не раз отбрасывали революционное движение назад.

Как следует из истории рабочего движения, между правым и «левым» оппортунизмом существует глубокая связь. Левацкий уклон неоднократно возникал в рабочем движении как реакция на оппортунистические «грехи» правых лидеров социал-демократии. И наоборот, левацкие шараханья в конечном счете всегда питали правооппортунистические взгляды, социал-реформистские настроения, отталкивали своим безрассудством и авантюризмом часть рабочих.

Но дело не только в этом. Хотя в идейно-теоретической области грань между правооппортунистическими и левацкими концепциями прослеживается достаточно отчетливо, в сфере практической политики известно немало случаев прямой взаимосвязи обеих идейных концепций. Наиболее типичной совместной платформой для них являются антикоммунизм и антисоветизм. На этой платформе вырастают концепции-гибриды, которые в одинаковой степени могут быть отнесены как к правой, так и к «левой» разновидности оппортунизма.

Через всю историю международного рабочего движения прослеживается несколько чрезвычайно важных сквозных проблем, выдвигаемых самим ходом реальной истории рабочего движения.

Одной из них, чрезвычайно существенной для понимания всемирно-исторической роли пролетариата, являются характер и направление его развития.

Уже первые марксистские теоретические документы, и прежде всего «Манифест Коммунистической партии», содержат важнейшие положения о развитии пролетариата. Там намечены и главные черты развития пролетариата как основной, восходящей социальной силы в капиталистическом обществе.

Прежде всего идет численное увеличение пролетариата. Из незначительной части общества он превращается во все более массовый класс. В итоге, как это показывает пример наиболее развитых стран, пролетариат объединяет большинство самодеятельного населения.

По мере количественного развития пролетариата происходят сдвиги в его внутренней структуре. При этом постоянно увеличивается значение фабрично-заводского ядра рабочего класса, которое

23 непосредственно связано с наиболее развитыми, современными производительными силами, требующими все большей доли умственного труда.

Количественные и качественные изменения сопровождаются организационным развитием. Истории политических партий рабочего класса, профсоюзов, кооперативов и т. д. представляют собой элементы истории международного рабочего движения.

Особо важную проблему составляет вопрос об авангардной роли коммунистических партий и мирового коммунистического движения в рабочем движении отдельных стран и в международном рабочем движении в целом. Коммунистические партии — наиболее динамичная, целеустремленная, вооруженная научной теорией ведущая часть движения. «Партия,— подчеркивал В. И. Ленин,— сознательный, передовой слой класса, его авангард. Сила этого авангарда раз в 10, в 100 раз и более велика, чем его численность»¹. Он считал самым трудным, но и самым важным делом — «...добиться того, чтобы партия стала авангардом революционного пролетариата, не отходя от масс, а все более и более сближаясь с ними, поднимая их к революционному сознанию и революционной борьбе...»². С момента возникновения компартий изучение истории рабочего движения невозможно без самого тщательного и всестороннего анализа места и роли в нем коммунистов.

Важная проблема, прослеживаемая на протяжении всей истории международного рабочего движения, связана с выявлением соотношения интернационального и национального в классовой борьбе пролетариата. Интернационализм возник из общности положения рабочего класса в различных странах при капитализме; он отражает цели классовой борьбы и всеобщий характер закономерностей мирового революционного процесса. В то же время особенности классовой борьбы в отдельных странах уходят своими корнями в национальную почву, обусловлены традициями данной страны, своеобразием ее исторического прошлого, чертами национальной культуры и национального характера. Правильный учет реально существующей взаимосвязи интернационального и национального всегда был предпосылкой силы пролетариата и успеха его борьбы.

Международная солидарность охватывает все отряды рабочего класса. Однако на протяжении истории положение пролетариата, уровень его организации, политические и идеологические формы рабочего движения и его фактическая роль были неодинаковы в разных странах и группах стран. Это, конечно, влияет и на формы практической реализации принципов пролетарского интернационализма. Однако, несмотря на существующие и отчасти усиливающиеся различия, берет верх тенденция к усилению взаимозависимости и взаи-

¹ В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 24, стр. 34.

² В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 44, стр. 420—421.

24 модействия рабочих в интернациональном плане. Растущая интернационализация производства, обмена и капитала (специфическим выражением которой в условиях капитализма являются «Общий рынок» и наднациональные монополии) делает крайне необходимой защиту интересов наемного труда в масштабах, выходящих за рамки отдельных стран. Потребность в таком единстве действий на классовой основе становится все более настоятельной и осязаемой, а сознание такой необходимости — все более распространенным и проникает даже в реформистские круги рабочего движения. Вовлечение все более широких масс капиталистических стран в борьбу против агрессии, милитаризации, неоколониализма, расизма, неофашистской реакции, монополистической интеграции и наднациональных монополий дает новые импульсы практическому развитию пролетарского интернационализма, открывает возможности дальнейшего повышения международной роли рабочего класса.

При изучении истории рабочего движения встает проблема связи между эмансипацией самого рабочего класса, с одной стороны, и его включением в общегражданское развитие в качестве ведущей общественной силы, в качестве класса-гегемона — с другой. На разных этапах развития рабочего класса и рабочего движения отдельные стороны этого процесса приобретают различное значение. Если в момент возникновения международных рабочих организаций первостепенную роль в становлении пролетариата как главного двигателя общественного прогресса играло его социальное, политическое и идеологическое высвобождение или, как говорил В. И. Ленин, выделение из общедемократической массы, то впоследствии на передний план встала задача сближения с широкими слоями непролетарского населения, реальной гегемонии пролетариата при решении коренных социальных, национальных и общечеловеческих вопросов.

В экономических и политических требованиях рабочего класса отражены интересы народных масс в целом. Совершенно очевидно также, что только при его определяющем участии (и прежде всего при участии государственно организованного рабочего класса социалистических стран) возможно ныне решение таких коренных проблем человечества, как предотвращение мировой термоядерной войны, уничтожение эксплуатации во всех ее формах, порождаемой ею нищеты, ликвидация массового голода и болезней, а также эффективные меры по защите окружающей среды, рациональному использованию ресурсов планеты и т. п.

«Революции — локомотивы истории», — говорил К. Маркс. Поэтому стержневым вопросом истории международного рабочего движения является проблема революции. Она имеет и большое практическое значение. Известно, какую огромную роль в победе Октября сыграло то, что В. И. Ленин, большевики глубоко

25 изучили исторический опыт всех сколько-нибудь значительных революций прошлого, досконально знали и учитывали все обобщения, оценки и выводы, которые сделали из этого опыта основоположники научного коммунизма — К. Маркс и Ф. Энгельс.

Историческое творчество рабочего класса, опыт международного рабочего движения дали материал, послуживший основой для выработки ленинской теории социалистической революции, правильность которой неоднократно подтверждалась и подтверждается практикой революционной борьбы, историческими победами социализма.

В современных условиях всемирного перехода от капитализма к социализму заслуживает внимания проблема переходных форм. Вопрос о переходных стадиях и переходных мерах на пути к социализму был поставлен уже К. Марксом. Он допускал «переходное состояние общества», при котором, «с одной стороны, нынешняя экономическая основа общества еще не преобразована, а с другой стороны, рабочие массы накопили достаточно сил, чтобы заставить принять переходные мероприятия, рассчитанные на то, чтобы осуществить в конечном счете радикальное переустройство общества»¹.

Глубоко разработана эта проблема В. И. Лениным. Он дал всесторонний анализ вопроса о перерастании демократической революции в социалистическую, о переходных к социализму экономических и политических формах, выдвинул идею революционно-демократического государства.

Опираясь на идеи основоположников марксизма-ленинизма, коммунистические партии разрабатывают программы глубоких демократических преобразований с учетом специфики своей страны и нынешнего этапа мирового развития в целом. Как подчеркнуто в Документе международного Совещания коммунистических и рабочих партий 1969 г., каждая партия полностью самостоятельно разрабатывает свою политику, определяет направления, формы и методы борьбы, выбирает тот или иной путь к социализму в своей стране, формы и методы его строительства².

Выдвигаемые ныне компартиями задачи глубоких демократических преобразований экономической структуры общества, идеи создания государства демократического союза, правительства блока левых сил, антимонополистической демократии — эти и другие программные положения призваны сыграть роль промежуточных рубежей и переходных форм при наличии высокой степени зрелости внутренних социально-экономических и международных предпосылок борьбы за социализм.

Составной частью марксистско-ленинского учения о социалистической революции является исключительно важная, как с политической, так и с идеологической точки зрения, проблема соотно-

¹ К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 16, стр. 384—385.

² См. «Международное Совещание коммунистических и рабочих партий. Москва, 1969», стр. 41.

26 шения революции и реформ. История международного рабочего движения дает очень богатый материал и в этой области.

В. И. Ленин определял такое соотношение следующим образом: «Понятие реформы, несомненно, противоположно понятию революции; забвение этой противоположности, забвение той грани, которая разделяет оба понятия, постоянно приводит к самым серьезным ошибкам во всех исторических рассуждениях. Но эта противоположность не абсолютна, эта грань не мертвая, а живая, подвижная грань, которую надо уметь определить в каждом отдельном конкретном случае» ¹.

Революция означает ликвидацию данного общественно-экономического строя, переход к новому качеству. Реформа — это преобразование в рамках существующего строя, однако реформа может выступать и как побочный продукт революционной борьбы, не завершившейся окончательной победой. С другой стороны, реформы могут привести к завоеванию определенных позиций рабочим движением, к улучшению положения рабочего класса и других трудящихся, к расширению демократических прав и свобод. При определенных условиях реформы могут играть роль важного фактора подготовки революции, мобилизации сил рабочего класса, трудящихся для решающего продвижения вперед. Все зависит от того, какому классу удается использовать в своих интересах реформы.

Вокруг коренных проблем, связанных с становлением и возвышением рабочего класса и международного рабочего движения, идет острая идейная борьба, составляющая основной стержень длительного идеологического развития.

Разумеется, время постоянно вносит коррективы в содержание и формы идеологической борьбы. Одни идейные направления и конкретные теории, занимавшие некогда умы современников, давно забыты и представляют интерес только для специалистов по истории общественно-политической мысли. Другие модифицировались, приспосабливались к новым условиям. Однако основной классовый смысл борьбы остался неизменным. Она в преображенном виде отражает экономические, социальные и политические противоречия антагонистического, капиталистического общества, а в международном плане — борьбу двух систем — капиталистической и социалистической.

При этом можно выделить три основных направления борьбы.

Первое направление — это идейная борьба за цели и идеалы. К. Маркс и Ф. Энгельс, создав научный социализм, подвели реальную базу под представления об идеальном общественном устройстве, носившие ранее утопический характер. Для марксистско-ленинского мировоззрения с самого начала характерно стремление

¹ В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 20, стр. 167.

27 к социальной и политической организации общества, основанной на ликвидации любых видов эксплуатации и угнетения человека человеком, любых форм социального неравенства.

Общественному идеалу марксизма-ленинизма реакционные силы противопоставляют в качестве эталона социальное устройство, в основу которого положена идея извечного и неустранимого якобы неравенства между людьми — экономического, социального, политического, культурного, расового, национального и т. д.

Во времена К. Маркса и Ф. Энгельса в роли защитников подобных идей выступали по преимуществу феодальные идеологи. Впоследствии, с потерей буржуазией прогрессивных общественных функций, на эту платформу становилась все большая часть апологетов капиталистической системы. Ею руководствовались проповедники шовинизма, расизма, апологеты колониальных захватов, порабощения других народов. В XX в. эти идеи нашли наиболее крайнее выражение в идеологии фашизма. Разгром фашизма «оставил глубокий след в жизни многих народов, изменил лицо мира»¹. Но даже и теперь такого рода идеи составляют немаловажную часть идеологического арсенала империализма. Они отражают страх современной буржуазии перед назревающими преобразованиями, а иногда отчаяние мелкой буржуазии, основы существования которой подрываются быстрым развитием государственно-монополистического капитализма.

Борьба против любых подобных взглядов была и остается неотъемлемой составной частью революционного рабочего движения и его коммунистического авангарда.

Второе направление образует идейная борьба вокруг вопроса о ведущей социальной силе общественного развития. К. Маркс, Ф. Энгельс и В. И. Ленин обосновали и развили учение о всемирно-исторической миссии рабочего класса. Именно рабочий класс благодаря своему месту в общественном производстве и в обществе в целом в состоянии, объединив вокруг себя массы трудящегося населения, добиться коренной, революционной ликвидации общественно-экономической системы, основанной на неравенстве и эксплуатации.

Этому учению на протяжении более ста лет противопоставляются схемы, в соответствии с которыми в качестве ведущей силы общественного развития «предлагаются» любые иные социальные группы. Наиболее примитивные апологеты капиталистической системы до сих пор защищают тезис о прогрессивной сущности буржуазии как «производительного» и «организующего» класса. При этом сознательно игнорируется то обстоятельство, что современное буржуазное общество в еще большей степени, чем когда-либо, «походит на волшебника, который не в состоянии более справиться с подземными сила-

¹ Л. И. Брежнев. Великий подвиг советского народа.— «Тридцатилетие Победы советского народа в Великой Отечественной войне. Документы и материалы». М., 1975, стр. 17.

28 ми, вызванными его заклинаниями», что «буржуазные отношения стали слишком узкими, чтобы вместить созданное ими богатство» ¹. Более изощренные буржуазные идеологи «выдвигают» на роль ведущей общественной силы технически образованную бюрократию, менеджеров и т. д.

Большое распространение получили в наше время буржуазные и реформистско-ревизионистские теории о возрастающей роли так называемого среднего класса. В этом случае социальные критерии классового деления попросту подменяются технологическими. Главным признаком социального деления общества объявляется «характер труда». На этой основе к реально существующим средним слоям города и деревни приплюсовываются значительная часть рабочего класса, занятого вне крупной машинной промышленности, а также массовые, быстро растущие категории рабочих, наиболее тесно связанные с процессами, характерными для научно-технической революции. Весь этот конгломерат социальных групп провозглашается неким особым «новым» классом.

Защита марксистско-ленинского учения о всемирно-исторической миссии рабочего класса предполагает самую бескомпромиссную борьбу против подобных концепций, которые представляют собой одну из форм идеологического оправдания капиталистической системы.

Третье направление составляет идейная борьба вокруг путей и методов осуществления революции и вообще общественных преобразований. Как явствует из опыта истории, выдвижение неправильных, неэффективных методов сплошь и рядом носит классовый характер и является средством предотвращения или торможения реальных преобразований. Исторически доказанная несостоятельность реформизма и «левого» оппортунизма не означает, что их опасность изжита и политически, что ослабла актуальность борьбы с ними. Различия в положении отдельных отрядов пролетариата, в уровне их развития, в соотношении идейных влияний и т. п. образуют объективную основу для существования в рабочем движении различных течений, отражающих как прошлое, так и настоящее рабочего класса.

Этим определяется и двуединая роль политического авангарда пролетариата, марксистско-ленинских партий. Она состоит в том, чтобы всемерно способствовать идеологическому освобождению всех отрядов рабочего класса от чуждых ему влияний и в то же время, преодолевая идейно-политические и организационные разногласия и расхождения, сплачивать весь рабочий класс на практическую борьбу за свои права и общественный прогресс.

Изучение исторического опыта международного рабочего движения приобретает особо актуальный характер сейчас, когда перед

¹ К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 4, стр. 429, 430.

29 мировым рабочим классом, всеми революционными силами открываются новые возможности и перспективы.

В последние годы для ситуации в мире характерны два взаимопереплетающихся процесса. Это, с одной стороны, консолидация сил социализма, социалистического содружества государств, которую не в силах поколебать подрывные действия маоистского руководства КНР. Реальным социализмом одержаны крупные социально-экономические успехи всемирно-исторического значения. Сегодня социализм предстает как передовая цивилизация, открывающая безграничные перспективы движения вперед. Это, с другой стороны, нарастание борьбы рабочего класса стран капитала и других форм освободительного движения во всей несоциалистической части мира. Стимулируя и поддерживая друг друга, сливаясь часто в единый поток, оба эти процесса привели к существенным сдвигам на международной арене в пользу мира, национальной независимости, демократии и социализма, в интересах народных масс.

Новые возможности и перспективы коренных общественных преобразований связаны и с изменившейся международной обстановкой. В упорной и еще продолжающейся борьбе с силами милитаризма и реакции произошел поворот от «холодной войны» к разрядке международной напряженности, к отношениям, основанным на принципе мирного сосуществования государств с различным социальным строем. Важнейшим этапом на этом пути стало успешное завершение Совещания по безопасности и сотрудничеству в Европе. И по своим истокам, и по своему существу, и по своим последствиям разрядка напряженности — не только международно-политическое, но и социально-политическое явление, способствующее развитию общественных отношений.

Зрелость объективных факторов с особой остротой выдвигает вопрос о субъективных предпосылках их реализации: масштабах и степени формирования революционного, пролетарского сознания, силе и влиянии политического авангарда, его подготовленности как руководящей силы рабочего движения, всех трудящихся масс.

За последние десятилетия в этой области также произошли заметные сдвиги. Сказались и многолетняя деятельность в рабочем движении марксистско-ленинских партий, последовательно отстаивающих классовые интересы трудящихся, и огромная школа классовой борьбы против гнета капиталистических монополий, которую прошли за это время профсоюзы при активном участии коммунистов, и практический опыт экономических и политических битв, накопленный рабочим классом в ходе забастовок, демонстраций, выборных кампаний, и тот факт, что ограниченность и бесперспективность реформистской политики становятся все более явными.

Перед лицом новых задач и новых возможностей коммунистический авангард рабочего класса уделяет особое внимание дальнейшему совершенствованию своего идейно-теоретического арсенала:

30 — стремится последовательно руководствоваться теорией научного коммунизма, в которой обобщены основные закономерности общественного развития;

— добивается проведения революционного курса с учетом особенностей данного этапа развития данной страны;

— овладевает тактическим искусством, всеми формами и средствами классовой борьбы, готовностью к быстрой смене этих форм и средств, к перегруппировке сил в зависимости от изменения обстановки;

— стремится обучать массы политике на их собственном опыте, убеждать их на практике в необходимости коренных преобразований, способных покончить с господством монополистического капитала и эксплуататорской системой;

— стремится своевременно формулировать лозунги, сплачивая вокруг них все отряды рабочего класса, других трудящихся;

— интернационалистский подход к внутренним и международным проблемам своей страны позволяет воспитывать массы в интернациональном духе, усиливать чувства пролетарской солидарности;

— коммунисты выступают знаменосцами мира, самыми последовательными борцами против военной опасности и гонки вооружений.

Первостепенное значение на нынешнем этапе борьбы за мир, демократию и социальный прогресс, которую ведет сейчас рабочее движение, имеет объединение всех социальных и политических сил, противостоящих империалистической реакции, военной угрозе, социальному и национальному угнетению. На протяжении многих десятилетий революционное направление в рабочем движении настойчиво и последовательно стремится к такому объединению на базе единства действий рабочего класса. Идея единства антиимпериалистических демократических сил, единого рабочего фронта была всесторонне обоснована в 30-е годы VII конгрессом Коммунистического Интернационала. Она легла в основу практических программ Народного антифашистского фронта, сыгравшего важную роль в борьбе народов ряда стран против реакции и фашизма в предвоенные годы. Идея единства действий рабочего класса и всех демократических сил практически реализовалась в ходе второй мировой войны в рядах антифашистского Сопротивления. Организационное объединение сил рабочего класса явилось важнейшим фактором победы народно-демократических и социалистических революций в странах Центральной и Юго-Восточной Европы после разгрома фашизма.

Достижение единства рядов рабочего класса в капиталистических странах, а также в интернациональном плане в большой степени зависит от взаимоотношений между коммунистами и социал-демократами. Добиваясь единства действий с социал-демократами в борьбе за мир, демократию и социальный прогресс, коммунисты исходят из того, что речь идет о сотрудничестве партий, руководствующихся различными идеологиями и политическими установками,

31 располагающих своими традициями и приемами борьбы и т. д. Принципиальная линия коммунистов на сотрудничество и единство действий с социал-демократическими партиями не снимает проблему борьбы с правооппортунистической идеологией и политикой классового соглашательства.

Преодолевая сопротивление монополистической буржуазии и части правых лидеров социал-демократии, коммунистические партии добились в последние годы позитивного сдвига в налаживании сотрудничества и единства действий с социал-демократическими партиями. Это нашло отражение в совместно выраженной солидарности с народом Вьетнама, в широких кампаниях поддержки демократов Чили, в ряде крупных акций в пользу превращения Европы в континент мира, безопасности и сотрудничества и т. п. Осязаемые успехи приносили борьбе рабочего класса совместные выступления коммунистов и социалистов Франции, Италии, Японии, Финляндии, Португалии и других капиталистических стран. Унитарные процессы развиваются в международном и большинстве национальных профсоюзных движений.

Коммунисты, опираясь на научную основу борьбы за единство рабочего класса — марксистско-ленинскую теорию, постоянно учитывают изменения в объективных и субъективных условиях классовой борьбы, в соответствии с этим развивают и обогащают платформу единства действий рабочего класса, диалектически сочетая ее с критикой теории и практики правого и «левого» оппортунизма.

Исторические обстоятельства складываются сейчас таким образом, что в самых различных несоциалистических странах существует реальная возможность объединения вокруг рабочего класса широкой коалиции, способной сплотить большинство нации.

Значительный вклад в развитие единства рабочего движения, в установление плодотворных контактов между коммунистами и социал-демократами вносит Коммунистическая партия Советского Союза.

* * *

История международного рабочего движения — это история суровой борьбы и напряженных поисков путей к новому социалистическому обществу, борьбы, полной героизма и немалых жертв. В этой борьбе были свои подъемы и спады, победы и поражения. Не все моменты этой истории исследованы в одинаковой степени. Главное, однако, ясно. Достигнутый к настоящему времени экономический, социальный и духовный прогресс человечества неразрывно связан со становлением, возвышением и ростом рабочего класса и порожденного им массового движения. Борьба рабочего класса была и остается поныне основной пружиной как частичных, так и коренных социальных преобразований, а, значит, и продвижения человечества вперед, к но-

32 вому, социалистическому обществу. Эта борьба тем успешнее, чем крепче и организованнее, влиятельнее и идейно целеустремленнее политический авангард рабочего класса — марксистско-ленинские партии, чем сплоченнее они в международном масштабе.

Подобный вывод тем более важен, что марксизм, как подчеркивал В. И. Ленин, ставит вопросы «не в смысле одного только объяснения прошлого, но и в смысле безбоязненного предвидения будущего и смелой практической деятельности, направленной к его осуществлению...»¹.

Каждый успех, каждая победа рабочего класса «приближают тот час, когда все человечество разорвет социальные и нравственные путы прошлого и войдет в новый мир — мир коммунизма»².

Исторический путь, пройденный международным рабочим движением, и его великие завоевания — ценнейший залог той роли, которую еще предстоит сыграть в будущем международному рабочему движению.

¹ В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 26, стр. 75.

² Л. И. Брежнев. Ленинским курсом. Речи и статьи, т. 2. М., 1970, стр. 604.

33 34

ВОЗНИКНОВЕНИЕ ПРОЛЕТАРИАТА И ЕГО СТАНОВЛЕНИЕ КАК РЕВОЛЮЦИОННОГО КЛАССА​

35

Часть I. НА ПУТИ К ПРЕВРАЩЕНИЮ В САМОСТОЯТЕЛЬНУЮ ОБЩЕСТВЕННУЮ СИЛУ​

36

Глава первая. ПРОИСХОЖДЕНИЕ ПРОЛЕТАРИАТА. НАЧАЛЬНАЯ СТАДИЯ ЕГО РАЗВИТИЯ И БОРЬБЫ РАБОЧИХ​

Экономическая система буржуазного общества сложилась исторически на базе ручной техники, доставшейся ей от феодального хозяйства, и первоначально утвердилась как мануфактурная. Именно в этот период создается капиталистическое производство с его новой формой эксплуатации и появляются массы порабощенных ею тружеников.

Исследование объективных предпосылок формирования класса наемных рабочих и структуры пролетариата в рождающемся буржуазном обществе затрагивает, однако, лишь часть проблемы. Другую составляет вопрос о корнях, сущности и направлениях исторической инициативы, активности, самодеятельности пролетариата со времени зарождения капиталистических отношений. Борьба рабочих эпохи мануфактуры открывает первый этап истории пролетарских битв. Анализируя антагонизм буржуазной формации, Маркс поставил на историко-материалистическую почву понимание импульса борьбы пролетариата. Рассматривая исторически возникновение противоположности труда и капитала, Маркс акцентировал внимание на том, что именно рабочий в механизме капиталистического производства выступает носителем прогресса. «Рабочий здесь с самого начала стоит выше, чем капиталист»,— констатирует Маркс, и что особенно важно — «рабочий в качестве его (капиталистического производства.— Авт.) жертвы с самого начала восстает против него и воспринимает его как процесс порабощения» ¹.

Выявление того, как именно «восстает» рабочий против капиталистического гнета «с самого начала» буржуазного строя, включается естественным компонентом в изучение процесса формирования пролетариата, класса, который в будущем становится ведущей силой общественного прогресса.

История отдельных стран и регионов в различные хронологические периоды позволяет рельефно представить во всемирно-историческом масштабе закономерности происхождения, раннего развития, а также условий, форм начальной борьбы складывающегося пролетариата, не затушевывая при этом, а, напротив, подчеркивая особые для каждого общества, государства специфические черты процесса. В полной мере смысл проблемы раскрывается при сопоставлении ее позитивного решения в свете единственно научной, марксистско-ленинской теории с освещением той же проблемы приверженцами буржуазной исторической концепции. Последние при

¹ Архив Маркса и Энгельса, т. II(VII), стр. 35.

37 рассмотрении генезиса капитализма и всех свойственных ему явлений, в том числе и рождения пролетариата, исходят из стремления реабилитировать пути становления капиталистической формации. «Новорожденный капитал источает кровь и грязь из всех своих пор, с головы до пят»¹ — это обвинение, брошенное К. Марксом буржуазии и ее интеллектуальной элите еще в XIX в., вплоть до наших дней вызывает с их стороны перманентную — то скрытую, то открытую — полемику с марксистско-ленинской интерпретацией одной из узловых проблем всемирной истории. Эта полемика преследует недвусмысленную цель — обелить методы упрочения буржуазного строя, обрекавшие огромные массы трудового населения на бедствия и страдания, оправдать и «улучшить» капитализм, в частности, посредством «исправления» его ранней истории.

ВОЗНИКНОВЕНИЕ СИСТЕМЫ НАЕМНОГО ТРУДА​

Наемный труд знали все антагонистические формации, но лишь в последней из них его эксплуатация лежит в основании общества. «Без наемного труда,— подчеркивал Маркс,— нет производства прибавочной стоимости... без производства прибавочной стоимости нет капиталистического производства, следовательно нет капитала и нет капиталиста!»². Однако при анализе исторической действительности нелегко провести линию, которая отделяет наемный труд эпохи феодализма от капиталистического наемного труда. Между тем, только определив начало существования наемного труда в системе капиталистических отношений, выявив критерии исторического генезиса капитализма, можно ответить на принципиальный вопрос: когда появляется капиталистически эксплуатируемый работник и начинается формирование пролетариата. О сложности конкретной разработки этих вопросов свидетельствуют многочисленные дискуссии среди советских и зарубежных историков.

Буржуазный порядок, покоящийся на эксплуатации капиталом труда наемных рабочих, рождался на почве разлагавшегося феодализма. В лоне уже расшатанного, но еще господствовавшего средневекового строя возник наемный труд, непосредственно предшествовавший тому, который впоследствии составил органический компонент нового, капиталистического уклада. Появление зачатков капиталистических отношений в Западной Европе приходится на XIV—XV вв. Хотя наемный труд применялся и на других стадиях феодализма, тем не менее как раз в указанные столетия, на склоне докапиталистического развития, он впервые становится непременной субстанцией только что оформлявшихся то там, то здесь, непрочных и несистематических зародышевых капиталистических отношений. Они

¹ К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 23, стр. 770.

² Архив Маркса и Энгельса, т. II(VII), стр. 63.

38 складывались в отдельных местностях и существовали еще целиком в феодальном окружении, т. е. «наряду с прежними способами производства, но постепенно всюду их подрывая...» ¹.

Италия первой дала примеры зарождения эмбриональных капиталистических отношений в городах Флоренции, Сиене, Лукке, Болонье и др. И не случайно именно здесь: «городской труд средневековья образует уже большой шаг вперед и является подготовительной школой для капиталистического способа производства, для непрерывности и постоянства труда» ², — писал Маркс. Анализ трансформации ремесла итальянских городов позволил Марксу заключить, что в этой стране «капиталистическое производство развилось раньше всего» ³. Первичные капиталистические формы спорадически встречались в то время и в некоторых испанских городах, таких, например, как Барселона, и в Нидерландах.

Известны отдельные случаи возникновения ремесленных заведений на раннекапиталистической основе также и в Англии. Суконщики Спринги из нового тогда промышленного центра Левэнхэма именно в XIV в. положили начало сукнодельческому предприятию, базировавшемуся на применении наемного труда. От того времени дошли имена и некоторых других хозяев, которые эксплуатировали наемных рабочих: Эбрэхэм-оловянщик, суконщики Томас Пейкок, Джон Тейм, Томас Блэнкет. Предприятия на раннекапиталистических принципах создавались также в английском судостроении, в строительном деле и прочих отраслях.

В конце XV в. во Франции в лионских мастерских, в том числе в некоторых типографиях, трудились по 17—20 наемных работников. Даже в экономически отсталой Австрийской монархии в XV в. стали развиваться раннекапиталистические отношения в горной промышленности Тироля, Каринтии, Крайны. Эти же процессы были свойственны и собственно германским областям.

«Островки» капиталистических отношений в европейских странах всячески выделяются, и значение их преувеличивается теми историками на Западе, которые выдвигают концепцию «кризиса феодализма» в XIV—XV вв. и к этому же времени относят созревание капитализма — концепцию, получившую особое распространение в 50-х годах нашего века. Фактический материал, введенный в научный оборот в последние десятилетия главным образом исследователями-марксистами, убедительно опровергает эту теорию. Он показывает, что «кризис феодализма» и становление капиталистического строя нельзя усмотреть даже в экономически развитых обществах Западной Европы XIV—XV вв. Наемный труд, действительно встречавшийся тогда, еще не превратился в систему. Наемные рабочие

¹ См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 46, ч. I, стр. 502.

³ К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 23, стр. 728; см. также т. 46, ч. I, стр. 503.

39 составляли лишь ничтожную часть населения, а, главное, их положение, писал Маркс, «находило себе сильную опору в самостоятельном крестьянском хозяйстве в деревне и цеховой организации в городах. Как в деревне, так и в городе хозяева и рабочие стояли социально близко друг к другу»¹. Это значит, что феодальные отношения, пусть и расшатанные, но все еще сравнительно крепкие, не позволяли купле-продаже наемной рабочей силы приобрести специфически капиталистический характер. Этот акт носил своеобразные черты вследствие сохранения прав держания земли, ограниченного «сословного» характера капитала в городах и т. д. Даже к общему строю экономических отношений Англии XV в. Маркс относил категорическое утверждение, что они «исключали возможность капиталистического богатства»², т. е. систематического и широкого применения труда наемных рабочих.

Начало капиталистической эры положил XVI век. Именно с этого времени в Европе, на родине капитализма, идет длительный процесс стабилизации, а затем победы капиталистического уклада и утверждения мануфактурного капитализма. В одних странах большого региона, который выделяется как регион раннего генезиса капитализма, этот процесс протекал неуклонно на протяжении XVI—XVIII вв., хотя и с различной степенью интенсивности (Англия, Франция) и с неодинаковыми результатами (Англия, Голландия); в других — зигзагообразно, с периодами попятного движения (Италия, Испания, частично германские государства). Так, первые ростки капиталистических отношений в итальянских городах были почти полностью заглушены в течение XVII — первой половины XVIII в., и новый уклад опять стал набирать силу только во второй половине XVIII в. Та же картина непрямого пути генезиса капитализма наблюдается в Испании. Успешно развивавшийся еще в первой половине XVI в. капиталистический уклад начал в этой стране затухать со второй половины XVI в. и обрел новую жизнь лишь два века спустя. Быстрое развитие элементов капиталистического производства, происходившее в Германии вплоть до середины XVI в., привело в конечном итоге к ранней буржуазной революции, однако поражение последней предопределило экономическое оскудение страны, оживление и укрепление старых форм хозяйствования. Задушенный на два столетия капиталистический уклад в германских землях обнаружил второе дыхание в XVIII в. и то определеннее в конце века и в начале XIX в. В Австрийской монархии разложение феодализма и генезис капитализма, начавшись в XVI в., растянулись до первой половины XIX в.

Заэльбские территории Европы в целом пошли по пути позднего развития капитализма. Большая часть германских земель (Шлезвиг-Гольштейн, Мекленбург, Померания,

¹ К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 23, стр. 748.

² См. там же, стр. 729.

40 Пруссия), восточные провинции Австрийской монархии (в том числе Чехия, Галиция, Силезия, Венгрия), Польша, Россия именно с середины XVII в. в условиях генезиса и роста мануфактурного капитализма в передовых странах Западной Европы (и частично в связи с этими процессами во всемирном масштабе) переживали полосу феодальной, новокрепостнической реакции, известной под названием «второго издания крепостничества». Это не исключало спорадического возникновения капиталистических отношений в некоторых отраслях и в отдельных районах Центральной и Восточной Европы на протяжении XVI—XVIII вв. Даже в России, где крепостное право «приняло наиболее грубые формы» ¹, очаги капиталистических отношений появлялись время от времени в указанные столетия, хотя не были устойчивыми вплоть до 60-х гг. XVIII в. и затухали в одном месте, чтобы вновь вспыхнуть в другом. Капиталистическое предпринимательство в Польше стало заметным лишь с конца XVIII в. Так же запоздало встали на капиталистические рельсы страны Юго-Восточной Европы (Сербия, Болгария и др.), находившиеся длительное время под гнетом турецких феодалов. Оформление капиталистического уклада в Скандинавских странах началось со второй половины XVII в. в Швеции, столетием позже — в Дании. В США еще в колониальный период (в XVII и особенно в XVIII вв.) экономический строй характеризовался наличием зачатков капиталистического уклада. В результате первой буржуазной революции и образования независимого государства серьезно облегчились условия для успехов капиталистического хозяйства.

Намеченные выше в самом общем виде пути генезиса капитализма по регионам и странам чрезвычайно существенны для уяснения процесса созревания и разрастания системы наемного труда. Всеобщая форма товарности производства при капитализме предполагает превращение труда в наемный труд, рабочей силы человека — в товар. Как раз с XVI в. открывается действительная эпоха возникновения системы наемного труда и формирования пролетариата. Она продолжается до завершающего этапа генезиса капитализма — до промышленной революции.

Предпосылкой складывания системы наемного труда — стержня генезиса капитализма — было так называемое первоначальное накопление. В качестве «исходного пункта», «предыстории капитала и соответствующего ему способа производства» (Маркс) оно имело своим основным и самым глубоким содержанием отделение производителя докапиталистического общества (т. е. обретшего личную свободу крестьянина и ремесленника) от средств производства. Результатом этого явилась такая поляризация товарного рынка, при которой стало возможным рождение капитала как общественного отношения. Процесс «первоначального накопления» создавал антиподов: собственника средств производства и жизненных средств, денег, с одной

¹ См. В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 39, стр. 70.

41 стороны, и собственника лишь одного товара — рабочей силы, свободного лично и лишенного средств производства, — с другой.

Многократно подчеркивая разнообразие м е т о д о в «первоначального накопления» при идентичности его с о д е р ж а н и я, Маркс обобщил социальный итог этого в образных словах: «рабство рабочего»¹. Последнее означало, во-первых, жестокую экспроприацию тружеников деревни и города в докапиталистическом обществе, какими бы различными путями она ни протекала, и, во-вторых, тягчайшую участь экспроприированных масс народа, выброшенных на рынок труда «в виде поставленных вне закона пролетариев» (Маркс). Логически расчлененные, эти процессы в реальной действительности совпадали по времени. Обратимся к первому из них.

В Англии «первоначальное накопление» развернулось в огромных масштабах и насильственными методами с конца XV в. Оно совершалось бурно на протяжении трех веков, и единственно к этой стране приложимо в полном смысле понятие «аграрная революция». Печально знаменитые огораживания земель лично свободного крестьянства, аграрное законодательство пресвитерианского парламента, выработанное в ходе гражданской войны середины XVII в., и другие принудительные акты обеспечили «освобождение» от собственности основной массы трудового народа. «Первоначальное накопление» происходило там одновременно и другим путем, когда экспроприация крестьян и ремесленников — длительная и тягостная — совершалась под действием чисто экономических законов, имманентно присущих мелкотоварному производству; известно, что последнее само «создает материальные средства для своего уничтожения»². Иначе говоря, лишение трудящегося населения средств производства осуществлялось в результате дифференциации мелкотоварного слоя, пауперизации и, наконец, полной экспроприации определенной части лично свободных тружеников английской деревни, а также ремесленников города. Этому содействовало вмешательство торгового и ссудно-ростовщического капитала. Кроме того, процесс «подгонялся» системой налогов и государственного долга, протекционизмом и другими рычагами «первоначального накопления».

Английские писатели XVI в. рассказывают, например, о бедняках-рудокопах, добывавших олово в Корнуолле, которые постепенно теряли былую экономическую независимость. Сведения о пролетаризации ранее независимых ремесленников Эссекса, Вустершира и многих других графств находим в петициях бедняков королевскому правительству³.

¹ См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 23, стр. 727.

³ «The Victoria History of the County of Cornwall», vol. 1. London, 1906, p. 558; «Calendar of State Papers. Domestic Series, 1637». London, 1868, p. 64; «The Victoria History of the County of Suffolk», vol. II. London, 1907, p. 26, 258; «The Victoria History of the County of Worcester», vol. II. London, 1906, p. 293.

42 В итоге применения прежде всего насильственных методов «первоначального накопления», а также вследствие имущественного расслоения рынок рабочей силы в Англии расширялся на протяжении указанного периода в колоссальных масштабах. По сведениям английского статистика конца XVII в. Г. Кинга, обездоленные пауперы с семьями составляли к тому времени от ¹/₄ до ¹/₂ населения страны, равного 5,5 млн. человек ¹.

На рубеже XV—XVI вв. тот же процесс экспроприации прослеживается в Нидерландах, хотя здесь он совершался не столь активно, радикально, как в Англии, и реализовался преимущественно в итоге расслоения, «раскрестьянивания». Уже в начале XVI в. от 18 до 36% населения отдельных деревень составляли пауперы. Более ускоренно проходили дифференциация, а затем экспроприация ремесленников в нидерландских городах. Внешним показателем этих процессов был упадок цеховой организации, массовое обеднение ее членов. Так же как и в Англии, важным рычагом «первоначального накопления», в значительной степени способствовавшим пауперизации мелкотоварных производителей, большей частью уже лично свободных, выступало здесь налоговое обложение, особенно в городах, — система акцизов, рассчитанная на покрытие правительственных займов и процентов по ним.

Во Франции «первоначальное накопление» стало заметным явлением социальной действительности в XVI в. Оно было замедленным и вялым в силу особенностей экономического развития, но и здесь часть лично свободного крестьянства утрачивала землю и пополняла ряды экспроприированных. Это происходило и вследствие дифференциации крестьянства, и под натиском одворянившейся городской буржуазии, прибиравшей к своим рукам крестьянские наделы. Народные массы и в деревне, и в городе разорялись и пролетаризировались под бременем громадных государственных налогов и откупной системы.

Экспроприация крестьян в Испании связана в особенности с деятельностью Месты — организации крупных скотоводов-феодалов. Пагубная для земледельцев, насильственная активность Месты, захватывавшей крестьянские земли, возросла с конца XV в., когда королевская власть законодательно закрепила права Месты на расширение пастбищ за счет сокращения пахотных земель крестьян. Обедневшие крестьяне массами покидали деревни. Одновременно шел процесс разорения мелких ремесленников в городах. Народные массы, изнывавшие под бременем ростовщического капитала и крайне разорительной налоговой системы испанского абсолютизма, подвергались пролетаризации.

В Италии, на большей части территории которой крестьяне сравнительно рано освободились от личной зависимости, раньше, чем в остальной Европе, началась и экспроприация сельских тружеников,

¹ G. King. Two Tracts. Baltimore, 1936, p. 39.

43 не успевших закрепить права на землю. Специфические условия феодальной реакции, экономического застоя Италии пресекли линию укрепления капиталистических отношений. Процесс «первоначального накопления» снова усилился в XVIII в. Он выразился в повсеместном наступлении сеньоров на общинные крестьянские земли и административную организацию сельских коммун. Огораживания частных земельных владений стали для крестьянства настоящим бедствием. В Папском государстве почти ¹/₆ часть населения была полностью обездолена и существовала за счет благотворительности.

В германских государствах процесс «первоначального накопления» существенно затронул крестьянство и массы ремесленников уже в конце XV в. Он активно протекал в обстановке роста товарности хозяйства в течение всей первой половины XVI в., особенно в районах скотоводства, виноградарства, технических культур. Обеднение многих крестьян часто завершалось их уходом из родных мест. Экспроприация в городах происходила на основе разложения цехов и растущей внутрицеховой дифференциации. Та же картина наблюдалась в горном деле — расслоение внутри товариществ горнодобытчиков и пролетаризация части их членов.

В остэльбских немецких землях, а также в других странах Центральной и Восточной Европы «вторичное закрепощение крестьянства» означало не только сохранение в прежнем виде поместно-крепостной власти, но и торжество ее в самых суровых для крестьян формах. Это была преобладающая тенденция в данном регионе, хотя ей сопутствовала замедленная, подспудная эволюция иного порядка, а именно частичная, незавершенная экспроприация крестьянства и появление вольнонаемного труда в ряде районов и в некоторых отраслях хозяйства. Крепостное ярмо основной массы крестьян — как в сельскохозяйственном производстве поместий, так и в мануфактурах с принудительным трудом — почти полностью исключало возможность «первоначального накопления». Постепенное освобождение крестьян от крепостной зависимости, сопровождавшееся его частичным или полным обезземелением, происходило к востоку от Эльбы лишь с конца XVIII в.

Вокруг вопроса о сроках, темпах, методах, специфике этого процесса в разных странах рассматриваемого региона ведутся дискуссии. В Польше он, по-видимому, начался не ранее конца XVIII в., когда дифференциация крестьянства стала приводить к экспроприации значительной его части: в Речи Посполитой (исключая Великое княжество Литовское) к этому времени 16% крестьян были уже вовсе безземельными, около 33% — малоземельными, в Малой Польше насчитывалось 87% безземельных и малоземельных крестьян, а в Великой Польше — 61%. В Чехии конца XVIII в. (1780 г.) было более 400 тыс. безземельных и малоземельных крестьян, а в 1840 г. при общем населении в 4 млн. человек имелось 700 тыс. сельскохозяйственных рабочих с наделами. В Моравии в 30-х гг. XIX в. число

44 безземельных крестьян или крестьян-огородников составляло 132 492, батраков — 155 тыс. В России «первоначальное накопление» лишь в XIX в. становится пусть и медленным, но более или менее непрерывным процессом, главной особенностью которого была незавершенность отделения оброчного крестьянина от средств производства.

В целом для рассматриваемого региона характерно и другое: освобождение крестьян от крепостного права — необходимое условие «первоначального накопления» — происходило здесь «сверху», путем законодательных реформ, которые относятся к концу XVIII и к XIX вв.: свобода крестьян была провозглашена в некоторых частях Австрийской монархии — в Чехии, Крайне, Моравии, Галиции (в 1781 г.); в Дании (в 1788 г.); в отдельных германских землях — в Бадене (1783 г.), Вестфалии (1807 г.), в Пруссии (1807—1811 гг.); в Австрии, Венгрии (1848 г.); в России (1861 г.), в Румынии (1864 г.). После отмены крепостного права антидемократическим методом крестьянство было обречено на мучительный путь медленного уничтожения феодальных отношений в деревне и развития капитализма по прусскому образцу (малоземелье крестьян, кабальные условия аренды, система отработок в помещичьем хозяйстве и другие полуфеодальные формы эксплуатации), сопровождавшийся разорением, обнищанием, полной или частичной экспроприацией основной крестьянской массы.

В странах Юго-Восточной Европы «первоначальному накоплению» препятствовал феодальный строй Османской империи. Наиболее интенсивный период экспроприации крестьян и ремесленников Болгарии относится уже к последним двум десятилетиям XIX в. Здесь и в соседних Балканских странах процесс «первоначального накопления» ускорила ликвидация турецкого феодального режима. В Сербии эта экспроприация была неполной, она не приводила к окончательному сгону крестьян с земли и происходила главным образом в результате имущественного расслоения. Аналогичный процесс характерен также для городского цехового ремесла в Болгарии (где расслоение в ремесленной среде началось еще при господстве турок).

Особенности «первоначального накопления» в американских колониях Англии во многом определялись тем, что они входили тогда в орбиту хозяйственной системы метрополии и испытывали мощное влияние ее социально-экономического развития. Без учета этого фактора нельзя понять многое в становлении капитализма США колониального периода. Если в Европе сущностью «первоначального накопления» было отделение производителя от средств производства, то в Америке, согласно гипотезе, выдвинутой советскими исследователями, специфика этого процесса состояла в том, что господствующие слои стремились не допустить превращения переселенцев, лишенных собственности у себя на родине (в Англии или в странах Ев-

45 ропейского континента), в землевладельцев. Этими переселенцами по большей части были так называемые сервенты. По данным американского историка А. Э. Смита, в колониальной Америке XVII в. с ее легендами о «простом» и «свободном» доступе к земле в действительности лишь какие-нибудь 4% общего числа сервентов сделали реальную попытку воспользоваться своим правом на получение земельного участка¹. Другой особенностью экономического развития английских колоний Америки, отразившейся на процессе «первоначального накопления», являлась широкая эксплуатация (наряду с «белыми рабами»-сервентами) рабов-негров, которая, по выражению Маркса, «исключает свободный наемный труд»². Плантационное рабство, это «второе издание рабства», представляло собой возрождение рабовладельческих методов эксплуатации в условиях «первоначального накопления» и генезиса капитализма.

Таким образом, как видно из приведенного материала, экспроприация трудового населения осуществлялась неодинаковыми путями и разнообразными методами. Она происходила в несовпадавшие хронологические периоды в отдельных регионах и странах. Тем не менее во всемирном масштабе магистральным можно считать развитие процесса в передовых обществах Европы в XVI—XVIII вв. Экспроприация народа «вписана в летописи человечества пламенеющим языком крови и огня» (Маркс). Многие страницы этой летописи хорошо раскрываются современниками тех событий — авторами самых различных идеологических направлений. О трагедии крестьян, сгоняемых «с привычных и насиженных мест», писал Томас Мор³.

Ж. Лабрюйер, смелый критик пороков своего века, воссоздал картину мучительной бедности французских крестьян XVII в., «землисто-бледных, спаленных солнцем», согбенных над землей, поддерживавших свою жизнь ржаным хлебом, водой да кореньями⁴. Испанский экономист Л. Ортис зафиксировал в своем трактате факты губительного воздействия на народные массы финансовой политики государства в XVI в. Крестьяне, разоряясь под бременем тяжких налогов, ложившихся, писал он, «на плечи бедняков», покидали земли, а ремесленники, лишившись экономической самостоятельности, тоже пролетаризировались⁵. Жизнь тосканских крестьян XVIII в. современники сравнивали с существованием животных, а итальянский просветитель П. Верри в следующих словах характеризовал судьбу

¹ A. E. Smith. The Indentured Servent and Land Speculation in Seventeenth Century Maryland. — «The American Historical Review», April 1935, vol. XL, N 3, p. 470.

⁵ См. Э. Э. Литаврина. Мемориал испанского экономиста Луиса Ортиса и зарождение идей протекционизма в Испании XVI в.— «Средние века», вып. XIX. М., 1961, стр. 144.

46 пролетаризировавшихся крестьян Ломбардии: «Несчастный крестьянин, босоногий, в одних отрепьях, питается лишь хлебом из ржи и проса... солома — его постель, жалкая лачуга — его дом, убога его жизнь, тяжела его работа...» ¹ Прогрессивный чешский экономист С. Тешедик рассказывал в 1784 г. о результатах имущественного расслоения деревни, о появлении богатых крестьян, которых он именует «вампирами»: «Вампиры и деспоты находятся и среди крестьян; могущественные и зажиточные крестьяне стремятся присвоить себе все выгоды и прибыли, а все повинности и тяготы взвалить на беднейшую часть населения...» ² Современники с острым социальным взором, не понимая сути происходившего перед ними процесса экспроприации народных масс, не могли тем не менее обойти молчанием характерные черты своего времени и во множестве произведений описали суровую долю крестьян и ремесленников, терявших былую материальную основу.

Второй из логически расчлененных этапов «рабства рабочего» в процессе «первоначального накопления» связан с дальнейшими судьбами экспроприированных, когда они, вырванные из привычных условий труда и жизни, оказывались зачастую в своей массе попросту не у дел и без средств к существованию. Естественно, нередко происходила, как писал Маркс, «простая смена формы», т. е. непосредственное превращение труженика докапиталистического общества в наемного рабочего. Например, английский рудокоп, по свидетельству писателя XVI в., порой настолько запутывался в долгах, что, находясь в сетях ростовщика, «предпочитал» становиться «наемным человеком». Разорившиеся ремесленники одного из английских городов точно определили «простую смену» своего экономического статуса: «были мастерами, теперь стали рабочими» ³. В лондонской компании булочников полностью обедневшие мастера сразу становились рабочими по найму у зажиточных мастеров той же компании. Многие из французских печатников-ремесленников во второй половине XVI в., разоряясь, превращались в рабочих по найму у типографов-предпринимателей. Об аналогичных явлениях свидетельствуют материалы по истории Швеции и совсем другой части Европы — австрийских провинций Хорватии и Славонии.

Однако в целом капиталистические формы в производстве создавались и расширялись не так быстро, как происходила экспроприация. Иначе говоря, выброшенные на рынок труда пролетарии погло-

¹ Цит. по: А. Д. Ролова. Италия в XVIII в.— «История Италии», т. I. М., 1970, стр. 512.

³ Цит. по: «The Victoria History of the County of Cornwall», vol. I, p. 558.

47 щались нарождавшейся мануфактурой далеко не с такой скоростью, с какой они появлялись. Емкий рынок рабочей силы, образовавшийся в результате «первоначального накопления», был поэтому лишь потенциальным.

Медленная реализация возможностей оформления капиталистических отношений при колоссально возросшем рынке труда объясняется и многими другими причинами. В этом играли свою роль и размеры имевшихся в свободном виде капиталов, нередко еще весьма скромные в рассматриваемую эпоху, и необходимость опыта, навыка к труду в сфере определенной специальности при господстве ручной техники, что часто отсутствовало у экспроприированных, и невозможность для крестьян и ремесленников сразу приспособиться к иным условиям существования, и их нежелание подчиниться новой дисциплине труда.

В силу указанных выше объективных и субъективных причин, «в большинстве же случаев под давлением обстоятельств», — подчеркивал Маркс¹, экспроприированные превращались на долгое время в поставленных вне закона нищих, бродяг, людей без крова и определенных занятий. Бродяжничество в Европе — это настоящее социальное бедствие — стало «всеобщим и длительным явлением»².

В Англии принятие закона о бедных в 1601 г. означало по сути официальное признание результатов экспроприации, но признание молчаливое, ибо, как справедливо заметил известный английский радикал У. Коббет, «авторам этого закона было стыдно открыто высказать его мотивы, и потому вопреки всем обычаям он вышел в свет без всякой преамбулы»³. Во Франции аналогичные законы о бедных также констатировали наличие в стране колоссального количества «нищенствующих бедняков». Парижские бездомные в середине XVII в. основали даже свою общину — «королевство бродяг». В главном городе Бретани — Ренне к середине XVIII в. насчитывалось несколько тысяч пауперов. Они были выходцами не только из селений или местечек самой Бретани, но и из Нормандии, Мэна. Во весь рост проблема бродяжничества встала также в Нидерландах и Испании, о чем свидетельствуют издававшиеся и здесь законы о бедняках.

Масса «праздной черни» в Европе XVI—XVIII вв. поражала современников. «Ни в одной христианской стране вы не найдете столько нищих, как у нас в Англии», — с горечью отмечал английский писатель XVI в.⁴ В Нидерландах пауперизм принял такие размеры, что власти городов Лейдена, Амстердама, Хондсхоота выдавали «нерадивым» беднякам специальные значки, чтобы те могли законно

¹ См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 23, стр. 744.

⁴ Th. Starkey. A Dialogue between Cardinal Pole and Thomas Lupset, Lecturer in Rhetoric at Oxford. London, 1871, p. 89.

48 собирать милостыню. Бродяжничество и нищенство были оборотной стороной «первоначального накопления» и в Германии. Упомянутый испанский экономист Ортис сетовал на то, что города Толедо, Бургос, Вальядолид изобиловали бедняками, которые бежали из деревень и не занимались никаким трудом.

Бродяжничество, столь волновавшее имущие классы как нагнетатель беспокойной атмосферы, источник беспорядков, породило серию государственных актов, названную Марксом «кровавым законодательством». Это законодательство не только признавало фактически проблему пауперизма, о чем речь шла выше, но и официально рассматривало экспроприированных тружеников в качестве «праздношатающихся бездельников». Оно безжалостно карало обездоленных пролетариев за «леность», лицемерно объявляя ее причиной всех бедствий пауперов. В Англии XVI—XVIII вв. были изданы десятки законов, создавших в совокупности целую систему оценок «преступных действий» бедняков и соответствующую шкалу наказаний, включавшую смертную казнь, рабство, публичную порку, выжигание клейма и многие другие методы расправы. Колониальные власти в Америке XVII—XVIII вв. стремились копировать английское законодательство против «бродяг, праздных и бездомных лиц» (акт 1762 г. в Виргинии; постановление в Род-Айленде 1750 г. о «введении в действие всех британских статутов, относящихся к бедным... в той мере, в которой они применимы для этой колонии» ¹). Аналогичные законы издавались во Франции с 40-х годов XVI в. В последующих законодательных актах 1551, 1553, 1555, 1558 гг. и т. д. воспроизводились угрозы и назначались изощренные наказания: розги, тюрьма, ссылка на галеры, смертная казнь. Ордонанс 1777 г. предписывал отправлять на каторгу любого здорового паупера от 16 до 60 лет. Кроме государственных издавались городские постановления против «праздношатающихся и попрошаек». В Лионе в 1561 г. было принято решение: всем нищим и бродягам покинуть город под угрозой повешения без суда и следствия. Жестокие меры в отношении «праздных» бедняков предписывались и статутами в Нидерландах XVI в., а затем общегосударственными законами и «плакатами» городских магистратов капиталистически образцовой Голландии в XVII в. В Швеции XVIII в. паупер, не ставший наемным работником, преследовался за бродяжничество.

Выпавшие на долю народных масс бедствия, которыми сопровождалось «первоначальное накопление», и составляют «тайну» предыстории капитализма. Буржуазная наука не хочет постичь эту «тайну», ибо это значило бы признать отнюдь не идиллическое происхождение рождавшегося тогда нового общества и его основных классов — наемных рабочих и капиталистов-экспроприаторов. Для

¹ Цит. по: Н. Н. Болховитинов. Некоторые проблемы генезиса американского капитализма (XVII — первая половина XIX в.).— «Проблемы генезиса капитализма». Сб. статей. М., 1970, стр. 147.

49 объяснения того, откуда происходят эти классы-антагонисты, в буржуазной историографии созданы сотни теорий, в которых, однако, отсутствует основа правильного понимания данного процесса — признание экспроприации народа. За последние два десятилетия против научной интерпретации исторических предпосылок возникновения пролетариата, пожалуй, наиболее откровенно и в то же время примитивно выступил американский историк-экономист и социолог Ф. А. Хайек. Он обрушился на марксистско-ленинскую концепцию этой проблемы, назвав ее «мифом об экспроприации». Хайек объявил порочным тезис «о появлении лишенного собственности пролетариата, который, — как он пишет, — из-за какого-то ненормального процесса отклонения был лишен законного права собственности на орудия своего труда». Взамен он предлагает мальтузианскую трактовку происхождения пролетариата. Пролетариат, по Хайеку, — это «дополнительное население», а «ужасные условия», пережитые народными массами на заре капитализма, — плод фантазии современников, «которые писали тогда по неведению» (!). Обосновать и тем более документально подтвердить свои соображения Хайек и не пытается ¹.

«Рабство рабочего», которое предваряло оформление капиталистических отношений, послужило исходным пунктом развития, приведшего в конце концов к порабощению экспроприированного труженика. Каковы же были методы подчинения обездоленных людей новой форме эксплуатации? Каким образом поставленные вне закона пауперы превращались в наемных рабочих? Как складывалась система наемного труда?

Выше мы отметили один из таких путей — «простую смену формы». Потерявший экономическую независимость товаропроизводитель сразу же попадал под ярмо капиталистической эксплуатации, становясь наемным работником. В деревне «простая смена формы» предполагала непосредственную замену феодальной эксплуатации капиталистической. Хорошо известны обрисованные Марксом и Лениным пути подчинения обедневших деревенских или городских ремесленников капиталу скупщика-раздатчика. В этом случае происходила постепенная трансформация ранее самостоятельных мелких производителей в экономически зависимых от него тружеников. Внешне же капиталистические отношения между работником и «работодателем» оформлялись договорными условиями: о заработной плате, о количестве изготовленного товара, о сроках сдачи «заказа» и т. д. Этот распространенный повсеместно в Европе путь порабощения труда капиталом можно причислить также к «простой смене формы».

Кроме «простой смены формы» повсеместно действовал механизм оформления капиталистического отношения между продавцом рабо-

¹ F. A. Hayek. History and politics.— «Capitalism and the Historians». Ed. by F. A. Hayek. Chicago, 1954, p. 10, 13 sq.

50 чей силы и собственником денежных средств через различные контракты на «вольном» рынке, заключенные не сразу после экспроприации, а через какой-то промежуток времени. Так, во Франции XVI в. наем рабочего владельцем типографии оформлялся обычно договором, в котором обозначались срок найма (как правило, 1—3 года), размер заработной платы. Частично она бывала денежной, частично натуральной (предоставлялось питание — «хлеб, вино и приварок»). В Англии населению отдельных графств хорошо были известны дни, когда на местном рынке заключались контракты между работниками и предпринимателями: в Раффорде (Ноттингемшир) такими днями были 16 и 26 октября каждого года; в Уотлингтоне (Оксфордшир) подобные сделки оформлялись на осенней ярмарке, проводившейся в конце сентября. Интересный материал о договорах по найму рабочей силы содержат документы по истории Хорватии и Славонии конца XVIII в. Ловкий и преуспевавший предприниматель-кожевник Зария Стоянович регулярно записывал в своей приходо-расходной книге условия подобных договоров. В Польше наем на мануфактуры вольных работников также оформлялся контрактами. Они составлялись на длительный срок и походили на фактическое прикрепление вольнонаемного рабочего к предприятию. В России второй четверти XIX в. «вольные люди» из числа помещичьих, государственных крестьян-оброчников или ссыльнопоселенцев, нанимавшиеся на золотые прииски Сибири и Урала, заключали соглашения непосредственно с заводскими конторами и администрацией приисков. На казенных караванах, на хлебных и других речных судах работали вольнонаемные из крестьян, законтрактованных комиссионерами. Нарушения договорных обязательств влекли за собой разбирательство в местных органах власти (в Англии, например, на квартальных сессиях мировых судей). В колониальной Америке, где всегда остро ощущалась нехватка рабочих рук, широко практиковалось всяческого рода опутывание рабочих подачками, мизерными вознаграждениями, особыми условиями с целью «привязать» рабочего к предпринимателю (так называемая kick-back system), так что вольнонаемный рабочий фактически не мог покинуть хозяина по окончании срока договора¹. Рабочие в Швеции XVII в. находились под гнетом заключенного контракта, ибо не смели уволиться с предприятия, пока получали условленную заработную плату, т. е. пока это было выгодно хозяину. В России закон 1835 г. специально подчеркивал запрет наемным людям оставлять работу до истечения договорного срока.

Как было отмечено, экспроприированные крестьяне и ремесленники не могли быстро приспособиться к новым условиям труда и жизни. Они не желали подчиняться новой рабочей дисциплине и потому нередко предпочитали бродяжничество. Маркс, иронизируя

¹ R. B. Morris. Government and Labor in Early America. New York, 1947, p. 214.

51 над буржуазными теоретиками, писал, что создать условия для свободного проявления «вечных естественных законов» капитализма, воспетых апологетической наукой, стоило огромных трудов. Для этого нужно было не только совершить отделение производителей от средств производства, но и «на одном полюсе превратить общественные средства производства и жизненные средства в капитал, на противоположном полюсе превратить народную массу в наемных рабочих, в свободных «работающих бедняков» — этот удивительный продукт современной истории» ¹.

В эпоху становления системы наемного труда большое значение приобрел еще один путь оформления капиталистических отношений. Здесь во весь рост встает роль внеэкономического принуждения — мощного рычага для создания нового способа производства. Если первые два пути из отмеченных выше являлись «добровольно»-договорными, такими, в основе которых лежал принцип, свойственный впоследствии, как подчеркивал Ленин, «идеальному», т. е. развитому капитализму, то последний путь базировался на насилии, на непосредственном принуждении. По образному выражению Ленина, внеэкономическое принуждение — это «дисциплина палки», тогда как «добровольно»-договорный принцип оформления «взаимоотношений» работника и хозяина предполагает «дисциплину голода» ².

Когда капиталистический уклад находился в процессе становления, укрепления и расширения, еще существуя целиком в атмосфере феодализма (Нидерланды, Англия, Франция и другие страны до буржуазных революций), или даже тогда, когда он побеждал и мануфактурный капитализм постепенно превращался в господствующий способ производства (Голландия, Англия после буржуазных революций), механизм подчинения труда капиталу срабатывал не только вследствие воздействия «слепой силы экономических отношений» (Маркс), но и прямого принуждения. Формирующиеся или только что оформленные новые производственные отношения могли функционировать лишь с помощью дополнительного рычага — насилия.

Унаследованное от феодализма внеэкономическое принуждение в эпоху «первоначального накопления» и раннего капитализма исходило от государства. Государственная власть законодательно обеспечивала установление «нормальной» зависимости труда от капитала и реализацию этой «нормы», т. е. выколачивание нарождавшейся буржуазией прибавочной стоимости. В статутах против экспроприированных («кровавом законодательстве») наряду с изощренной и детализированной системой наказания пауперов за «пристрастие» к бродяжничеству, к «лености» выражалась также и «забота» государства о принуждении «праздного» населения к труду, хотя условий для него не было.

¹ См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 23, стр. 769—770.

² См. В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 17, стр. 72; т. 39, стр. 13.

52 Наиболее показательно в этом смысле английское законодательство. В самом начале массовой экспроприации в Англии был принят закон 1495 г., открывший серию кровавых и в то же время лицемерно-ханжеских актов. В нем провозглашалась обязанность пауперов трудиться, давались расплывчатые советы местным властям устраивать бедняков на работу, обучать труду их детей. Затем последовали вполне конкретные законы, в которых уже расшифровывалось, каким образом надлежит приобщать обездоленных к труду. Статут об учениках, принятый в 1562 г., принуждал пауперов и особенно их детей к прохождению ученичества, т. е. к фактическому найму в работники, поскольку ученичество тогда означало не что иное, как замаскированную форму капиталистической эксплуатации.

После буржуазной революции середины XVII в. английский парламент стал поощрять новые методы принудительной политики. Среди них прежде всего следует выделить предписывавшееся законами создание работных домов. И хотя буржуазные исследователи всячески акцентируют внимание на «благотворительной» роли работных домов, в действительности эти «промышленные дома», «прядильные школы» являлись прежде всего средством принудительного вовлечения пауперов в орбиту новой эксплуатации, своеобразной формой капиталистически организованных предприятий.

В арсенале средств внеэкономического принуждения к труду в новых, капиталистических условиях Англии наиболее широкое, повсеместное действие имел закон об оседлости (или о поселении) 1662 г. Закон требовал от местных властей обеспечить оседлость пауперов. Он по сути прикреплял бедняков к приходам и, таким образом, соблюдал выгоду предпринимателей, нуждавшихся в гарантированной рабочей силе. Местные власти по своему усмотрению направляли одних пауперов либо в ученики, либо в наемные работники, других — в работные дома, третьих, «упорных нищих» и «непокорных бродяг»,— в исправительные дома и тюрьмы.

Обстановка в стране, которая была создана законодательством о бедняках, задавленных произволом мировых судей, опутанных сетями запретов, придирок, насилий, в полной мере соответствует картине действия различных методов внеэкономического принуждения народа, которую нарисовал впоследствии В. И. Ленин¹.

Законодательство о принудительном трудоустройстве издавалось и в других странах Европы, хотя лишь в Англии оно приобрело форму детально разработанной системы. Во Франции с середины XVI в. тоже стали учреждаться работные дома. Они получили распространение и в Нидерландах. Правилом стала здесь практика договорно-насильственного прикрепления детей из городских сиротских домов к мануфактурам. О том же заботился Кольбер во Франции, предписывая в 1680 г. и позже инспекторам «королевских» мануфак-

¹ См. В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 21, стр. 197.

53 тур составлять списки детей бедняков (с 10-летнего возраста), с тем чтобы заставить их работать. Политика французского государства в целом была рассчитана на то, чтобы принудительно «приковать» рабочих к мануфактурам. В Испании в первой половине XVI в. бродяг и нищих также пытались превращать в наемную рабочую силу. В 1551 г. кортесы Кастилии подали петицию, предлагавшую, чтобы в каждом местечке с населением свыше 1 тыс. человек было назначено должностное лицо, которое задерживало бы всех бродяг и заставляло их работать в промышленности. Насильственное прикрепление рабочих к капиталистическим предприятиям практиковалось и в Швеции XVII—XVIII вв. В Пруссии, а также во Франции обычной была передача предприятиям лиц из числа осужденных за бродяжничество и обращение их таким путем в рабочих. Известны случаи учреждения «школ прядения» для бедных в США колониального периода (например, в Бостоне в 1769 г.). В Австрии, Пруссии и ряде других стран XVIII в. всевозможные «школы», приюты, дома для сирот под видом отдачи детей в ученичество поставляли почти даровую рабочую силу предпринимателям. В Венгрии закон о бедных 1775 г. предусматривал создание своеобразных мастерских, куда нищие направлялись в принудительном порядке. В 1780 г. таким образом были «трудоустроены» около 20 тыс. бедняков. В конце XVIII в. под видом сиротских домов учреждались ремесленные заведения. В Польше с конца XVIII в. также был распространен принудительный труд нищих, сирот в капиталистических предприятиях. В 1768 г. суконная мануфактура в Варшаве использовала бесплатный труд сирот и заключенных из исправительных домов. Краковское благотворительное общество поставляло нищих на суконную мануфактуру этого города. В Варшаве и Зеленки на мануфактуре предпринимателя-купца Пасхалис трудились 300 сирот, на мануфактуре Регона в Варшаве — 200 нищих. Нет необходимости развивать мысль о полном, безраздельном действии внеэкономического принуждения в этих и других странах «второго издания крепостничества», где насильственное насаждение труда оставалось нормой не только в период господства крепостного права, но и после его отмены.

Какой из путей оформления капиталистических отношений (простая смена формы», договоры на «свободном» рынке, принудительные меры) был наиболее распространен в исторической действительности? В каждой стране и в каждый конкретный отрезок времени устанавливались свои пропорции, зависевшие от многих обстоятельств. Однако можно вполне определенно сказать, что роль внеэкономического принуждения повсюду была весьма значительной.

Таким образом, сложные, в реальной обстановке наслаивавшиеся один на другой процессы («первоначальное накопление», расширение рынка труда за счет экспроприированных, поставленных вне

54 закона пролетариев и, наконец, подчинение их новой, капиталистической эксплуатации) приводили к созданию системы наемного труда — основы роста и укрепления капиталистического производства.

Что противопоставляет современная буржуазная мысль марксистско-ленинской концепции происхождения пролетариата? Наряду с учеными типа Хайека, дилетантски подвизающегося в этой области, имеется большая группа исследователей, конкретно изучающих социально-экономические проблемы генезиса капитализма. Основная и наиболее типичная интерпретация ими возникновения наемного труда и появления пролетариата сводится к идее разделения труда. Правда, различные историки-экономисты понимают под этим либо расчленение трудовых функций в сфере ремесленного производства на стадии позднефеодального развития, либо разграничение торговых и производственных обязанностей. Однако так или иначе главная мысль сводится к тому, что в ходе «естественного разделения труда» выделились «работодатели», взявшие на себя функции по руководству производством. На долю же основной массы тружеников пришлось осуществление деятельности, к которой они лучше всего приспособлены, деятельности, связанной с затратой физического труда. В результате мирной эволюции «контроль над промышленностью переходит в руки нанимателей, которые встали вне массы работников физического труда»¹. Эта плоская концепция полностью игнорирует объективные многосложные исторические процессы, о которых речь шла выше. Она абстрагируется от главного — от экспроприации народных масс, от отношений в сфере собственности. Можно сказать, что идейный фундамент решения данной проблемы современной буржуазной наукой не обогатился по сравнению с концепциями XIX в., подвергнутыми критике еще Марксом.

ОСОБЕННОСТИ ФОРМИРУЮЩЕГОСЯ ПРОЛЕТАРИАТА​

Система наемного труда предполагает наличие сравнительно большого числа рабочих, капиталистически эксплуатируемых на предприятиях разного рода. Крупные по тем временам промышленные заведения играли экономически решающую роль в Англии XVI—XVII вв. в сукноделии, работавшем на внутренний рынок и на экспорт; в горнодобыче и металлообработке, где требовались большие капиталовложения; в судостроении, в стеклодувной промышленности и производстве бумаги, а также во многих отраслях, связанных с вне-

¹ E. Lipson. A Short History of Wool and Its Manufacture. Cambridge (Mass.), 1953, p. 69; ejusdem. The Economic History of England, vol. II. London, 1943, p. 4. Анализ аналогичных взглядов см. Н. М. Мещерякова. Формирование пролетариата в освещении К. Маркса и его новейших буржуазных «критиков».— «Вестник Московского университета». История, 1968, № 3, стр. 26—39.

55 шним рынком. Менее заметны они были в традиционных ремеслах, производивших на местный рынок (сапожники, шляпники, перчаточники и т. д.). В крупных сукнодельческих предприятиях наемные рабочие исчислялись сотнями. Капиталистически организованная мануфактура Бригса и Робинсона в каменноугольной промышленности Уорикшира занимала 500 рабочих. Капиталист Спилмэн, преуспевавший в производстве бумаги, эксплуатировал 600 рабочих, а Манселл в стеклодувной промышленности — до 4 тыс. наемных тружеников. Конечно, такое количество рабочих в одном заведении было тогда редким исключением. Число предприятий, которые нанимали рабочих тысячами, значительно выросло в Англии к середине XVIII в. 1500 ткачей работали на станках одного крупного мануфактуриста в шелковой промышленности, имевшего филиалы в Лондоне, Дорсете, Чешире, Глостершире. Только доки Кента концентрировали до 3275 рабочих. В каменноугольном Ньюкасле насчитывалось до 40 тыс. шахтеров, докеров и других рабочих. Процветавший Ланкашир сосредоточивал в хлопчатобумажном производстве не менее 30 тыс. рабочих. В гончарной промышленности Стаффордшира работало до 10 тыс. человек, а в металлообработке растущего Бирмингема — около 45 тыс.

Если обратиться к странам континентальной Европы, то картина распространенности наемного труда может быть проиллюстрирована следующими данными. В крупной типографии Антверпена в XVI в. было занято до 100 рабочих. Текстильные предприятия Амстердама насчитывали, как и в Англии, сотни рабочих. В Утрехте одно шелкоткацкое заведение имело 500 рабочих. Общее число рабочих в молодой буржуазной республике Голландии доходило до полумиллиона.

Текстильные, пушечные предприятия, арсеналы Франции в XVI—XVII вв. эксплуатировали сотни рабочих. В лионских типографиях середины XVI в. число наемных тружеников составляло около 1,5 тыс. человек. В шелкоткачестве Лиона трудились 12 тыс. человек, Тура — 40 тыс. К середине XVIII в. в Ренне (Бретань) более 5 тыс. рабочих-текстильщиков работали в полотняных промыслах.

В Испании первой половины XVI в. капиталист-сукнодел эксплуатировал по 200—300 человек. В конце XVIII в. в мануфактурах страны трудилось 300 тыс. рабочих. Сходная картина рисуется в Италии XVIII в. В шелковом ремесле Пьемонта было занято: в первой половине века — 7108, во второй половине — 16 143 рабочих. На отдельных шелкомотальнях работало по 70—120 человек. В Милане один предприниматель в шерстяной отрасли нанимал 2500 рабочих, но обычные заведения там насчитывали 300—400 человек. В фарфоровом производстве близ Флоренции некоторые промышленники объединяли своим капиталом по нескольку сот рабочих. В первой половине XVIII в. в Швеции городская промышленность охва-

56 тывала около 11 тыс. наемных работников (причем с 15-летнего возраста).

В США колониального периода наиболее крупные железоделательные предприятия использовали труд более 100 рабочих. Сохранился интересный документ — подсчеты, которые вел капиталист, организуя металлургическое производство: для выплавки 500 т чугуна ему необходимо было нанять 144 рабочих различных специальностей. В 1775 г. хлопчатобумажная мануфактура в Филадельфии нанимала 400 женщин.

Та же картина наблюдается в конце XVIII — первой половине XIX в. в европейских странах позднего генезиса капитализма. В Чехии на текстильных мануфактурах трудились тысячи рабочих. С 1785 по 1788 г. число рабочих-ткачей в льняной промышленности возросло с 54 894 до 71 979, а прядильщиков — с 180 066 до 234 тыс. человек. В конце XVIII в. на мануфактуре Лейтенбергера только в Праге трудились 200 наемных рабочих. Мануфактура Хоргота в Праге эксплуатировала 140, а мануфактура Штейрера — 300 рабочих. В Венгрии во второй четверти XIX в. имелось немало крупных мануфактур. Так, мануфактура в Мошонмадьяроваре насчитывала более 3300 рабочих. В Польше в известной мануфактуре Дангля в Варшаве работало одновременно 300 рабочих. Во Вроцлаве в 1792 г. насчитывалось 22 500 мануфактурных рабочих. А в Лодзи в 1830 г. рабочих хлопчатобумажных мануфактур было 11 500 человек.

В России за последние три-четыре десятилетия XVIII в., когда начал формироваться капиталистический уклад, число вольнонаемных работников только в прядении увеличилось с 45 тыс. до 110 тыс. человек. Всего же наемных рабочих в конце XVIII в. насчитывалось примерно 500 тыс. Правда, большая часть их состояла из крестьян-отходников, работавших в промышленности по найму. Развитие капиталистической мануфактуры, основанной на вольнонаемном труде, приводило к вытеснению мануфактуры, опиравшейся на принудительный труд крепостных крестьян. С конца XVIII в. этот процесс стал уже необратимым. Типичной капиталистической отраслью являлась хлопчатобумажная. В 1804 г. в ней эксплуатировалось 8,1 тыс. рабочих, в 1820 г. — 36 тыс., причем вольнонаемных работников было соответственно 85 и 96%. Такими же капиталистически преуспевавшими отраслями выступали шелковое производство (1804 г. — 74%; 1825 г. — 83% вольнонаемных) и полотняное производство, в котором ²/₃ от общей численности рабочих составляли вольнонаемные. К 1825 г. количество вольнонаемных рабочих в промышленности достигло 210,6 тыс. человек.

На металлургических предприятиях Урала — этой цитадели крепостничества — вольнонаемный труд стал прокладывать себе дорогу в первой половине XIX в. На 113 заводах Екатеринбурга, Перми, Оренбурга, Вятки, Казани, Тобольска вольнонаемных рабо-

57 чих насчитывалось более 3%, правда, подавляющее большинство среди них составляли рабочие вспомогательных специальностей. Значительное число вольнонаемных было занято на Верх-Исетском заводе (2500 человек), Режевском (2 тыс. человек), Сысертском (1 тыс. человек).

Все эти сведения существенны по двум соображениям. Во-первых, они дают зримое представление о том, как выглядела система наемного труда в действительности, и, во-вторых, позволяют конкретно увидеть численность рабочих на отдельных наиболее перспективных предприятиях. Еще более важен вопрос о том, по какого рода предприятиям размещались рабочие. Ответ на него дает возможность определить структуру тогдашнего пролетариата, находившегося в процессе формирования.

Простая капиталистическая кооперация, мануфактура в централизованном, рассеянном и комбинированном видах — вот те исторически сложившиеся прогрессивные формы промышленной организации, которые существовали на ранней стадии капитализма.

Кооперация, являвшаяся сама по себе основой всех форм капиталистического производства, в своем изначальном, простом виде не стала устойчивой и типичной. Она распознается в источниках, когда, например, речь идет о предприятии мастера, который трудом многих рабочих-прядильщиков обеспечивал изготовление крупных партий пряжи на рынок, или когда хозяин ткачей «сажал за работу», как обычно выражались современники (например, в Англии XVII в.), несколько рабочих для тканья сукон¹. Однако как в первом, так и во втором случаях простой экономический расчет диктовал предпринимателям необходимость усовершенствования дела, едва только это позволяли размеры капитала. Первый мастер подключал к своей мастерской ткачей и рабочих других специальностей в сукноделии, а второй подчинял своему капиталу труд рабочих, связанных с подготовительными к ткачеству операциями. Так или иначе хозяйственный реализм капиталиста превращал простую кооперацию в кооперацию с разделением труда внутри мастерской, т. е. в мануфактуру. Простая же форма удерживалась лишь там, где складывались особые обстоятельства, к примеру в работных домах (сложность обучения пауперов различным ремеслам, недостаточные размеры капиталов и т. д.).

Прочной, характерной формой передовой организации промышленности стала мануфактура, которая господствовала в развитых обществах Западной Европы с XVI до последней трети XVIII в., а в других — до середины и даже до конца XIX в. (в этих случаях она сочеталась уже с фабрикой). Именно мануфактура поглотила экспроприированных жертв «первоначального накопления». Что же представляла собой мануфактура? Рассмотрение ее организации как

¹ «Calendar of State Papers. Domestic Series, 1634—1635». London, 1865, p. 272; ibid., 1633—1634. London, 1863, p. 150—151.

58 раз и помогает осмыслить особенности мануфактурного пролетариата в ту эпоху.

Прежде всего во всех европейских странах большое значение среди капиталистических предприятий приобрела рассеянная (или децентрализованная) и комбинированная (или смешанная) мануфактура. Во всяком случае в экономически прогрессировавшей Англии на протяжении XVI и всего XVII вв., т. е. и после буржуазной революции, на переднем плане находилось «рассеянное в пространстве производство» (Маркс). Несоединенная (или анонимная, как иногда ее называют в литературе) мануфактура утверждалась в городах, особенно новых, где не было цеховых союзов, или в старых — на базе разложения корпоративной системы. Однако крепче всего такая мануфактура укоренилась в деревенских местностях. На основе сельской промышленности в Нидерландах рождались шерстоткацкие, ковровые и другие рассеянные мануфактуры. Они представляли собой совокупность мастерских рабочих-надомников, объединяемых индивидуальным капиталом. Во Франции с XVI в. базой широкого распространения подобной разносоставной мануфактуры служила деревенская промышленность — суконная, кожевенная и прочие отрасли, процветавшие более всего вокруг городов. Близ Парижа, Бордо, Руана, Тулузы и иных центров возникли целые районы, где развивалась рассеянная мануфактура (например, шелкоткацкая). В Нормандии, Пикардии, Пуату, Лангедоке также преобладали территориально рассредоточенные суконные мануфактуры. Рано укоренилась такая мануфактура и в производстве полотняных тканей. Капиталистическая работа на дому в деревнях получила самое широкое распространение во Франции накануне революции. Целая армия рабочих-надомников обслуживала городских купцов-предпринимателей в Дофине, Турени и в указанных выше местностях страны.

В Испании первой половины XVI в. децентрализованные текстильные мануфактуры образовались в окрестностях Толедо, Сеговии, Севильи, Куэнки, а затем после длительного перерыва, уже в XVIII в., они поднялись в Каталонии, Галисии, Басконии. Во второй половине XVIII в. в Италии вновь выросли текстильные мануфактуры (разъединенного вида) — в Ломбардии, Пьемонте и других местностях. В Швеции XVIII в. преобладавшей формой мануфактуры также стали рассеянные предприятия. Они известны в текстильных отраслях, и даже Нортельеское оружейное предприятие было организовано на принципе рассредоточенного производства. Домашнее ремесло крестьян-прядильщиков, ткачей шерстяных и льняных тканей стало основой рассеянных мануфактур в различных землях Германии XVIII в.: в прирейнских областях, в Вюртемберге, Тюрингии, Вестфалии, Силезии. Не была исключением и Австрия: в XVIII в. капитал подчинял себе здесь деревенскую домашнюю промышленность как в текстильных, так и в прочих отраслях. В Че-

59 хии десятки тысяч прядильщиков и ткачей на дому подвергались капиталистической эксплуатации в системе рассеянной мануфактуры. В конце XVIII в. на известной хлопчатобумажной мануфактуре в Праге эксплуатировалось более 4 тыс. прядильщиков, живших в окрестностях города. Новые стекольные чешские мануфактуры (22 предприятия) использовали тысячи наемных рабочих на дому. В Польше децентрализованная мануфактура получила развитие также с конца XVIII в. В Силезии полотняное и хлопчатобумажное производство в деревнях строилось в виде разрозненной капиталистической мануфактуры. В Галиции деревенские промыслы явились базой для создания рассеянных мануфактур. Та же картина наблюдается в Венгрии конца XVIII — начала XIX в., особенно в текстильной и железоделательной отраслях. В Пеште и Буде в системе децентрализованных мануфактур было организовано производство чулок. Крупнейшая текстильная мануфактура Холича в 1807 г. эксплуатировала 2 тыс. надомников 30 деревень. О распространенности домашнего рассеянного производства говорят и материалы по истории Болгарии.

В России подобная мануфактура стала заметно развиваться в текстильной промышленности в последние десятилетия XVIII в. Возникала она в деревообработке, в сапожном деле, а также в других отраслях. Ценнейший материал о децентрализованной мануфактуре в пореформенной России содержится у В. И. Ленина ¹.

Типичной для всех без исключения стран была смешанная мануфактура: рассеянное производство дополнялось здесь более или менее крупной мастерской, в которой, как правило, осуществлялась завершающая операция по производству того или иного товара. В повсеместно разбросанной текстильной промышленности такими окончательными процессами по выработке сукон, полотна, шелка, хлопчатобумажных тканей были ткачество, или крашение, или аппретурные работы. Именно эти операции нередко сосредоточивались в мастерских, включавшихся в рассеянные мануфактуры и объединявших под общей кровлей рабочих-ткачей, или красильщиков, или аппретурщиков. Так возникала смешанная мануфактура — комбинация из распыленных мастерских рабочих-надомников и более крупной хозяйской мастерской. Подобная мануфактура выступала в виде переходной формы от рассеянной к централизованной. Крупнейшая суконная мануфактура Шашвар (Венгрия) эксплуатировала 9325 рабочих, из которых 8462 были надомниками и лишь небольшая часть рабочих была сконцентрирована под одной кровлей.

Связанная по своему экономическому строю с органическим процессом производства, централизованная мануфактура собирала в одном помещении рабочих, выполнявших разные частичные операции. Она создавалась обычно в новых отраслях, каковыми для XVI—XVIII вв. были стекольная, бумагоделательная промышленность,

¹ См. В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 3, стр. 386—427.

60 печатное дело и т. д. Однако преуспевавшие предприниматели могли позволить себе организацию крупной соединенной мастерской с разделением труда в ней и в таких исконных для всех стран Европы отраслях, как текстильная. В Англии, например, централизованные мануфактуры встречались в старейшей отрасли — сукноделии. К середине XVIII в. таких заведений было много, они утвердились, пожалуй, во всех отраслях. Широко известны «королевские» централизованные мануфактуры во Франции. Это были преимущественно предприятия по изготовлению зеркал, ковров, литью пушек (металлургические заводы в Тулоне и Бресте, ковровые мануфактуры в Бове, гобелены в Париже и др.). Кроме того, объединенные предприятия во Франции имелись в судостроении, в стекольном, бумагоделательном производстве, а также в отдельных отраслях старинной текстильной промышленности. Во французских типографиях во второй половине XVI в. насчитывалось пять-шесть станков, которые обслуживались 20—25 наемными рабочими.

В Нидерландах книгопечатание уже в XVI в. было организовано в централизованных мануфактурах. Общеевропейское значение приобрела знаменитая типография Плантенов в Антверпене, в которой было 15—22 станка. В XVII в. в республике Соединенных провинций такие заведения возникли как в новых отраслях (сахарорафинадной, стекольной, ситценабивной), так и в старых, текстильных. В Испании в первой половине XVI в. соединенные мастерские известны в монетном деле Севильи, Гранады, Бургоса. Крупные типографии в немецких городах Базеле, Страсбурге, Франкфурте-на-Майне, Лейпциге в начале XVI в. являлись аналогичными мануфактурами. Типография в Нюрнберге имела 24 станка и 100 наемных рабочих. Изготовление стекла в Гессене и Тюрингии осуществлялось также в объединенных заведениях. В XVIII в. некоторое оживление экономической жизни проявилось, в частности, и в развитии централизованных мануфактур в Берлине (например, шерстяных), в Крефельде (выработка шелка). К этому же времени относится возникновение централизованных предприятий в собственно австрийских землях: в Вене (мануфактуры дорогих тканей), в Линце и других городах (как правило, текстильные). К концу XVIII в. в Северной Италии соединенные мастерские упрочились в шелковой, шерстяной, льняной отраслях, в производстве керамики, бумаги, в судостроении.

И все-таки централизованные мануфактуры насчитывались десятками (например, во Франции при Кольбере — 113), тогда как рассеянные предприятия исчислялись сотнями. Кроме того, отличительной чертой и централизованных мануфактур являлось широкое привлечение «домашнего» производства, капиталистической работы на дому. Ленин подчеркивал, что последняя «встречается на всех стадиях развития капитализма в промышленности, но наиболее характерна она именно для мануфактуры»¹. Основная мастерская

¹ См. В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 3, стр. 441.

61 обрастала великим множеством мастерских надомников, осуществлявших, как правило, самые первоначальные, подготовительные операции (в текстильных отраслях — чесание, прядение). Мануфактура, особенно в деревнях, «срастается с жизненным укладом огромной массы людей»¹.

Сравнительно крупные группы рабочих, сосредоточенные на отдельных предприятиях, данные о которых приводились выше, отнюдь не размещались в таком именно числе по централизованным мастерским, будь то в объединенной или смешанной мануфактуре. Поэтому не случайно в источниках и литературе мы находим мало сведений о концентрации рабочих в одном производственном помещении. Только часть рабочих, и притом значительно меньшая (десятки, в лучшем случае сотни), трудились под одной крышей: типография Плантенов — 60—100 рабочих; французские и немецкие печатни в XVI в. — 10—20 рабочих; мануфактуры Франции во второй половине XVII в. — 10—100 рабочих; суконное заведение в Англии XVII в. — 120 человек; английские трикотажные мастерские в первой половине XVIII в. — до 50 наемных рабочих. Большинство же рабочих (иногда, как отмечено выше, тысячи тружеников) представляли собой как раз «домашних» рабочих, хозяйственно примыкавших к основной центральной мастерской, являвшихся ее дополнением, но в то же время сохранявших мнимую видимость самостоятельности в своих домах-мастерских.

Капиталистическая работа на дому, эта непременная принадлежность мануфактуры, в передовой Англии даже первой половины XVIII в. представляла собой широко разветвленную сеть. Она образовывала действительный фон, на котором возвышались более или менее крупные мастерские. Последние господствовали в экономической жизни страны, хотя, естественно, в количественном выражении их доля среди всех мелких, «домашних» мастерских была незначительной. Кроме того, мануфактура развивалась в окружении мелкотоварного производства — «широкого основания», по выражению Маркса, всего экономического здания в ту эпоху². Так, во Франции второй половины XVI в. большинство типографий представляло собой мелкие ремесленные мастерские с одним-двумя станками. В Лионе наблюдалось типичное соотношение: 10—15 типографских мануфактур и 90—100 мелких ремесленных типографий. Та же пропорция характерна для Парижа.

Мелкие заведения в городском ремесле и в сельских побочных промыслах частью сохраняли мелкотоварный тип, частью уже были втянуты в капиталистическую орбиту. Подсчитано, что из 1099 типографий, существовавших в Европе в XV в., в следующем столетии продолжали работать 210, а остальные закрылись из-за разорения их владельцев. Беднейшие городские ремесленники, деревенские

¹ См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 3, стр. 58.

² См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 23, стр. 381.

62 кустари постепенно, многоступенчатыми переходами подчинялись предпринимателю-капиталисту и зачастую превращались в рабочих-надомников («простая смена формы»). Напротив, преуспевавшие владельцы мелких заведений привлекали дополнительную рабочую силу и, расширив таким путем свое производство, становились хозяйчиками мелкобуржуазного облика. В такого рода мастерских трудились по нескольку наемных работников, как правило, не более пяти, чаще и того меньше.

Если представить себе это «широкое основание», т. е. мелкотоварное производство, в сочетании с обязательным и количественно весомым придатком крупного производства — «домашней» работой на капиталиста, то можно в полной мере осмыслить известный образ Маркса, писавшего о мануфактуре как об «архитектурном украшении»¹.

Из рассмотренного следует вывод первостепенного значения. Обобществление труда на базе мануфактурного капитализма сделало значительный шаг вперед от цеховой организации средневекового ремесла. Однако в сравнительно историческом плане оно достигло еще невысокого уровня. О концентрации наемного труда можно говорить всерьез лишь применительно к централизованной мануфактуре, которая и выделялась именно как «островок» в море мелких ремесленных заведений. А это значит в свою очередь, что в структурном отношении формирующийся класс наемных рабочих был лишь в своей незначительной части сконцентрирован в более или менее крупных промышленных заведениях, основная его масса являлась распыленной, территориально разбросанной. Пролетариат периода мануфактурного капитализма в большинстве своем был разобщен в производстве, рассредоточен по мелким мастерским либо мелкобуржуазного типа, либо составлявшим «домашний» компонент мануфактуры.

Рабочие, сконцентрированные в объединенной мануфактуре, находились в условиях, весьма отличных от условий остальной массы разобщенных пролетариев. Важно подчеркнуть наибольшую развитость в ней капиталистических производственных отношений. Именно в централизованной мануфактуре впервые утверждается реальное подчинение труда капиталу, «изменяется весь реальный образ способа производства и возникает специфически капиталистический способ производства»², а вместе с ним и соответствующие производственные отношения между капиталистом и наемными рабочими. Примером централизованной мануфактуры может служить предприятие английского суконщика XVII в. В его крупной мастерской было занято 120 человек: это «частичные», «детальные» рабочие (прядильщики, чесальщики, ткачи, стригальщики и др.). Ими руководил управляющий — «очень опытный во всех делах, связанных с суконным про-

¹ См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 23, стр. 381.

² Архив Маркса и Энгельса, т. II (VII), стр. 99.

63 изводством». Хозяин, обстоятельно знакомый с производственным процессом, определял расстановку рабочей силы, объем и структуру предприятия, количество и тип затрачиваемого сырья, он лично осуществлял наем рабочих рук, устанавливал размеры и формы заработной платы. Иными словами, он непосредственно, обнаженно выступал перед рабочими как собственник капитала, как хозяин-наниматель ¹.

Капиталистические отношения в централизованной мануфактуре уже развиты настолько, что фиксируются, пользуясь выражением Ленина, «в резкие противоположности между группами участвующих в производстве лиц» ². Пропасть между собственником средств производства на одном полюсе и наемными рабочими на другом достигает в такой мастерской значительных размеров. Впервые в истории капиталистических отношений рабочие в совокупности ощущают себя поставленными в одинаковые условия труда. Именно здесь они становятся пролетариями в точном, социально-экономическом значении этого слова. Прямолинейно, без иллюзорных перегородок противостоят они капиталисту. Разделение труда, детальная, «частичная» специализация обеспечивают интенсивную эксплуатацию и получение предпринимателем относительной прибавочной стоимости.

Однако подобные «чистые» пролетарии составляли незначительную часть в системе наемного труда. Гораздо более типичной фигурой рабочего был надомник или работник по найму (в том числе ученик, подмастерье) небольшой мастерской. На децентрализованном предприятии или в промышленном заведении мелкобуржуазного типа реальное подчинение труда капиталу отсутствовало. Тут создавалось лишь формальное подчинение. Оно предполагало сохранение «наличного процесса труда» (Маркс) деревенских ремесленников и крестьян, городских мастеров (в цеховой оболочке или вне ее). Капитал подчинял традиционные, уже существовавшие формы производства, и между предпринимателем, с одной стороны, и рабочими — с другой, возникало отношение формального подчинения труда капиталу, поскольку оно, как писал Маркс, «лишь формально отличается от прежних способов производства», и «прибавочная стоимость может быть создана лишь путем удлинения рабочего времени, стало быть в виде абсолютной прибавочной стоимости» ³. Таким образом, при формальном подчинении труда капиталу особенности эксплуатации рабочих предопределены иными методами выжимания прибавочной стоимости, чем при реальном: там — относительная, здесь — абсолютная прибавочная стоимость.

Коренное объяснение этого различия лежит в степени отчуждения объективных и субъективных условий труда (т. е. средств про-

¹ «Historical Manuscripts Commission. 14-th Report, Appendix», pt. IV. The Manuscripts of Lord Kenyon. London, 1894, p. 572.

³ Архив Маркса и Энгельса, т. II (VII), стр. 101, 95.

64 изводства и существования) от непосредственного производителя и противопоставления их ему как посторонней собственности, как капитала. Чем больше отчуждение, тем полнее формальное подчинение труда капиталу, а оно в свою очередь есть предпосылка и база реального подчинения.

Как выглядело все это в исторической действительности? В наиболее развитой мануфактуре степень указанного отчуждения была почти полной, и пролетарий выступал в сравнительно «чистом виде». Иначе говоря, он был лишен средств производства, трудился в помещении предпринимателя, собственностью которого являлись и орудия производства. Лишь изредка и частично работник сохранял побочные средства существования, например жилище и земельный участок, но чаще и жил при мануфактуре, в хозяйских пристройках.

Иная картина складывалась при формальном подчинении труда капиталу. В этом случае отличительным признаком условий существования и труда наемных рабочих была работа на дому или в небольшой мастерской хозяина. Внешне надомники не отличались от самостоятельных мастеров. Кроме собственного дома-мастерской они часто сохраняли и орудия производства. Наличие участка земли позволяло надомникам, жившим в деревенской местности, посвящать некоторое время сельскому хозяйству. Все это придавало условиям труда «домашних» рабочих видимую независимость. Однако основные признаки их экономического статуса — получение заработной платы, невозможность распоряжаться результатами своего труда, отсутствие связи с рынком — служили прямыми и очевидными показателями их порабощения «работодателем», свидетельством призрачного характера их самостоятельности. Знаменательно, что, несмотря на территориальную разбросанность и различие специальностей, рабочие на дому чувствовали себя винтиками одного механизма. Осознанию ими своей зависимости способствовало то, что ремесленники деревни или целой местности нередко «пользовались услугами» одного разъездного управляющего (в Англии — так называемый rider ¹), который принимал от них готовую продукцию, проверял ее качество и выплачивал заработную плату. По-иному было поставлено дело в американских децентрализованных мануфактурах колониального периода: например, в нью-йоркской газете за май 1766 г. давалось объявление по поводу того, что каждый вторник, четверг и субботу в определенные часы на такой-то «фабрике» от рабочих принимается готовая пряжа и им раздается сырье ². Так или иначе рабочие-надомники проявляли понимание зависимости от одного хозяина, подавая общие петиции в связи с ухудшением своего положения во время промышленных депрессий и по другим поводам. Между тем их материальные условия были далеко

¹ «The Victoria History of the County of Suffolk», vol. II, p. 259, 269.

² R. B. Morris and W. Greenleaf. U. S. A. The History of a Nation, vol. 1. Chicago, 1968, p. 157.

65 не одинаковыми. Часть надомников (как правило, прядильщики, чесальщики) имели собственные инструменты, других (обычно ткачей) снабжал орудиями труда предприниматель. Поэтому, хотя экономическая природа «домашних» рабочих была одной и той же, степень зависимости оставалась разной, чем определялась и различная заработная плата (при прочих равных условиях). Материальная беспомощность «самостоятельного» мастера и его порабощение капиталом тщательно завуалированы работой на дому, наличием своей мастерской, клочка земли, а нередко и орудий труда. И все-таки Маркс отмечал, что подчинение труда капиталу в «домашней» системе уже обозначено вполне определенно: «Различие в характере отношения господства и подчинения, не касаясь еще самого способа производства, более всего обнаруживается там, где земледельческие и домашние побочные работы... превращаются в самостоятельные капиталистические отрасли труда» ¹.

В меньшей степени «отношения господства и подчинения» были развиты в мастерских мелкобуржуазного типа. Хозяин и три — пять наемных рабочих вступали в производственные отношения, при которых противоположность двух полюсов — капитала и труда — фиксирована еще крайне слабо. «Ни крупных капиталов, ни широких слоев пролетариата здесь еще нет» ², — писал В. И. Ленин. Наемные рабочие — это часто подмастерья, ставшие уж «вечными», и ученики, а мелкие капиталисты в такого рода ремесленных заведениях «лишь немногим отличаются от самих рабочих» ³. Слабо выраженное противоречие производственных отношений прикрыто «семейственностью». Отношения эксплуатации тем обнаженнее, откровеннее и тем менее патриархальны, чем больше численность рабочих, одновременно занятых у хозяина.

Итак, пролетариат на стадии мануфактурного капитализма характеризовался распыленностью, рассредоточенностью в производстве. Ручная техника, служившая базой тогдашнего производства, ставила барьер дальнейшему «совершенствованию» производственных отношений, углублению противоположности труда и капитала.

Тем не менее соединенная мастерская с разделением труда была, по Марксову определению, «законченной формой» мануфактуры ⁴, ибо ее организация давала наибольший производственный эффект. Зависимость рабочих друг от друга при разделении труда внутри мастерской «вынуждает, — писал Маркс, — каждого из них употреблять на свою функцию лишь необходимое рабочее время, вследствие чего создаются совершенно иные... непрерывность, единообразие, регулярность, порядок и, в особенности, интенсивность труда» ⁵. Собранные на такого рода мануфактурах рабочие были поставлены в специ-

¹ Архив Маркса и Энгельса, т. II (VII), стр. 103—104.

⁵ Там же, стр. 358.

66 фически капиталистические общественные отношения в процессе производства. В этом смысле их можно рассматривать как самую передовую часть тогдашнего пролетариата. Однако количественно они составляли его незначительное меньшинство.

Другая черта, характеризующая пролетариат в этот период,— неодинаковые условия труда и жизни его различных отрядов и групп. «Частичные» рабочие мануфактур в системе «домашнего» производства по своему статусу существенно отличались не только от таких же «детальных» рабочих централизованных мануфактур, но даже между собой (в рамках одного предприятия), ибо сохраняли, пусть призрачную, связь с собственностью, виды и размеры которой у отдельных надомников были неодинаковы. Особую группу составляли рабочие, трудившиеся в условиях производства мелкобуржуазного типа.

Естественно, что в странах «второго издания крепостничества» различия в положении рабочих в производстве были неизмеримо большими. Капиталистическая эксплуатация сочеталась здесь с феодальной, причем последняя базировалась на зависимости, имевшей крайне разнообразные оттенки. Вместе с тем рабочие капиталистической мануфактуры в XIX в. часто сосуществовали с фабричными. Известный историк В. Куля справедливо отмечает, что формирующийся рабочий класс в польских землях еще не был монолитен: «Пролетаризирующийся ткач-ремесленник в Лодзинском округе отличался от полукрестьянина, работавшего на металлургическом предприятии Старопольского бассейна, последний в свою очередь отличался от уже более оторванного от деревни рабочего шахт и заводов Домбровского или Верхнесилезского бассейнов»¹.

В русской промышленности с конца XVIII в. формирующийся пролетариат в целом был представлен двумя категориями рабочих. Работные люди по найму состояли из оброчных крестьян и вольнонаемных в подлинном смысле этого слова. Последних было больше в обрабатывающей промышленности, меньше — в горнодобывающей. В состав формирующегося пролетариата России входили, как и в других странах, рабочие мелкобуржуазных предприятий, мануфактур различного вида (не только централизованных, но преимущественно и рассеянных), а также фабрик (с 30—40-х гг. XIX в.).

Таким образом, пролетариат мануфактурного периода являл собой повсюду не только рассредоточенную, разобщенную, но и крайне неоднородную по структуре массу. Это обстоятельство чрезвычайно важно для понимания сущности нового класса, анализа форм его эксплуатации и классовой борьбы в тот период.

В представлениях о пролетариате как о социальной категории существует четкое разграничение между марксистской точкой зрения и позицией буржуазных исследователей. Последние смазывают различие между сложившимся пролетариатом (как главным детищем

¹ В. Куля. Формирование капитализма в Польше. М., 1959, стр. 101.

67 промышленной революции) и формировавшимися в класс слоями наемных рабочих при мануфактурном капитализме. Для буржуазной литературы типично следующее понимание проблемы (на материале Англии): «Фабричные суконщики конца XVIII века имели своими предшественниками суконщиков XVI и даже XIV века, которые основывали фабрики и собирали рабочих и ткацкие станки под одной крышей». И далее: «Промышленная революция поэтому не создала какой-либо новой формы промышленной организации, хотя и сделала фабрику преобладающей»¹. Отсюда утверждение о существовании фабричного пролетариата уже с XIV в. Результаты же промышленной революции трактуются лишь как количественные: до переворота фабрик было мало, после него они стали преобладать. Экономический аспект этой интерпретации основан на смешении разных стадий развития капитализма — мануфактурной и фабричной, о чем писали в свое время Ф. Энгельс и В. И. Ленин². На социально-политическую сторону буржуазной интерпретации вопроса обращал внимание В. И. Ленин. И сейчас в буржуазной социально-экономической литературе по-прежнему в полную силу проявляется ее практическая тенденция стереть самое понятие «класса», «устранить самую идею классовой борьбы»³.

ПОЛОЖЕНИЕ ПРОЛЕТАРИАТА​

В экономическом статусе отдельных групп рабочих наблюдались значительные различия, обусловленные неоднородностью состава пролетариата. Рабочие соединенных мануфактур, трудившиеся под одной кровлей, в полной мере ощущали на себе гнет этой формы промышленной организации как орудия «цивилизованной и утонченной эксплуатации»⁴. Ручная техника и разделение труда внутри мастерской впервые создали «частичного», «детального» рабочего, выполнявшего одну операцию, чего не было в феодально-организованном ремесле. Часовое производство в такой мануфактуре включало более 30 специальных операций, игольное — около 90, сукноделие — до 25. «Деспотия мануфактурного разделения труда» (Маркс) предельно развивала производительные потенции ручного производства, причем в интересах предпринимателя, а не рабочего и за счет рабочего. Английский анонимный автор первой половины XVIII в., т. е. наивысшего, классического периода мануфактуры, писал: «Чем больше разделение функций в сложной мануфактуре между различными работниками, тем лучше и скорее получается продукт, тем меньше по-

¹ E. Lipson. The Economic History..., p. 4, 85; ejusdem. A Short History..., p. 69, 72.

⁴ См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 23, стр. 377.

68 теря времени и труда» ¹. К этому можно добавить: тем больше прибыли хозяина, выколачивавшего таким путем относительную прибавочную стоимость.

Развитие производительных сил в централизованной мануфактуре совершалось путем физического и духовного уродования рабочего, обреченного на монотонную, однотипную деятельность. А. Смит отмечал, что ловкость и умение рабочего в его специальности достигались за счет притупления его умственных способностей и сообразительности. «Но в каждом развитом цивилизованном обществе, — продолжал он, — в такое именно состояние должны неизбежно впадать трудящиеся бедняки... т. е. основная масса народа» ². Разработанность одних и тех же движений во время детальной операции уподобляла рабочих животным. Поэтому за рабочими отдельных профессий, например, во французских типографиях закреплялись характерные клички: тискальщиков называли «медведями», так как их операция требовала большой физической силы; наборщиков звали «обезьянами» за проворство и быстроту движений, необходимые в их специальности ³. Еще раньше А. Смита известный французский экономист начала XVII в. А. Монкретьен, который, кстати сказать, сам владел железоделательной мануфактурой и отлично понимал выгоду предпринимателя, писал: «Кому удастся удачно использовать этот живой инструмент, это двигающееся орудие, способное ко всякому мастерству и делу, тот может похвалиться тем, что устроил свое хозяйство наилучшим образом» ⁴.

Известную объединенную мануфактуру Дангля в Варшаве (конец XVIII в.) современник описывает так: «В огромном доме и мастерских на Сенаторской улице находились всякого рода ремесленники, нужные для производства карет: колесники, кузнецы, седельщики, лакировщики, шорники, маляры, слесари и т. д. Они, работая вместе, были в состоянии сделать карету в необычайно короткое время» ⁵.

Рабочий мануфактуры, этот «автоматически односторонний орган» (Маркс), в силу привычки производить одну операцию совершенствовал лишь требуемую для данной функции способность (ловкость, внимательность и т. д.), и это приводило к строгой классификации рабочих по их способностям. Отсюда еще одна особенность по-

¹ «The Advantages of the East-India Trade». London, 1720, p. 71.

⁵ Цит. по: О. Е. Иванова, Д. Л. Похилевич. Подъем в торговле и промышленности. Крепостная и капиталистическая мануфактура. — «История Польши», т. I. М., 1956, стр. 364.

69 ложения рабочих, созданная мануфактурой, — «иерархия рабочих сил, которой соответствует шкала заработных плат»¹. Например, в типографиях-мануфактурах Франции XVI в. наборщики и корректоры имели самую высокую заработную плату, рабочие же всех других профессий — более низкую.

Подобная мануфактура впервые создавала, кроме того, вовсе не обученных рабочих, что совершенно исключалось в средневековых цехах. Дело в том, что в едином централизованном предприятии неизбежны простые движения, которые в мануфактуре «окостеневают в виде исключительных функций» (Маркс). Поэтому наряду с квалифицированными рабочими, чрезвычайно ценившимися при ручном производстве (об этом свидетельствует практика переманивания предпринимателями опытных ремесленников), мануфактура допускала эксплуатацию даже физически неполноценных людей. «Пусть они хромые, — писал один мануфактурист в Англии начала XVII в., — но они могут сортировать и очищать шерсть»². Во второй половине XVI в. во французских печатных мануфактурах впервые появилась категория необученных рабочих (alloué). Упомянутый Монкретьен строго различал в своем трактате (и, конечно, на практике) квалифицированный и неквалифицированный труд. Отсюда же вытекала и еще одна черта мануфактурного пролетариата — мануфактура прокладывала путь к производительной эксплуатации женщин и детей. «Пусть они дети, — рассуждал тот же английский автор, — но они могут прясть и расчесывать шерсть». В Германии дети с колыбели «немного приучаются к работе», и это приводит в восторг другого английского автора конца XVII в.³ Во Франции Кольбер издал специальный циркуляр (1683 г.), в котором требовал увеличения числа женщин и детей в мануфактурах. Предприниматели считали женский и детский труд «более выгодным», ибо этим «неполноценным труженикам» причиталась заработная плата в 2—4 раза меньшая, чем взрослым мужчинам. Детей «приучали» к труду с восьми лет и даже раньше. В одной из текстильных мануфактур Франции работало множество детей, «включая и тех, которые едва умеют ходить»⁴.

Под строгим надзором хозяйского надсмотрщика труд рабочих централизованных мануфактур протекал в обстановке большой напряженности, что называлось раннебуржуазным экономистом «порядком и регулярностью» процесса⁵.

¹ См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 23, стр. 362.

⁵ «The Advantages of the East-India Trade», p. 68.

70 Иным было производственное положение рабочих-надомников, обслуживавших централизованную мануфактуру или выступавших работниками рассеянной, а также смешанной мануфактуры. Своеобразные обстоятельства работы этих квазисамостоятельных тружеников имели как бы двойственный характер. С одной стороны, внешне они создавали обманчивое впечатление более сносных условий труда, поскольку отсутствовал дотошный контроль над «домашним» производством, существовала возможность трудиться на дому, в привычной обстановке, с другой — нельзя не вспомнить того, что писал как раз о внешней стороне этого «либерального» вида эксплуатации Ленин: чрезвычайно антигигиеническая обстановка, соединение жилого и рабочего помещения, превращавшее жилище надомников в очаг антисанитарии и профессиональных болезней¹. Самая главная черта положения рабочих на дому — распыленность. Она ставила их в наиболее неблагоприятные условия перед предпринимателем, позволяла занижать заработную плату, опутывать их сетью дополнительных кабальных притеснений. Разбросанность надомников в огромной степени усиливала соперничество между рабочими, разжигала между ними конкурентную борьбу.

Разделение труда, выраженное в «домашней» системе менее рельефно, чем в соединенной мануфактуре, и здесь обеспечивало высокую напряженность трудовых усилий. Рабочие одной специальности как бы подгоняли рабочих смежной операции. Для своевременного выполнения «заказов» хозяина, заинтересованного в непрерывности взаимодействия всех частей своего производственного механизма, «домашние» рабочие привлекали к делу всех членов семьи, включая малолетних детей. Трудовой день практически не имел пределов.

Наконец, еще одна особенность эксплуатации надомников. Избавленный от издержек на производственные помещения, на оборудование (что обязательно в централизованном предприятии) «работодатель» очень гибко мог то расширять, то, напротив, сужать масштабы производства, руководствуясь рыночной конъюнктурой. Поэтому положение «домашних» рабочих было менее определенным, менее прочным и устойчивым, чем положение рабочих централизованных мануфактур. В Девоншире (Англия) предпринимательница Э. Менинг, как явствует из источника, в течение многих лет нанимала для своего сукноделательного заведения 300 или 400 рабочих, в зависимости буквально от еженедельной конъюнктуры².

Особенно тяжелы были для надомников периоды депрессий. Часто повторявшиеся застои в промышленности моментально влекли за собой сильное сокращение занятости, прежде всего работавших на дому. Так, в период депрессий первой половины XVII в. в Англии суконщик Р. Уэбб из Глостершира свернул свое дело и оставил без работы 500 человек. В 1630 г. в графстве Сэрри были лишены ра-

¹ См. В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 3, стр. 442—443.

² «Acts of the Privy Council, 1621—1623». London, 1932, p. 314.

71 боты 1400 рабочих — прядильщиков, валяльщиков, ткачей. Как описывает источник, они «с рыданиями и слезами просили работы, так как в противном случае им оставалось только умереть с голоду» ¹.

Менее распространенной формой организации промышленности, как отмечалось выше, была простая капиталистическая кооперация.

В Англии, например, многочисленные работные дома были организованы в своем большинстве именно по такому принципу. Оставив в стороне специфику эксплуатации в работных домах (тюремный режим и т. д.), подчеркнем лишь характерные черты положения в них рабочих, типичные для кооперации капиталистически эксплуатируемых тружеников. Хотя в простой кооперации не проводилось разделение труда (и в этом ее отличие от мануфактуры), однако и здесь все подчинялось стремлению побольше выжать из рабочего. Достигалась эта цель разными методами интенсификации труда: установлением твердой, повышавшейся в зависимости от возраста рабочих нормы выработки (кооперация включала и детей и стариков), шкалой расценок и даже поощрениями. Кто выполнял высокую норму выработки пряжи, как было записано в уставе одного работного дома, получал «целый день отлучки за пределы дома, когда только захочет» ². Широко применялся женский и еще шире детский труд. Предприниматели работного дома в Брэдфорде с удовлетворением писали: «Наша выгода состоит в том, что в сукноделии мы можем использовать всех от 7 до 80 лет» ³. В так называемом госпитале для бедняков Парижа работали 1591 женщина и только 260 мужчин.

Иным было положение рабочих, трудившихся в небольших мастерских, которые принадлежали зажиточным деревенским ремесленникам или горожанам (среди последних длительное время — вплоть до начала XIX в., а в отдельных странах и дольше — значительный удельный вес сохраняли заведения цеховых мастеров). Двое-трое работников, привлекавшихся по найму в такие предприятия, чаще всего и жили в семье разбогатевшего ремесленника. Относительная патриархальность отношений подчеркивалась особенно тем, что мастер работал сам и работали члены его семьи. Подмастерья и ученики в таких мелких капиталистических мастерских использовались именно как наемные работники, несмотря на сохранение за ними традиционных цеховых названий. Ученичество в XVI в. (а то и раньше) означало не столько профессиональную выучку, необходимую при ручной технике, сколько канал вовлечения детей бедноты под ярмо капиталистического гнета. Многочисленные источники донесли до нас картины бедственного положения учеников, жестоко эксплуатировавшихся мастерами. Заработную плату ученику платили не всегда,

¹ «Calendar of State Papers. Domestic Series, 1629—1630». London, 1860, p. 391.

³ «An Account of Several Work-Houses for Employing and Maintaining the Poor». London, 1732, p. 105.

72 а если он получал какую-то сумму, то ее выдавали ему лишь по истечении определенного срока. Условия содержания ученика хозяином, предусмотренные договором, как правило, не выполнялись, и ученики влачили полуголодное существование. Этим объясняются их постоянные жалобы на непомерный труд вместо обучения, на телесные наказания, увечья, наконец, на невозможность создать собственную семью (хотя «ученичество» длилось порой и по 20 лет, т. е. практически иногда до 32-летнего возраста).

Западноевропейские источники содержат об ученичестве сведения, аналогичные тем, о которых позднее писал В. И. Ленин, анализируя развитие капитализма в России: «...в общей обстановке товарного хозяйства и капитализма это явление ведет к самым худшим видам личной зависимости и эксплуатации»¹. Характерные черты положения учеников, работавших в «патриархальной» атмосфере мелкой мастерской, фактически отражают условия труда и других наемных рабочих в заведениях такого рода, будь то подмастерья или рабочие, чей статус не замаскирован цеховыми наименованиями.

При всей дифференцированности положения различных групп пролетариата и несхожести методов их эксплуатации в период мануфактуры четко проявлялось по сути дела главное — «природа капитала одна и та же как в неразвитых, так и в развитых его формах»².

Положение рабочих разнилось также вследствие ряда дополнительных факторов. Так, при ручной технике особое значение приобретали характер ремесла, отрасль промышленности. Наиболее ценившимися ремесленниками, в частности, в Англии XVII в. были плотники, паяльщики, рабочие стекольного производства, рабочие, занятые обработкой дерева, и некоторые другие (I категория). Ниже ставились рабочие-кирпичники, углекопы, рабочие каменоломен (II). Еще ниже стояли красильщики, пивовары, дубильщики, ткачи льняных тканей (III). На самой низшей ступени находились сапожники, кожевники, ткачи сукон, валяльщики, стригальщики, пекари, ножовщики, кузнецы и многие другие (IV). В графстве Уилтшир шкала заработной платы соотносилась с категориями ремесел, например, так: рабочие в ремеслах I категории получали по тогдашним временам высокую плату (10—11 пенсов в день без питания), II категории — 7—8 пенсов и т. д. Аналогичное разграничение встречается в промышленности некоторых провинций Австрийской монархии (Хорватия, Славония). Ремесленные специальности разделялись здесь на низкооплачиваемые и доходные.

Положение сельских рабочих в свою очередь значительно отличалось от условий городских тружеников. Муниципальные власти в Англии начала XVII в. часто жаловались на то, что предприниматели охотнее имеют дело с рабочими-надомниками в деревне, чем в городе, так как платят им меньшую заработную плату. В деревнях

¹ В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 3, стр. 427.

² К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 23, стр. 297.

73 вокруг Линкольна ткач получал от суконщика 3 пенса в день, а в городе — 4. То же во французских мануфактурах: в городе рабочий во второй половине XVII в. получал в день от 8 до 15 су, а в сельской местности — от 4—5 до 8—10 су.

В сельских местностях рабочий, как правило, владел участком земли, и это было, естественно, подспорьем для его семьи. Вместе с тем это означало в той или иной степени сохранение власти над ним феодального землевладельца или буржуазного собственника земли (в Голландии и Англии после революции). Возникала двойная форма эксплуатации. Гнет поземельных отношений особенно чувствовался в горнодобывающей промышленности.

Еще более тяжкой двойная эксплуатация рабочих была в странах позднего генезиса капитализма, особенно в рассеянных мануфактурах, в условиях капиталистической работы на дому вообще. Рабочие-надомники эксплуатировались капиталистом, выступавшим в облике скупщика-раздатчика, и в то же время сохраняли свой статус помещичьих или государственных крестьян. То же самое можно сказать и о вольнонаемных рабочих в горнозаводской промышленности. Например, в России на уральских заводах так называемые вольные работники, бывшие людьми заводчиков, оставались во власти помещиков или казны. В Силезии к наемному работнику крепостного времени наниматель (часто помещик) применял всю полноту феодальной власти.

Поскольку «слепая сила экономических отношений» (Маркс) в тот период, когда капитал находился в эмбриональном состоянии, еще не закрепила его господства над трудом, на помощь капиталу приходит государственная власть. Уже при появлении зачаточных элементов антагонизма между предпринимателями и пролетариями с XIV в. в Англии, позднее во Франции, Нидерландах, Германии издаются статуты, которые законодательно фиксируют удлинение рабочего дня и «разумную» для нанимателей заработную плату. Антирабочее законодательство включало целую серию статутов, действие которых продолжалось более четырех веков.

В Англии XIV—XV вв. рабочий день, согласно статутам, длился летом с 5 часов утра до 7—8 часов вечера, а зимой — с 5 часов утра дотемна с перерывами на завтрак, обед и полдник, равными 3 часам. Уже статут 1562 г. ограничивает время перерывов 2½ часами летом и 2 часами зимой (и подчеркивает: «не свыше»), т. е. рабочий день с мая по сентябрь продолжался 11½—12½ часов и более за счет сокращения времени перерывов¹. Этот закон действовал и в XVIII в.

Размеры заработной платы также декретировались законом. В Англии первый статут такого рода относится к 1349 г. Если мини-

¹ «The Statutes of the Realm», vol. II, 1495. London, 1819, p. 586—587; ibid., vol. IV, pt. 1, 1562—1563. London, 1819, p. 414—422.

74 мальные пределы рабочего дня регламентировались непосредственно государственной властью, то установление размеров заработной платы, как правило, передавалось местным органам, т. е. квартальным сессиям мировых судей. Упомянутый закон 1562 г. подробно расписывал, когда, кто и на каких принципах должен определять заработную плату рабочим. Мировые судьи, эти «благородные и почтенные люди графства», в том числе и заинтересованные лица из числа суконщиков, а равно и других предпринимателей, постоянно злоупотребляли своей властью.

Однако, например, статут 1755 г. конкретно предписывал платить портным-подмастерьям Лондона и его окрестностей не более 2 шилл. 7½ пенсов в день.

Законодательное регулирование заработной платы, хорошо послужившее восходящей буржуазии Англии в период генезиса капитализма, сохранялось еще в XVIII в. Маркс иронизировал по этому поводу: «...все же хотели удержать на всякий случай это оружие из старого арсенала»¹. Законы или местные постановления, предписывавшие условия труда, действовали и в колониальной Америке.

Аналогичные акты издавались во Франции — и государством и местными властями. В 1539 г. королевский эдикт установил рабочий день печатникам Парижа с 5 часов утра до 8 часов вечера. В эдикте подчеркивалось, что «эти часы — издавна установленные». Если в других отраслях пределы рабочего дня изменялись соответственно сезону (зимой работали меньше), то в типографиях рабочий день был всегда одинаковым: в ночные часы работали при свечах². Рабочие-ткачи Пуатье трудились с 4 часов утра до 9 часов вечера, лионские ткачи работали по 18 часов в сутки. Рабочий в лионских мануфактурах, по свидетельству современника, «начинал работу задолго до наступления дня и кончал значительно позже окончания» дня³. Продолжительность рабочего дня в Голландии XVII в. равнялась 12—16 часам. Рабочие массы образцово-капиталистической Голландии в те времена «больше страдали от чрезмерного труда, были беднее и терпели гнет более жестокий, чем народные массы всей остальной Европы»⁴. В Германии, особенно после Тридцатилетней войны, также издавались законы о понижении заработной платы. Суть рабочих статутов неплохо схватил А. Смит: «Всякий раз, когда законодательство пыталось регулировать споры между хозяевами и их рабочими, его советниками были хозяева»⁵.

Попытки вмешательства государственной власти во взаимоотношения труда и капитала, разумеется на стороне последнего, стали предприниматься и в России, как только начал крепнуть новый ук-

¹ К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 23, стр. 750.

⁵ A. Smith. Op. cit., vol. I. Basil, 1791, p. 204.

75 лад. В 1835 г. было издано «Положение об отношениях между хозяевами фабричных деревень и рабочими людьми, поступающими на оные по найму». В 1836 г. указ об отношениях между судохозяевами и рабочими определил особые правила для артелей, т. е. для объединений, создание которых предписывалось в обязательном порядке. В 1838 г. правительство издало специальные положения, одно из которых регулировало условия труда на частных приисках в Томской и Енисейской губерниях, а другое — на Ярославской мануфактуре Яковлева. В них определялись размеры заработной платы и продолжительность рабочего дня. Ряд указов был рассчитан на снабжение предпринимателей рабочей силой. С этой целью создавались более благоприятные условия отхода крестьян на мануфактуры и заводы. В конце 1811 г. в правительстве был внесен проект, облегчавший отход государственных крестьян на горные заводы Вятской губернии в качестве наемных рабочих. Впоследствии он был принят и распространен на весь район горнозаводской промышленности. Упрощенный порядок отхода крестьян был утвержден в 1815 г. Государственным советом. Он предусматривал более свободное передвижение крестьян-отходников и способствовал росту предложения вольнонаемного труда в промышленности. К этому же был направлен указ 1816 г., который запрещал промышленникам-предпринимателям покупать крестьян и тем самым усилил наплыв на рынок труда вольнонаемных людей, предлагавших свои рабочие руки. Сильный толчок к развитию наемного труда в промышленности дал указ 1822 г. Во всех случаях крепостническое государство целиком стояло на страже интересов предпринимателей.

Вследствие того, что в мануфактурный период была повсеместно распространена капиталистическая работа на дому, а также наемный труд в мелких мастерских, для большинства пролетариев первостепенное значение получили не столько вопросы длительности рабочего дня, сколько проблемы заработной платы. То же относится и к рабочим горнодобывающей промышленности. Из-за специфики условий труда в данной отрасли (отсутствия вентиляции и т. п.) рабочий день здесь был ограничен. Именно размеры заработной платы были в то время важнейшим показателем экономического положения рабочих.

В документах, исходящих от самих рабочих, часто звучат жалобы на то, что заработки уменьшились по сравнению с предыдущими годами; рабочие просят выплачивать прежнюю заработную плату; они не могут жить на заработную плату, которая им назначается, и требуют ее повышения. «Работодатели» прибегали к различным приемам снижения заработной платы: вступали в сговор относительно ее размеров, сохраняли старые условия найма на работу, за которую причиталась более высокая плата, взимали штрафы, заменяли денежную форму заработной платы натуральной (в том числе залежалым, уже прогнившим сукном, порченой рыбой и т. д.).

76 В движении заработной платы стран раннего генезиса капитализма на протяжении двух с половиной — трех веков (XVI — первой половины XVIII или всего XVIII в.) отчетливо выделяются два больших цикла. Первый из них охватывает приблизительно XVI — первую половину XVII в. Он связан прежде всего с влиянием «революции цен», которая привела к колоссальному вздорожанию товаров широкого потребления. Исследования в этой области убедительно показывают, что уровень заработной платы в Европе серьезно отставал тогда от роста цен. Так, в Англии с 1500 по 1640 г. (1500 г. = 100) соотношение менялось следующим образом¹: если индекс цен с 1521—1530 гг. по 1643—1652 гг. поднялся со 113 до 331, то индекс заработной платы за этот же период изменился с 93 до 175. То же происходило во Франции в течение XVI в.: цены возросли на 150%, а заработная плата повысилась лишь на 25%. Катастрофическое падение жизненного уровня рабочих в указанный период, которое способствовало возвышению раннего капитализма, признается наиболее объективными учеными на Западе. «Дешевизна труда содействовала процветанию промышленных предприятий... — пишет современный историк П. Рэмзи об Англии XVI в.— Она означала в действительности голод и нужду значительной части трудящегося населения»².

Последующий цикл ознаменовался более сбалансированным движением цен и заработной платы. Показательна тенденция роста цен и заработной платы в Англии с 1643 по 1702 г. (1500 г. = 100)³: индекс цен с 1643—1652 гг. по 1693—1702 гг. поднялся с 331 до 339, в то время как индекс заработной платы за тот же период изменился в соотношении 175 : 233.

Но означало ли повышение заработной платы реальное улучшение благосостояния рабочих? Большинство буржуазных историков склонно преувеличивать подъем жизненного уровня пролетариата со второй половины XVII в. При этом они апеллируют к сопоставлению заработной платы первого и второго циклов. В сравнительном плане положение рабочих на стадии поздней мануфактуры действительно улучшилось в связи с уменьшением существовавшего ранее разрыва в динамике цен и заработной платы. Однако при анализе реального положения рабочих необходимо учитывать новые факторы, вступившие в силу именно в это время, в первую очередь возникновение современной налоговой системы. Раньше всего она установилась в самой передовой стране XVII в. — Голландии. Современник прославляет эту систему как «наилучший способ развить в наемном рабочем покорность, умеренность, прилежание и... готовность переносить чрезмерный труд»⁴.

¹ D. Felix. Profit Inflation and Industrial Growth.— «Quarterly Journal of Economics», 1956, vol. LXX, N 3, p. 446.

⁴ См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 23, стр. 766.

77 О негативном воздействии фискальной системы на положение наемных рабочих свидетельствуют и обильные материалы по истории Англии первой половины XVIII в. «Я не знаю чего-либо, необходимого для жизни,— заявлял в 1737 г. один член парламента,— что бы не облагалось налогом; для рабочего или ремесленника, кто имеет не более 8 пенсов или одного шиллинга в день, чтобы этим поддержать себя и свою семью, каждый из этих налогов губителен и всегда остро чувствителен» ¹. Годовой бюджет семьи английского рабочего из четырех человек в рассматриваемое время равнялся в среднем примерно 15 ф. ст. В потребляемом ежегодно комплексе продуктов питания и предметов первой необходимости, составленном английскими историками для 1725 г., значится (из того, что облагалось налогами): 3¹/₄ бушеля солода, 1¹/₂ фунта сахара, 2¹/₂ фунта свеч, 1 ц угля; не значится: мыло, кожаные башмаки и многое другое, необходимое для жизни рабочей семьи, что также облагалось налогами разного происхождения (акцизами, пошлинами и т. п.). Только налог на соль обходился рабочему в 4—5 шилл. в год. Если даже величина налогов на каждый из остальных товаров выражалась в меньшей сумме (например, налоги на солод составляли 1 шилл. 7¹/₂ пенса; на сальные свечи — 2¹/₂ пенса и т. д.), то и в этом случае очевиден значительный удельный вес налоговых платежей в бюджете семьи рабочего ².

Бедственному положению рабочих Франции в конце XVII — начале XVIII в. в связи с высоким налогообложением много страниц посвящает известный тогдашний экономист П. Буагильбер ³.

С учетом этого фактора положение пролетариата во втором цикле представляется далеко не в тех светлых тонах, в которые окрашивают его многие западные буржуазные историки.

Положение рабочих зависело и от множества других обстоятельств. Частые неурожаи, голодовки, эпидемии — все это било прежде всего по «низам», т. е. по наемным труженикам и безработным, среди которых преобладали пауперы — социальный продукт «первоначального накопления». В Англии за столетие (середина XVI — середина XVII в.) неурожайными, голодными были: 1556—1558 гг., 1571—1574, 1587, 1595—1598, 1620—1625 гг., 1630 г.; в первой половине XVIII в.— 1710, 1740, 1766 гг. Во Франции только за первую половину XVI в. отмечен ряд неурожайных лет. В 1529 г. страну поразил страшный

¹ «Cobbett's Parliamentary History», vol. X. London, 1812, col. 143—144.

³ [P. Boisguillebert]. Le Détail de la France, sous le régne présent, pt. I [s. l.], 1707, p. 96, 108, 159 sq.

78 голод. В конце XVII в. в Лионе отмечены голодовки в 1692, 1693, 1694, 1697 и 1699 гг.¹

Катастрофой для рабочих оборачивались торгово-промышленные депрессии. Так, в капиталистически организованном сукноделии Англии за XVI — первую половину XVIII в. историки выявили 15 застойных периодов².

Безработица в английском сукноделии лишь за первую половину XVII в., по официальным данным, характеризовалась следующими цифрами: в Уилтшире в 1622 г. насчитывалось 8 тыс. человек, оставшихся без заработка, в графстве Сэрри в 1630 г. — 1400 человек, в Глостершире в 1633 г. — 800 и т. д.³ В США колониального периода во время безработицы рабочий был часто не в силах спасти своих детей от голодной смерти, а самого себя — от тюрьмы. В 1737 г. вице-губернатор Нью-Йорка писал, что многие рабочие были «обречены на нищету из-за отсутствия работы»⁴. О бедствиях рабочих Нью-Джерси в период безработицы в 1765 г. вынуждены были задуматься даже местные власти. Рабочие Филадельфии в 1707 г. протестовали против «недостатка работы». Застойные периоды в промышленности Лиона больно затронули рабочие семьи в 1627, 1629, 1632, 1649, 1652 гг. В канун Французской буржуазной революции конца XVIII в. торгово-промышленный кризис привел в полное расстройство сукноделие Бове: к июню 1788 г. из 3140 рабочих сохранили работу лишь 1422.

Частые эпидемии уносили тысячи жизней пролетариев. В Лондоне в 1563—1564 гг. от чумы умерло 20 тыс. человек, и прежде всего, конечно, рабочих, в 1603 г. — 30,5 тыс., в 1620 —1625 гг. — 35,5 тыс., в 1636—1637 гг. — 10,5 тыс. человек. Такие же серьезные последствия имела эпидемия чумы во Франции в 1564 и 1567 гг.

В странах позднего генезиса капитализма положение рабочих осложнялось длительным господством крепостничества. Оно накладывало глубокую печать на условия работы не только пролетариев принудительного труда, но и вольнонаемных, капиталистически эксплуатируемых рабочих, консервируя различного рода кабальные и полукабальные формы найма.

Документы, исходившие от представителей господствующих классов (а их нельзя в данном случае обвинить в сгущении красок), свидетельствуют об ужасающих картинах труда рабочих в России.

¹ Сводные данные о неурожаях и голодных периодах в истории Франции с 1595 по 1788 г. см.: R. Mandrou. La France aux XVII-e et XVIII-e siècles. Paris, 1967, p. 32—57.

⁴ См. Ф. Фонер. История рабочего движения в США от колониальных времен до 80-х гг. XIX в. М., 1949, стр. 36.

79 Генерал-губернатор Западной Сибири П. Д. Горчаков вынужден был в 1837 г. заниматься расследованием злоупотреблений золотопромышленников и признать справедливость жалоб приисковых рабочих. В 1835 г. министр финансов Е. Ф. Канкрин составил на имя царя записку, представлявшую собой «внушение московским фабрикантам». Из нее следует, что рабочие жили и трудились в одних и тех же производственных помещениях, мужчины и женщины спали вместе, малолетние дети изнурялись на работе из-за слишком продолжительного рабочего дня, натуральная заработная плата выдавалась в виде несвежей, недоброкачественной пищи. Золотопромышленники вступали в сговор с местными властями в целях беспрепятственной эксплуатации рабочих.

Однако и там, где рабочие не были крепостными, а считались «свободными» продавцами своей рабочей силы (например, в городских цехах ряда стран Центральной и Восточной Европы), положение их было отнюдь не легким. В городах Венгрии рабочий день подмастерьев продолжался 15 часов, а в одной из мануфактур Пешта — 16 часов. В Чехии рабочий день равнялся обычно 16 часам. Практиковались ночные работы. Дети 7—12 лет трудились по 12 часов. Нередко применялись телесные наказания. В Польше хозяева мануфактур по своему произволу не выплачивали заработной платы, задерживали вольнонаемных рабочих после истечения срока найма.

Краткий обзор положения рабочих в период формирования пролетариата по странам раннего генезиса капитализма выявляет определенные тенденции. Былая патриархальность условий труда непосредственных производителей классического периода феодально-организованного ремесла осталась в прошлом. Правда, ручная техника сближала мануфактуру с цеховой системой. Однако общественные отношения в процессе производства претерпели серьезные изменения. На первый план выступила новая, капиталистическая форма эксплуатации. Как справедливо писал в конце XVIII в. американский священник Дж. Бушер из Мэриленда, «во взаимоотношениях между предпринимателями и рабочими нет больше и тени сердечности и взаимного расположения» ¹. Новая форма эксплуатации уже утвердилась и в то же время находилась в процессе становления. В странах же позднего генезиса капитализма она еще далеко не окрепла, если иметь в виду ее удельный вес, хотя в первой половине XIX в. она и там почти повсюду доказала свою перспективность, свои преимущества перед принудительным трудом. Весьма отличная от феодальной, капиталистическая эксплуатация в корне трансформирует положение работника, вносит в условия его труда и жизни черты, не свойственные положению средневекового ремесленника. Новая форма эксплуатации уже в эпоху мануфактурного капитализма обнажает свою

¹ J. Boucher. A View of the Causes and Consequences of the American Revolution. London, 1797, p. 309.— Цит. по: Ф. Фонер. Указ. соч., стр. 86.

80 жестокую природу. Однако она все еще переживает молодость. Зрелость — впереди. Она приходит лишь в результате промышленной революции, на стадии машинно-фабричного капитализма.

В буржуазной историографии широко распространены попытки оправдать эксплуатацию рабочего в период генезиса капитализма. С этой целью реабилитируется «позиция» предпринимателя. Хозяин-де «получал бо́льшую часть прибыли в качестве компенсации за то, что подвергался риску при поисках рынка для товаров», он был поставлен «в позицию огромной стратегической важности, ибо становился ответственным как за покупку сырья для рабочих, так и за размещение готовых товаров» ¹ — можно прочесть в таких работах. Навязывается мысль, будто капиталистическое производство с самого начала было организовано на паритетных принципах, которые затем обеспечили предпринимателю преимущества в силу этой особой миссии. Отсюда объяснение разных позиций труда и капитала в производстве и акцент на «благотворящей» роли «работодателя».

Апологетика «капитанов предприимчивости» в эпоху раннего капитализма присутствовала в исследованиях и прежнего времени, которые критиковал Маркс. Отвергая аргумент буржуазных специалистов, оправдывавших капиталистическую эксплуатацию ссылкой на риск, Маркс писал: «Если в капиталистическом производстве этот риск падает на капиталиста, то только потому, что он узурпировал собственность на средства производства» ². Апологетика, подобная той, которая была подвергнута критике К. Марксом, проходит красной нитью через большинство трудов современных буржуазных исследователей ³. Однако настойчивое повторение этого тезиса не сделало его более убедительным.

БОРЬБА РАБОЧИХ ПРОТИВ ЭКСПЛУАТАЦИИ​

«Борьба между капиталистом и наемным рабочим, — писал Маркс, — начинается с самого возникновения капиталистического отношения» ⁴. Первые элементы нового антагонизма дают о себе знать в выступлениях пролетариев против хозяев уже в XIV—XV вв. Зарю капиталистической эры в Италии возвестила социальная вражда предпринимателей и рабочих. В 1345 г. во Флоренции чесальщик шерсти попытался организовать союз наемных рабочих. За это он был присужден к смертной казни. В знак протеста рабочие покинули мастер-

¹ E. Lipson. The Economic History.., p. 9; ejusdem. The History of the Woollen and Worsted Industries. London, 1921, p. 41; ejusdem. A Short History.., p. 71—72.

⁴ К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 23, стр. 438.

81 ские своих хозяев. В 1371 г. произошли восстания рабочих в Перудже и Сиене. В 1378 г. вспыхнуло знаменитое восстание чомпи во Флоренции. Анализ программ и планов действий чомпи показывает, что они проявили высокий для XIV в. уровень политической сознательности. Требуя повышения заработной платы, они добивались вместе с тем предоставления политических прав и организованного оформления политической власти наемных рабочих. В этом смысле восстание чомпи являлось феноменом в период зарождения раннекапиталистических отношений.

На протяжении собственно мануфактурной стадии капитализма (XVI—XVIII вв.) борьба рабочих, как констатировал Маркс, поистине «бушует». «Хозяева и рабочие, к сожалению, находятся в постоянной войне между собой»¹, — сетовал английский экономист XVIII в., кстати весьма сочувствовавший рабочим. Упомянутый выше Дж. Бушер писал: «Рабочий люд, вместо того чтобы почитать богатых как своих покровителей, заступников и благодетелей, теперь взирает на них как на баснословно выросших великанов и не считает для себя зазорным причинять им вред»².

Весьма определенно на этот счет писал и Буагильбер: «Как все на свете не может быть доведено до совершенства, точно так же не могут совпадать интересы рабочего и предпринимателя»³.

Наиболее распространенной активной формой борьбы рабочих были стачки, но, кроме того, вспыхивали бунты и даже восстания. Применялись и пассивные методы сопротивления — побеги, изготовление товара «обманным» путем и др.

Сплоченнее и организованнее всего боролись квалифицированные рабочие централизованных мануфактур. В Лионе в 1501 г. рабочие-печатники типографии угрожали хозяину прекратить работу в случае отказа повысить им заработную плату. Это одно из ранних, если не самое раннее достоверное упоминание о протесте французских рабочих. В 1539 г. разразилась первая упорная и длительная стачка этого передового отряда мануфактурного пролетариата, продолжавшаяся пять месяцев. Главные требования печатников Лиона включали: повышение заработной платы, улучшение питания (часть зарплаты была натуральной), изменение режима труда (более равномерное распределение рабочего времени, иначе им приходилось большую часть года работать по 17—18 часов в сутки, а около ¹/₃ года бездействовать из-за церковных праздников), наконец, ограничение использования труда учеников, ибо квалифицированные печатники вытеснялись почти совсем даровым трудом учеников. Последнее свидетельствовало о духе конкуренции между рабочими. Тогда же начали стачку парижские печатники, выставившие почти аналогичные требования.

¹ N. Forster. An Inquiry into the Causes of the Present High Price of Provisions. London, 1767, p. 61—62.

³ [P. Boisguillebert]. Op. cit., p. 236.

82 Следует отметить, что стачки рабочих — булочников и мясников, происходившие в Париже одновременно со стачкой печатников, не слились в единый поток.

Выступления лионских и парижских печатников происходили также в 1540—1541 и в 1570—1572 гг. Веком позже французский экономист Буагильбер в основном труде неоднократно писал о «духе сопротивления», который царит среди рабочих и который беспокоит его. В экономически развитых городах, по его словам, «семьсот — восемьсот рабочих одной отрасли производства внезапно и одновременно уходят, бросая работу, потому что им захотели на один су понизить поденную плату» ¹. В 1688 г. рабочие бумагоделательной мануфактуры Амбера выставили в ходе стачки типичные для объединенных рабочих требования: сократить рабочий день, улучшить питание, не увольнять по произволу и др. Организованно вели борьбу рабочие оружейных мануфактур Лондона. В 1640 г. владельцы мастерских получили срочный заказ на изготовление 1 тыс. ружей. Рабочие отказались приступить к работе, до тех пор пока им не повысят заработную плату.

В обстановке застоя и упадка промышленности Голландии в XVIII в., когда, как писал современник, «простой рабочий люд гибнет от нужды и горя, работные дома набиты битком», наиболее боеспособными оказались рабочие централизованных мануфактур. Они имели возможность оказывать сопротивление коллективно. И действительно, рабочие-сукноделы и рабочие судостроительных верфей организовали серию стачек (1718—1719 гг.). Стачка 1729 г. закончилась заключением коллективного договора рабочих с предпринимателями. По-видимому, это один из первых документов такого рода в истории борьбы рабочих.

Такая же закономерность прослеживается в зоне позднего генезиса капитализма. Наиболее организованным отрядом пролетариата Венгрии в первой половине XIX в. были печатники, тоже объединенные по условиям своего труда. В мае 1848 г. именно рабочие типографий добились заключения первого в истории пролетарской борьбы в Венгрии коллективного договора. Пионерами пролетарской борьбы в Чехии были текстильщики. Рабочие объединенного ситценабивного предприятия Брандейса в 1832 г. бросили работу в знак протеста против низкой оплаты. Это — одна из первых забастовок в чешских землях.

В России главными очагами наиболее упорной борьбы рабочих были Московский промышленный район с его централизованными мануфактурами и горнозаводской район уральских заводов, где волнения, в том числе и вольнонаемных рабочих, имели наиболее массовый и длительный характер. Вошла в историю организованная борьба рабочих Ярославской мануфактуры Яковлева. Постоянные на протяжении первых десятилетий XIX в. волнения горнорабочих

¹ [P. Boisguillebert]. Op. cit., p. 176, 266, 287, 289.

83 Ревдинского, Уфалейского, Сысертского, Полевского заводов на Урале, а также борьба вольнонаемных рабочих на частных приисках Томской, Енисейской губерний и других горнодобывающих предприятиях заставили администрацию и правительство специально заниматься выработкой условий труда пролетариата. Известны частые и бурные волнения вольнонаемных судорабочих, строителей. Чисто пролетарские требования (повышение заработной платы, сокращение рабочего дня) являлись новым мотивом в рабочих выступлениях в конце XVIII в. и в первые десятилетия XIX в.

Борьба «домашних» рабочих повсюду отличалась, как правило, массовым характером. В Колчестере (Англия) в апреле — мае 1637 г. около 500 человек, работавших на дому на крупнейшего предпринимателя города суконщика Т. Рэнолдса, жаловались на низкую заработную плату и выдачу ее товарами. После неоднократных и безуспешных обращений с петициями к мэру города, мировым судьям и, наконец, в правительственный совет рабочие сожгли часть хозяйского дома вместе с находившимися в нем товарами. Ущерб составил 500 ф. ст. Опасаясь разрастания масштабов борьбы, власти распорядились прекратить произвол и выплатить рабочим установленную законом заработную плату.

В 1627 г. волнения большого числа рабочих-надомников вспыхнули в Ланкашире. Они были вызваны злоупотреблениями официального контролера, в обязанность которого входила регистрация качества сукон. В результате несправедливых придирок чиновник забраковал часть изготовленной продукции, а рабочим из-за этого уменьшили сдельный заработок. В Дарнетале близ Руана в 1697 г. 3—4 тыс. «домашних» сукноделов в течение месяца продолжали упорную борьбу.

Подмастерья выступали обычно обособленной группой. В г. Вустер (Англия) в 1619 г. они объявили забастовку, требуя повышения заработной платы. Борьба приняла, по-видимому, весьма острый характер: в конфликт был вынужден вмешаться епископ. Напуганный упорством бастующих, он посоветовал хозяевам повысить заработную плату. В 20-е гг. XVII в. с требованием увеличения заработной платы выступили подмастерья Ковентри. О выступлениях подмастерьев известно и из истории Франции. В 1688 г. подмастерья-ленточники Парижа боролись за повышение заработной платы. В том же году выступили подмастерья-сукноделы в Руане, требовавшие увольнения низкооплачиваемых рабочих и рабочих-иностранцев (дух конкуренции и национальная рознь!).

В Венгрии начала XIX в. известны забастовки подмастерьев-сапожников (1802 г.) и каменщиков (1807 г.) Пешта. В 30-е гг. XIX в. там же бастовали подмастерья-обувщики. В 1835—1836 гг. свыше 600 человек поднялись на борьбу с требованиями улучшения жилищных и бытовых условий, а также (что любопытно!) усовершенствования цехового производства, возврата к патриархальным отноше-

84 ниям, господствовавшим некогда в классических цехах средневековья.

Обособленно выступали, как правило, и ученики, одна из самых обездоленных групп тогдашнего пролетариата (ученичество — «легальное рабство», но выражению одного историка ¹). Свой протест против эксплуатации, против тяжелых условий жизни они выражали в «беспорядках» и бунтах, сведений о которых очень много. Происходили и стачки учеников. В г. Норич (Англия) в 1610 г. 100 учеников, занятых в мастерских ткачей, протестуя против привлечения в мастерские новых рабочих, в которых они видели своих конкурентов, объявили забастовку, достигшую внушительных размеров. В нее оказались втянутыми и рабочие окрестностей. Однако сопротивление забастовщиков вскоре было сломлено, многих участников заключили в тюрьму. Крупные «беспорядки» учеников произошли в 1617 г. в Миддлсексе, главным образом в окрестностях Лондона. В постановлении правительства говорилось, что «беспорядки и мятеж» нанесли величайший вред миру и спокойствию в стране. Мастерам предписывалось не давать повода рабочим для недовольства и строго следить за ними с целью предотвращения их сборищ в свободное от работы время. Дело зашло так далеко, что правительственный совет распорядился держать наготове военные силы ². Аналогичные «беспорядки» имели место и в 1624 г. В этой связи правительство издало рекомендации, повторенные в 1625 и 1626 гг., которые предусматривали содержание 800 вооруженных людей для устрашения рабочих. В 1633 г. в Ньюкасле вспыхнуло восстание учеников на предприятии промышленника К. Рисли. К ним примкнули рабочие других предприятий. Восставшие, вооружившись чем попало, оказали сопротивление ополчению горожан, возглавленному мэром, освободили своих арестованных товарищей, частично разрушили дом хозяина и предприятие. Восстание было подавлено лишь после того, как на помощь властям прибыли вооруженные силы из других городов.

В различных формах выражался пассивный протест против низких заработков. Например, прядильщики-надомники, работавшие на сдельщине, завышали вес пряжи, примешивая в нее масло или просто увлажняя ее. В колониальной Америке XVIII в. в газетах давались объявления о бегстве рабочих (столь распространенной была эта форма пассивного сопротивления). В таких случаях учинялся розыск беглецов, и, конечно, после поимки следовало суровое наказание и клеймение. В Германии в начале XVIII в. рабочие практиковали массовый уход из городов. Французское рабочее население эмигрировало в Германию и Каталонию. Показательно, что закон 1739 г., запретивший выезд из Франции, мотивировался нежелательностью передачи производственных навыков рабочим других стран. Эмиг-

¹ А. Бимба. История американского рабочего класса. М., 1930, стр. 28—29.

² «Acts of the Privy Council, 1617—1619». London, 1929, p. 38.

85 рация французских рабочих продолжалась и в последующие десятилетия.

В польских землях беглые рабочие упорно разыскивались, возвращались прежнему хозяину и жестоко наказывались. На русских капиталистических мануфактурах рабочие практиковали такие пассивные формы борьбы против тяжких материальных условий, как неповиновение («ослушание»), жалобы, когда рабочие направляли своих представителей к администрации для переговоров, частые побеги. Так, в 1833 г. с приисков Рязанова и Баландина ушли 78 рабочих, а с приисков Попова — около 500 рабочих.

Анализ требований пролетариев полностью подтверждает вывод Маркса об особом значении в тот период именно борьбы «из-за размеров заработной платы» ¹.

На сопротивление рабочих натолкнулись и первые попытки промышленников применить в мануфактурах машины. Свой протест против эксплуатации рабочие выражали путем разрушения производственного оборудования. В Англии первой половины XVII в. рабочие боролись, например, против введения машин в игольном производстве, против использования ветряных лесопилен. В другом случае рабочими была разрушена печь для обжига извести. В 1758 г. попытка установить первую стригальную машину спровоцировала волнения тысяч рабочих. В XVII в. во многих странах Европы имели место выступления против машин для тканья лент и галунов. В результате бунтов позументщиков в Данциге, Лейдене, Кельне, Гамбурге эти машины были официально запрещены. Из-за «враждебности рабочих» Лиона в XVIII в. не получил применения изобретенный Вокансоном станок для производства узорчатых тканей ².

Волнения рабочих часто вспыхивали из-за безработицы. Английский город Ньюкасл неоднократно был свидетелем борьбы шахтеров и транспортников, оказавшихся без работы в связи с перебоями в морской торговле углем. В 20-е гг. XVII в. по Англии прокатилась волна выступлений рабочих суконной промышленности. Ее причиной была безработица, связанная с депрессией. В сукнодельческих графствах безработные объединялись в отряды, требуя от богачей хлеба и денег, захватывая обозы с продовольствием, опустошая рынки.

Участвуя в открытых выступлениях, рабочие в то же время проявляли тягу к объединению в союзы для защиты своих интересов. В актах консулата Лиона за 1534—1536 гг. зафиксирована попытка каменщиков, плотников и поденщиков объединиться в интересах повышения заработной платы. Типичны в этом отношении братства подмастерьев, опиравшиеся на традиции разложившейся цеховой системы. Такие братства были распространены в Англии.

¹ См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 23, стр. 439.

² Ф. В. Потемкин. Промышленная революция во Франции, т. I. М., 1971, стр. 105.

86 Наиболее раннее известие об объединении рабочих в колониальный период США относится к 1684 г. Это был союз ломовых извозчиков Нью-Йорка. В 1763 г. негры-трубочисты, как официально сообщалось тогда, «возымели наглость объединиться между собой с целью поднятия существующих расценок». К 1770 г. относится создание объединения бочаров Нью-Йорка. В 1778 г. объединившиеся подмастерья-печатники Нью-Йорка обратились с письмом к предпринимателям, в котором говорилось: «Поскольку цены на товары первой необходимости непомерно возросли, нельзя требовать, чтобы мы продолжали работать на прежних основаниях...»¹ В 90-е гг. XVIII в. большинство союзов рабочих в США представляло собой ассоциации взаимопомощи. Затем стали оформляться профессиональные союзы. В этом помогал опыт европейских рабочих-иммигрантов.

Во Франции почти во всех отраслях существовали компаньонажи — организации взаимопомощи и борьбы рабочих, активно действовавшие в период подготовки и в ходе стачек. Компаньонажи лионских и парижских печатников были организованы по военному образцу, имели выборных руководителей — капитанов, лейтенантов; у них была общая касса, проводились тайные собрания. В Голландии XVII в. действовали братства подмастерьев, союзы мануфактурных рабочих. В Германии союзы подмастерьев в начале XVIII в. организовывали забастовки, бойкоты. Во второй половине XVIII в. в Италии возникли общества — братства рабочих, в задачи которых входила подготовка стачек. Объединения рабочих подмастерьев создавались в Австрийской монархии.

В Англии коалиции рабочих так же, как и стачки, были запрещены еще в XIV в. Многократные повторения их запрета на протяжении всего мануфактурного периода свидетельствуют о том, что союзы продолжали существовать и бороться. В колониальный период истории США законодательные органы некоторых штатов издавали в конце XVIII в. законы против рабочих ассоциаций взаимопомощи. Однако здесь предпринимателям помогали в первую очередь не суровые законы против объединения пролетариев, а суды, которые в случаях конфликтов труда и капитала рассматривали рабочие союзы как недопустимые заговоры. Во Франции в 1539 г. ордонанс, изданный в Виллер-Котре, запретил организации рабочих и братства ремесленников любой специальности по всей стране. Это был первый закон против рабочих, принятый во Франции. Тем не менее впоследствии законодательство против рабочих союзов и стачек также многократно повторялось, что свидетельствует об их живучести. Строгий запрет организации рабочих был введен и в чешских землях. По закону 1803 г. за участие в пролетарском союзе полагалось шестимесячное тюремное заключение.

Для борьбы со стачечными выступлениями рабочих предприниматели создавали собственные союзы. Такой союз, например, был соз-

¹ Цит. по: Ф. Фонер. Указ. соч., стр. 39, 87.

87 дан предпринимателями-суконщиками в Голландии в 1637 г. Американские суды штатов поощряли создание предпринимательских объединений против рабочих. В 1758 г. предприниматели — корабельные купцы Нью-Йорка объединились, чтобы понизить плату рабочим. Шесть лет спустя была создана общая ассоциация предпринимателей всей этой колонии. Кроме того, предприниматели требовали представления рабочими письменных рекомендаций от прежних хозяев. Во Франции промышленники практиковали выдачу рабочим характеристик о благонадежности.

И все же классового пролетарского движения в подлинном смысле слова в ту пору не существовало, так как сам рабочий класс еще не сложился. Даже в тех случаях, когда борьба рабочих принимала форму открытых выступлений, ее нельзя рассматривать как классовое рабочее движение. По словам Маркса, в мануфактурный период борьба пролетариата «находится в скрытом состоянии или обнаруживается лишь в единичных проявлениях» ¹. Стачки, как отмечал В. И. Ленин, выражали собой «зачатки классовой борьбы, но именно только зачатки» ².

Выступления рабочих были стихийными в том смысле, что в них не проявлялось сознательного понимания социально-экономической противоположности интересов рабочих и хозяев. Этот вывод справедлив даже для борьбы мануфактурных рабочих, т. е. рабочих самых развитых предприятий, где противоречия между трудом и капиталом впервые четко определились. Выступления таких рабочих лишь стихийно отражали действительно оформившийся антагонизм. Маркс подчеркивал, что борьба мануфактурных рабочих «принимает мануфактуру как факт и во всяком случае не направлена против ее существования» ³. Нечего и говорить о том, что сознательный элемент отсутствовал в борьбе тех рабочих, которые трудились в условиях эксплуатации их мелким капиталистом, ибо в подобных заведениях раскол между трудом и капиталом реально еще не обозначился.

Пролетарии вели борьбу, будучи разъединенными по «рабочим сословиям», что объясняется неоднородностью состава и иерархической структурой наемных рабочих. Иногда, впрочем, пролетарии разных «сословий» объединялись для совместных выступлений, но чаще происходило по-иному. Сильно давала о себе знать конкурентная борьба между рабочими, будь то отдельные группы занятых на одном предприятии (квалифицированные мастера и ученики) или коренные рабочие и пришельцы и т. д. Кроме того, имела место конкуренция между рабочими разных национальностей, которая всячески поддерживалась и воспитывалась буржуазией (немецкие и хорватские рабочие; словаки, венгры, чехи и рабочие других националь-

¹ См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 23, стр. 14.

³ См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 23, стр. 439.

88 ностей под гнетом монархии Габсбургов; польские и немецкие рабочие в Пруссии, английские и ирландские рабочие). Маркс отмечал также соперничество между трудом женщин, детей, с одной стороны, и мужчин — с другой¹.

Выступления рабочих в мануфактурный период в основном были стихийными и по форме. Они вспыхивали из-за конкретных злоупотреблений хозяев и были направлены против именно этих злоупотреблений. Только в таком смысле применительно к данному времени можно говорить о «программе» действий рабочих. В тех случаях, когда борьбе предшествовала подготовка, она обычно облекалась в форму заговора. Даже в сравнительно упорных и длительных восстаниях руководителем и советчиком рабочих, начавших борьбу, оказывалась «стихия». Выступления характеризовались локальной ограниченностью, разобщенностью, никогда не охватывали большого района или нескольких городов.

Все это, разумеется, не дает основания умалять прогрессивное значение борьбы рабочих на ранней ступени капитализма. Оно определяется не только непосредственными положительными результатами совместных акций пролетариев, тем, что выступления их отдельных групп, пусть и самых малочисленных, нередко оканчивались победой и рабочие на время улучшали свое экономическое положение. Главное состоит в другом: сопротивление рабочих ставило барьер дальнейшему усилению эксплуатации, и в этом непреходящий смысл борьбы рабочих уже на ранних ее стадиях.

Анализируя сопротивление рабочих капиталистической эксплуатации в мануфактурный период, необходимо иметь в виду следующую его коренную особенность. Ручная техника оставалась в это время основой капиталистического производства. Поэтому полная реализация всех его свойств, в том числе полное подчинение труда капиталу, были пока неосуществимы. Отсутствовал необходимый для этого машинный базис техники. Это обстоятельство объективно, независимо от поведения самого пролетариата вынуждало капитал иметь дело с относительно «строптивым» трудом. Предприниматели не могли всецело поработить рабочих, прежде всего наиболее квалифицированных, ибо сами хозяева и их производство зависели от искусного ремесленного труженика. «Капиталу постоянно приходится бороться с нарушением субординации со стороны рабочих», «не прекращаются жалобы на недисциплинированность рабочих»² — такова подоплека своеобразных условий борьбы рабочих на мануфактурной стадии.

Специфика сопротивления труда капиталу в странах Центральной и Восточной Европы определялась длительным господством здесь крепостного права, а после его отмены — сохранением множества весьма ощутимых для рабочих пережитков кабального состояния.

¹ См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 23, стр. 380.

² Там же.

89 В связи с этим борьба рабочих имела здесь зачастую «консервативную» окраску: была обращена против превращения крестьянина в мастерового, заводского работника. Вольный наем строился в конечном счете тоже на принуждении, да и капиталистический труд в мануфактуре и на заводе отнюдь не облегчал участи вчерашнего крепостного. Во многих выступлениях вольнонаемных рабочих, например в России, этот момент, как бы оглядка назад, присутствовал постоянно. Вырваться из обстановки тяжелой подневольной работы, вернуться к земле — мотив, неоднократно встречавшийся в волнениях рабочих. Однако основное направление борьбы было, безусловно, прогрессивным, хотя и отличалось большим своеобразием по сравнению с борьбой рабочих западноевропейского региона. В документах, повествующих о борьбе русских рабочих, больше сведений о волнениях, означавших протест против феодально-крепостнической системы, и меньше — о протесте против чисто капиталистического угнетения. Крепостные порядки продолжали больно бить по труженику, даже и вольнонаемному. Под более или менее густым покровом крепостничества вплоть до реформы 1861 г. массы непосредственных производителей — и крепостных, и вольнонаемных — объединяла общность их положения перед лицом главного угнетателя-крепостника, и потому борьба всех тружеников сплеталась, как правило, в единый поток, роднила подневольных крестьян и рабочих.

УЧАСТИЕ В АНТИФЕОДАЛЬНЫХ ДВИЖЕНИЯХ​

На протяжении всей истории раннего капитализма чисто пролетарские экономические бои вливались в общую борьбу народных масс против феодализма и реакции. «...При каждом крупном буржуазном движении, — отмечал Энгельс, — вспыхивали самостоятельные движения того класса, который был более или менее развитым предшественником современного пролетариата»¹.

Уже в позднефеодальном обществе Западной Европы, в условиях спорадического появления наемного труда, пролетарии — непременные участники антифеодальной борьбы. Особенно рельефно выглядит это в Италии XIV—XV вв. Здесь города один на один противостояли тирании феодальной власти. Драматические страницы истории протеста населения итальянских городских коммун — пополанов против произвола феодалов-грандов не могут быть правильно воссозданы, если не учитывать роль, которую играли в общем потоке пополанского движения первые капиталистически эксплуатируемые рабочие. Значение города в средневековой Италии крайне велико: в определенной степени феодализм был здесь подорван, как писал Маркс, «сломлен исключительным развитием городов»². В крупных

¹ К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 19, стр. 191.

² См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 25, ч. II, стр. 365.

90 восстаниях (в городах Сиена, Перуджа, Флоренция) «жирные пополаны», т. е. предприниматели и другие имущие горожане, использовали в своих целях недовольство наемных рабочих. Пролетарии становились все более важным фактором в политической жизни городов-государств, нередко решали исход событий. Уже тогда они боролись за реализацию идеи всеобщего равенства, пусть в самой примитивной и утопической форме, — равенства всех горожан без разделения на бедных и богатых¹.

Волнения горняков на промыслах Рудных гор в Саксонии начиная с XV в. «принимали характер антикняжеских выступлений, хотя они включали в себя и выступления, вызванные капиталистической эксплуатацией»².

Навсегда останутся в истории народной освободительной борьбы события Мюнстерской коммуны (Вестфалия). Созданная в борьбе против феодального сеньора города князя-епископа Франца фон Вальдека новая власть (февраль 1534 — июнь 1535 г.) базировалась на вооруженной силе низов, и прежде всего рабочего люда. На поверхности борьбы выступали религиозные мотивы, подоснова же ее была социальной, о чем свидетельствуют уравнительные мероприятия коммуны (обязательный для всех труд на общее благо, обобществление продовольствия, конфискация имущества церквей, монастырей в пользу народа и многие другие преобразования). Антифеодальная борьба переплеталась с туманно выраженными уравнительно-коммунистическими чаяниями, носителями которых могли быть только пролетарские элементы мюнстерцев.

Выступления рабочих мануфактурного периода, вливавшиеся в общую струю антифеодальной борьбы, как правило, облекались в религиозную оболочку и направлялись против господствующей церкви.

Крупное восстание рабочих и крестьян разразилось в районе соляных промыслов Верхней Австрии в Зальцкаммергуте (июль 1601 — январь 1602 г.). Религиозное (протестантское) обличье этого восстания имело своей глубокой подоплекой острое недовольство народа феодальной и капиталистической эксплуатацией (об этом свидетельствует требование рабочих повысить заработную плату). Восставшие вооружились, затушили солеварни и упорно добивались осуществления своих антифеодальных, религиозных и экономических требований, до тех пор пока не были разгромлены войсками. Вспыхнувшее в мае 1640 г. в Лондоне восстание народа, в том числе и рабочих, было прямо направлено против англиканской церкви и архиепископа Кентерберийского. В октябре того же года в английском городе Садбери произошло также религиозное по форме выступление рабочих —

¹ В. И. Рутенбург. Ранний капитализм. Городские восстания XIV—XV вв. — «История Италии», т. 1, стр. 282 и др.

² М. М. Смирин. К истории раннего капитализма в германских землях (XV — XVI вв.). М., 1969, стр. 326.

91 учеников ткачей и прочих «мерзавцев», как сообщалось в донесении правительству ¹.

В английских колониях Северной Америки крупные народные восстания с участием в них рабочих, восстания против олигархического управления и колониализма имели место в Бостоне в 1688—1689 гг. и в Нью-Йорке в 1688 г.

В Швеции XVIII в. волнения, забастовки, восстания мануфактурных рабочих нередко переплетались с крестьянскими выступлениями. Вошедшее в историю под названием «Большая даларнская пляска» восстание в провинции Даларна в 1743 г. объединило крестьян и рабочих-горняков железорудных предприятий: те и другие ненавидели дворян, горнопромышленников и представителей бюрократии. Восьмитысячный вооруженный отряд двинулся на Стокгольм, чтобы «потрясти парики господ». Беднейшая часть города сочувственно встретила восставших. Последние выдвинули политические требования, объявив: «Мы желаем смещать и избирать короля по нашему праву и закону» ². Восстание было жестоко подавлено.

В июне 1789 г. в обстановке всеобщего политического брожения рабочие Лиона выступили против феодально-абсолютистских властей и на короткое время даже захватили муниципалитет, подняв над ратушей красное знамя.

Яркую страницу в историю совместной борьбы крестьян и рабочих против феодализма вписали работные наемные люди в России. В качестве заметной социальной прослойки они выступают явственно в XVII в. К этому времени и относятся начальные проявления их активности, которая особенно возрастает в XVIII в. Огромный интерес представляют в этом плане крестьянские войны в XVII—XVIII вв., бывшие разновидностью гражданских войн ³.

В крестьянской войне 1606—1607 гг. работные люди еще не играли видной роли. Однако уже во второй крестьянской войне (1667—1671 гг.) под руководством С. Т. Разина наряду с крепостными крестьянами как основной силой движения приняли более заметное участие плебейские элементы города, работные люди промыслов и водного транспорта, «гулящие» люди и т. д. ⁴

¹ «Calendar of State Papers. Domestic Series, 1640—1641». London, 1882, p. 195.

⁴ См. Л. В. Черепнин. Об изучении крестьянских войн в России XVII—XVIII вв. (К теории проблемы). — «Крестьянские войны в России XVII—XVIII веков: проблемы, поиски, решения». М., 1974, стр. 13. Необходимо подчеркнуть, что из-за разнообразия терминологии трудно выделить вольнонаемных рабочих в собственном смысле слова. Это относится к Разинской и последующим крестьянским войнам. Более определенные подсчеты имеются только для некоторых уральских заводов. Например,

92 Первый же поход отряда Разина на Волгу привлек 160 добровольно присоединившихся к нему работных и «гулящих» людей. Царское правительство приказало «учинить заставы крепкие», чтобы не пропускать к повстанцам Разина «приставальщиков». Тем не менее войско восставших во время похода Разина по Волге выросло до 10 тыс. человек, включая работных людей, и в дальнейшем продолжало увеличиваться, в том числе за счет притока вольных работников.

К Разину примкнули работные люди Астрахани, где находились соляные промыслы, и многих других городов. Ко времени прихода повстанческого войска под Саратов пополнение его происходило в основном за счет «гулящих» людей Поволжья, занятых в соляных разработках, и за счет, как говорили тогда, «работных всяких людей бурлаков».

Когда при осаде Симбирска обнаружилась нехватка вооружения и Разин объявил поголовную мобилизацию кузнецов и плотников, на помощь восставшим пришли сотни работных людей, бедняков-горожан. Работа велась днем и ночью, и свет от кузниц, как свидетельствовали современники, подобно зареву пожарищ освещал окрестности города. Горячее участие в борьбе приняли рабочие царских солеварен на Терских озерах Слободской Украины. Кроме того, плебейские низы горожан, люди, работавшие по найму, охотно откликались на «прелестные письма» — воззвания Разина («За дело, братцы!» ¹) и различными способами оказывали поддержку повстанцам при взятии Астрахани, Царицына, Саратова, Симбирска, Пензы и других городов.

Активность наемных работников в большей мере проявилась в третьей Крестьянской войне 1707—1708 гг. во главе с К. Булавиным; в тот период в стране все более пробивались капиталистические отношения. В районах восстания трудились тысячи работных людей. К побережью Азовского моря, где велось строительство флота, на заготовку лесных материалов для постройки судов, для обработки пеньки и изготовления канатов засылались прядильщики, плотники, трепальщики со всех концов России. К 1701 г. на Воронежских верфях работало до 15 тыс. рабочих, на сооружении Таганрогской гавани — 7569 работных и ремесленных людей. В 1704—1707 гг. ежегодно к Азову и Троицкому строительству пригоняли 26—37 тыс. работников. В петровские времена расширяется производство имевших оборонительное значение Алапаевских и других заводов: здесь работные люди «копали руду, жгли уголь, возили дрова». Много работных и

на Саткинском заводе во времена Пугачевского восстания наемные рабочие составляли приблизительно треть работавших (М. Н. Мартынов. Саткинский завод во времена восстания Емельяна Пугачева.— «Исторические записки», т. 58. М., 1956, стр. 243).

¹ См. «Крестьянская война под предводительством Степана Разина», т. 2. М., 1959, стр. 65.

93 «гулящих» людей нанималось тогда на суда и рыбные промыслы в Астрахани. В районах Северного Донца работные люди эксплуатировались на соляных промыслах, по р. Хопру — на заготовке леса. Когда Булавин формировал повстанческие силы («себе вспоможение к возмущению бунта»), в его отряды стекались наемные работники из всех этих мест (например, до 10 тыс. занятых на сплаве леса по Хопру). В ходе восстания Булавин возлагал на работных людей большие надежды, и они оправдались. Так, в сентябре 1708 г. с полком царских войск, охранявших вооружение и боеприпасы, предназначенные для подавления восставших, следовало около 1200 рабочих людей. Все они присоединились к повстанцам. Так же поступили 500 работников, заготовлявших лыко в районе Хопра.

В рядах восставших заметное участие принимали наемные работники и из среды городских низов Царицына, Дмитриевска, Борисоглебска и других городов. Они оказывали материальную помощь булавинцам, сообщали нужные сведения о численности и о планах царских карателей.

Наиболее организованной, зрелой и гигантской по масштабам была Великая крестьянская война под предводительством Е. И. Пугачева 1773—1775 гг. Она разразилась в период укрепления капиталистического уклада и разложения феодально-крепостнического строя. Поэтому в ней рабочие сыграли гораздо более весомую роль, чем в предыдущих восстаниях.

Среди участников Пугачевского восстания впервые столь активно выступали рабочие уральских и других заводов — обстоятельство, намечавшее перспективу огромной исторической важности, поскольку охват волнениями значительного числа заводов создавал известную базу для объединения сил восставших¹. Пугачев и его сподвижники обращались к заводским рабочим со специальными посланиями, обещая им освобождение от изнурительного труда, от всевозможного отягощения и обид («что и в ссылках тово никогда не бывало, да и нет», — жаловались заводские работники²).

В ходе борьбы был составлен замечательный документ — по существу политическая программа пугачевцев для заводов Урала. «Это воззвание, — по словам советского исследователя, — отличается широтой мысли, далекой от чисто местных или узко сословных интересов. Оно охватывает общенациональные интересы, близкие заводским рабочим и крестьянам. Оно пронизано мыслью, что вся Россия порабощена и изнурена дворянством и заводчиками. Освобождение России «от ига работы» и ее процветание теперь уже становится не далекой мечтой, а ближайшей задачей дня. Непосредственным проводником воли божьей на земле являются «бедные люди»...»³

¹ См. Л. В. Черепнин. Указ. соч., стр. 16—17.

³ М. Н. Мартынов. Указ. соч., стр. 231.

94 Рабочие люди распространяли пугачевские манифесты, переводили их на различные языки участников движения (башкир, татар и др.). Крестьяне Зауралья в ожидании прибытия Пугачева соединились с работными людьми Уковского винокуренного завода. «Хотя бы Пугачев-батюшка пришел, — уповали они, — мы бы все своими головами к нему пошли»¹. Они призывали других присоединиться к восставшим. Целиком примкнул к восстанию Златоустовский завод: «Все крестьяне с работными людьми желание объявили»². В Челябинском районе рабочие Саткинского завода отправили к пугачевцам делегацию и положили начало массовому переходу на сторону восстания трудящихся этой местности. «Здешние крестьяне и работные люди встречали и приняли беспрепятственно» повстанческий отряд³. Рабочие передали пугачевцам 12 пушек, 250 ружей, 5 пудов пороху, а сами избрали своего атамана и есаулов, опечатали заводскую кассу, разгромили дом хозяина и арестовали приказчика. Такие же восстания рабочих произошли на Златоустовском, Кыштымском, Каслинском, Нязе-Петровском и других заводах. Во время восстания в хозяйских конторах сжигались документы, закабалявшие рабочих. Так, на Белорецком заводе повстанцы «уничтожили и заводскую контору и в ней бывшие… контракты, записи, долговые с вольнонаемными работниками договоры и долговые разных людей…»⁴.

Рабочие снабжали войска трудового люда оружием и боеприпасами, укрепляя тем самым материальную, военно-техническую базу Крестьянской войны. Восставшие рабочие Исетской провинции стали изготовлять на заводах ядра и картечь для пугачевцев. Авзяно-Петровский завод предоставил в распоряжение повстанцев 40 готовых орудий, а также бомбы и ядра. Воскресенский завод отлил 11 орудий для армии Пугачева. На Ревдинском заводе ковались сабли и копья. Всего на Урале к восставшим примкнули 64 завода, т. е. половина общего числа действовавших там металлургических предприятий; из них 22 присоединились по собственной инициативе, остальные — после прихода повстанцев⁵.

Нередко успех отдельных восстаний, разгоравшихся в ходе войны, зависел от поддержки крестьян работными людьми. Когда пугачевские войска появились в Зауралье, совместные усилия рабочих, крестьян, казаков и других восставших, в том числе башкир, привели

¹ Цит. по: А. А. Кондрашенков. Крестьянская война 1773—1775 гг. в Зауралье. — «Крестьянские войны в России XVII—XVIII веков: проблемы, поиски, решения», стр. 196.

⁵ См. А. И. Андрущенко. Крестьянская война 1773—1775 гг. на Яике, в Приуралье, на Урале и в Сибири. М., 1969, стр. 241, 289.

95 к формированию новых отрядов и к захвату ими многих городов, среди них Челябинска, Кургана, Куртамыша. Царский военачальник после отступления из Челябинска более всего был обеспокоен тем, как бы «не овладели б злодеи екатеринбургскими заводами» ¹.

Для полного осмысления роли рабочих в крестьянских войнах нужно подчеркнуть: «Каждая из этих войн была новым, более сильным ударом по феодально-крепостнической системе и, — пишет Л. В. Черепнин, — в перспективе приближала ее к гибели» ². Значение активности в них рабочих трудно переоценить. В войнах скреплялись узы эксплуатируемого народа — крестьян и рабочих. Тогда же в ходе совместных действий крепли связи трудовых масс русского и других народов России (башкир, калмыков, татар, чувашей, мордвы, мари, удмуртов, казахов, украинцев), сообща боровшихся против феодального и национального гнета царизма.

В ходе крестьянских войн вырабатывались и утверждались боевые, революционные традиции рабочих, воспринятые последующими поколениями пролетарских борцов.

Весьма знаменательны дошедшие до нас глухие сведения об откликах русских рабочих на движение декабристов (например, волнения на предприятии Гагарина в 1826 г. и на золотых приисках Урала и Сибири). В донесении по поводу этих волнений сообщалось: «Здесь вольный образ мыслей и неповиновение начальству» ³.

Борьба рабочих, смыкавшаяся с антифеодальными движениями, происходила и во многих других странах.

РАБОЧИЕ В РАННИХ БУРЖУАЗНЫХ РЕВОЛЮЦИЯХ​

Особый интерес представляет участие рабочих в ранних буржуазных революциях, когда антифеодальная борьба достигала кульминации.

Начало исторической полосе ранних буржуазных революций XVI—XVIII вв. положила Крестьянская война в Германии (1524—1525 гг.), вспыхнувшая под идейным знаменем Реформации. В ходе войны установились контакты между революционным крестьянством и городскими низами, возникла перспектива сплочения антифеодальных сил деревни и города. Ф. Энгельс, впервые предпринявший анализ социального состава городской плебейской оппозиции в Германии того времени, раскрыл ее структуру и показал, что она соединяла в себе разложившиеся части старого феодального и цехового общества с еще неразвившимся, едва пробивавшимся на-

¹ Цит. по: А. А. Кондрашенков. Указ. соч., стр. 202.

³ См. А. М. Панкратова. Волнения рабочих в крепостной России первой половины XIX века (Вступительная статья). — «Рабочее движение в России в XIX веке». Сб. документов и материалов, т. I, ч. I. М., 1955, стр. 108.

96 ружу пролетарским элементом. Пролетарские слои составляли самую революционную часть плебейской оппозиции. Именно в тех случаях, когда они брали верх, революционная волна поднималась до предельной высоты, хотя, как подчеркивал Энгельс, как раз эта группа плебеев «менее всего имела твердую почву в тогдашних общественных отношениях» ¹.

Чаяниями пролетарских низов деревни и города питались самые революционные программы того времени. В наиболее последовательной из них — «Статейном письме» (конец 1524 — начало 1525 г.) — выдвигалось требование полного освобождения бедняков, всех простых людей от угнетения, а для этого — устранения всех господ и реорганизации социального строя с учетом «общей пользы» и на основе «божественного права». Новое общественное устройство мыслилось в конечном счете без частной собственности и эксплуатации, организованным на принципах уравнительства ². Этот документ, составленный в кругах народного реформатора Томаса Мюнцера — «самой величественной фигуры Крестьянской войны» (Энгельс), отражая задачи социального разрушения эксплуататорского строя, далеко выходил «за пределы тех общественных и политических отношений, которые были тогда непосредственно налицо...» ³. Он апеллировал прежде всего ко всей массе бедного простого народа, намечая революционный путь к ее освобождению. При этом Мюнцер указывал на самые низшие, пролетарские слои народа — обездоленных крестьян и городских бедняков — как на тех людей, кто, по его мнению, обладает истинным разумом. Они материально заинтересованы в истреблении угнетателей и по своему положению являются поборниками справедливости и врагами всякого эгоизма.

Своей тактикой Мюнцер старался практически убедить народные массы города и деревни в общности их интересов, в том, что их главная цель — «искоренение всех тягот бедного люда» ⁴. Сам Мюнцер находился в тесном контакте с пролетариями — подмастерьями, «простыми людьми», «бедными парнями», горнорабочими, к которым он обращался с пламенными революционными воззваниями. Конкретные факты солидарной борьбы революционного крестьянства и пролетарских масс городов отчетливо прослеживаются в Верхне-Швабском районе Крестьянской войны, в городах и сельских местностях вокруг него — в Аугсбурге, Ульме и многих других.

Рабочие-подмастерья Вайссенгорна «охотно помогали», как сказано в одном из документов, борющимся крестьянам. Летописец этого города сообщает, что революционно настроенные горожане бывали у крестьян, входивших в лейпгеймский отряд, и оказывали им помощь.

¹ См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 7, стр. 356.

⁴ См. М. М. Смирин. Народная реформация Томаса Мюнцера и Великая крестьянская война. М., 1955, стр. 551—552, 528.

97 Большинство жителей Лейпгейма, в их числе пролетарии, присоединились к крестьянам. Ульмские рабочие-ткачи прислушивались к революционным призывам беднейшего крестьянства. Магистрат Аугсбурга, констатируя, что происходит тесное общение городских низов с крестьянами, опасался упрочения их союза, поскольку тогда могло произойти «нечто неприятное» для верхов города. Нередки были случаи, когда плебейские массы открывали ворота городов восставшим крестьянам. В ходе Крестьянской войны революционизировались горнорабочие Саксонии, Тюрингии и других районов. На них, наиболее активную часть пролетариев, имевших давние боевые традиции, Мюнцер возлагал особые надежды. Призывая к развертыванию общей народной борьбы, он писал: «Возбуждайте же деревни и города, особенно горняков и других славных ребят, которые окажутся для этого полезными»¹. Об объединении усилий рабочих-горняков и крестьян заботился также другой вождь революционной борьбы народных масс — М. Гайсмайер.

Мы узнаем из документов того периода, как активно пропагандировались мюнцеровской партией («злодейскими проповедниками» — так писал о ее сторонниках враждебно настроенный современник) идеи общности интересов народных низов и необходимости их совместных выступлений. Крестьяне обращались к городскому плебсу с предложениями, направленными на установление единства действий; в то же время между революционным крестьянством и господской контрреволюцией шла постоянная борьба за привлечение на свою сторону городского люда. Предводители контрреволюционного лагеря понимали (об этом ясно свидетельствуют исходившие от них документы), что союз борющихся крестьян с городским плебсом, среди которого самыми решительными бойцами были пролетарские элементы, представлял грозную силу Крестьянской войны. В среде господствующих классов осознавалась серьезнейшая опасность расширения такого союза, что могло бы обернуться, как они считали, катастрофой, с которой нельзя будет справиться. Они боялись «большой войны», в которой города с их революционными пролетарскими слоями играли бы важнейшую роль.

Кульминационным пунктом всей Крестьянской войны было движение в Тюрингии, происходившее под непосредственным руководством Мюнцера. Именно здесь «плебейская часть городского населения была настолько увлечена общей революционной бурей, что зачаточный пролетарский элемент получил в ней кратковременный перевес над всеми остальными элементами, участвовавшими в движении»². Оно привело к реальному перевороту и созданию в г. Мюльхаузене (откуда исходили, по мнению одного из руководителей княжеского лагеря, «все мятежные гадости») революционного правительства — Вечного совета, организованного, как считали восставшие,

¹ «Flugschriften des Bauernkrieges», S. 121.

² К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 7, стр. 356.

98 с целью установления равенства всех людей. Беднейшее крестьянство и низы городского плебса в лице пролетариев составили костяк самых преданных борцов этого короткого (3 месяца), но героического эпизода Крестьянской войны, завершившегося трагическим разгромом восставших и мучительной казнью самого Мюнцера.

Крестьянская война окончилась поражением во всей Германии, и среди причин, объясняющих такой ее исход, Энгельс указывал на неудавшееся сплочение революционных элементов, имея в виду, в частности, неумение крестьян и плебеев соединиться в прочный союз для совместных действий¹. Партия Мюнцера, самая последовательная и упорная сила антифеодальной революции, состоявшая из «наиболее развитой части плебеев и крестьян», по выражению Энгельса, «всегда оставалась лишь незначительным меньшинством восставшей массы»². Значение этого грандиозного события, рассмотренного в свете истории начавшего формироваться пролетариата в Германии, состоит в том, что «немецкая Крестьянская война пророчески указала на грядущие классовые битвы, ибо в ней на арену выступили не только восставшие крестьяне, — в этом уже не было ничего нового, — но за ними показались предшественники современного пролетариата с красным знаменем в руках и с требованием общности имущества на устах»³.

Народные массы были основной движущей силой Нидерландской революции конца XVI в. Среди них значительное место принадлежало мануфактурным рабочим, цеховым подмастерьям и ученикам, поденщикам, рабочим-портовикам, т. е. всем тем, кто составлял формирующийся пролетариат. Уже в Иконоборческом восстании в августе 1566 г., открывшем длительную по времени полосу революционной борьбы нидерландского народа против устоев феодального общества, облаченной в покров идей религиозной реформации, на переднем плане находились именно городской плебс и крестьянство. В их состав входили и пролетарские низы, сражавшиеся за независимость страны, против испанского владычества, энергично выступавшие против засилья католической церкви. Вслед за этим мощным в основном стихийным толчком ко всеобщему неповиновению возникло движение лесных и морских гезов — народных мстителей-партизан. Среди отважных борцов находились рабочие, бедняки-ремесленники, обездоленные крестьяне, матросы, рыбаки, портовый люд. Примечательно, что наиболее решительные действия лесных гезов происходили в промышленных районах Хондсхоота, Фюрна и других городов.

Революционная энергия народа удесятерилась вследствие яростного негодования, порожденного введением в Нидерландах постоянного налога — алькабалы (1571 г.): ее установил глава террористи-

¹ См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 7, стр. 435.

³ К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 20, стр. 345.

99 ческого режима испанский наместник герцог Альба. Наступила экономическая катастрофа: замерла торговля, закрылись мануфактуры. Тысячам рабочих, оказавшимся без работы, без средств к существованию, оставался один путь — путь упорной борьбы в революционном лагере за хлеб, за свободу от феодально-католического угнетения.

В течение ряда десятилетий вплоть до окончательного завершения революции (1609 г.), сочетавшей антифеодальные и национально-освободительные задачи, пролетарские низы составляли серьезную опору городского плебса, героически участвовавшего в восстаниях, охвативших почти все города страны.

Летописец того времени отмечал наличие союза между гезами и «некоторыми горожанами», «их благожелателями», которые, организуя восстания, открывали партизанам ворота городов, пролагали дорогу к победе. Показательно и признание другого современника, писавшего, что «все самые главные реформы в стране осуществлялись по настоянию и благодаря доблестным деяниям простого народа»¹. Буржуазия уже в ходе революции опасалась активности низов и приняла в 1581 г. закон, лишавший народные массы политических прав на освобожденных от иноземцев территориях.

Своей революционной энергией плебейские низы добились победы в северных провинциях Нидерландов и образования здесь республики — первого буржуазного государства в истории. Однако вследствие организационной и идейной незрелости они не смогли подняться до роли самостоятельного борца, возвыситься над молодой национальной буржуазией и ее своекорыстными, узкоклассовыми интересами.

Народу принадлежала главная роль и в первой буржуазной революции общеевропейского масштаба — Английской революции середины XVII в. В его рядах низы были представлены рабочими мануфактур и мелких предприятий, подмастерьями, учениками, а также многочисленными массами пролетаризировавшихся, экспроприированных элементов в городе и деревне. «Работающие бедняки», т. е. рабочие в собственном смысле слова, и «праздные бедняки», как на официальном языке обозначались экспроприированные пауперы, обездоленные крестьяне и ремесленники, — все они включались в мощное движение крестьянско-плебейского лагеря. Его борьба протекала как в организованных, так и в стихийных формах. Организованный революционный протест масс происходил первоначально под лозунгами буржуазно-дворянского блока: сперва самого умеренного руководителя движения — пресвитериан, а затем более радикального — индепендентов. На выборах в Долгий парламент, созыв которого в ноябре 1640 г. явился началом революции, рабочие, как отметил английский исследователь, выступали за кандидатов, оппозици-

¹ Цит. по: А. Н. Чистозвонов. Нидерландская буржуазная революция XVI века. М., 1958, стр. 76—77.

100 онных абсолютизму¹. В первый, конституционный период революции (1640—1642 гг.) низшие слои народа стали, по свидетельству современника, верными друзьями парламента в борьбе против короля. Другой современник подчеркнул важный момент: к революционному парламенту сразу примкнул народ промышленно развитых графств².

Независимо от поведения и программ классов-союзников (т. е. нового дворянства и буржуазии) народ по-своему боролся за собственные требования. Большое значение приобрела деятельность религиозных сект, широко распространившихся по всей стране и ставших своего рода организационными ячейками, в рамках которых осуществлялась народная критика феодально-абсолютистского режима. В форме сектантства нашла выражение оппозиция беднейших тружеников против власть имущих и эксплуатации. Стихийными формами движения были выступления «дубинщиков», расправлявшихся дубинками, топорами, вилами с угнетателями-феодалами. В 1643 г. появился памфлет, в котором выражалось серьезное опасение имущих классов действиями «беднейших слоев»³. А в 1645 г. от представителей верхушки революционного лагеря исходили призывы: «Объединиться и помочь друг другу в совместной защите нашей свободы и собственности» против «незаконных» выступлений низов⁴. Народные массы, движимые, как свидетельствует современник, «нуждой и бедностью»⁵, обеспечивали углубление социально-экономических и политических преобразований, проводившихся в процессе перехода от одного этапа революции к другому. Благодаря вмешательству низов народа революция была доведена, как писал Энгельс, «до последнего решительного конца»⁶, т. е. до свержения феодально-абсолютистской монархии. Именно низы цементировали революционность английской демократии того времени. Свержение монархии и победа республики, достигнутая под давлением масс, идейно окрыленных тогда программой мелкобуржуазных демократов-левеллеров (уравнителей), возвысили революцию до буржуазно-демократического этапа. Об этих событиях 1649 г. правые лидеры революционного движения с ужасом писали: «Худшее свершилось!»; «Самые низы господствуют в Лондоне»⁷. Любопытно, что в народе знали и вспоминали о героях Мюнстерской коммуны и о Т. Мюнцере.

¹ Ch. Hill. The Century of Revolution, 1603—1714. London, 1969, p. 110.

⁷ [G. Bate]. A Short Narrative of the Late Troubles in England. [London], 1649, p. 131.

101 Честные борцы из рядов левеллеров сознавали, что все бремя трудностей революции несут пролетарии, те, «кто работает на фермах в ремесле и получает малую плату». Наиболее дальновидные из них понимали, что народу «невозможно получить свободу, если не будет упразднена собственность»¹. Тогда-то в период горького разочарования беднейшего люда страны из общедемократической массы выделилось самостоятельное крайне левое течение революционного лагеря — истинных левеллеров. Как справедливо подчеркивает английский историк, существо разногласий между политическими левеллерами и истинными левеллерами состояло в признании или отрицании частной собственности².

Происхождение этого течения следует искать еще в событиях, имевших место до провозглашения республики: «Своими корнями оно уходит в глубь демократического движения, являясь ярчайшим выражением идеологии народных низов на всех этапах революции»³.

Социальный смысл движения истинных левеллеров многозначен. Оно показало, что носителями подлинной и последовательной антифеодальной программы являются пролетарские низы, требовавшие разрешения аграрной проблемы путем передачи земли крестьянам. Вместе с тем само по себе появление истинных левеллеров было весьма симптоматично именно потому, что означало уже отрицание буржуазной революции, не удовлетворившей нужды пролетарских элементов английского общества. Это отрицание выражено в произведениях идеологов истинных левеллеров, и прежде всего самого крупного из них — Джерарда Уинстенли. Кроме негативно-критического отношения к окружающему миру в них содержится конструктивная программа социального переустройства на основе ликвидации частной собственности, уничтожения всякой эксплуатации (не только феодальной, но и буржуазной), на принципах примитивно-уравнительного коммунизма.

Значение истинного левеллерства проявилось и в том, что оно не только отражало туманные социальные мечтания низов о новом общественном строе, но и пыталось показать образец практического воплощения своего идеала. В графствах Сэрри, Бакингемшир, Кент, Норземптоншир истинные левеллеры, организовав коммунистические колонии на началах общности имущества и коллективности труда, расчищали и возделывали пустоши (отсюда их название: «диггеры» — «копатели»).

Движение истинных левеллеров было кульминационным пунктом самостоятельного движения народных низов в ходе революции, оно воплощало восходящую линию развития самой бур-

¹ Цит. по: Г. Р. Левин. Демократическое движение в английской буржуазной революции. Л., 1973, стр. 205, 209.

³ М. А. Барг. Народные низы в Английской буржуазной революции XVII века. М., 1967, стр. 143.

102 жуазной революции, подлинную историю ее демократического этапа¹. Знаменательно, что пришедшие к господству классы-союзники понимали полную несовместимость своих социальных позиций и позиций диггеров. «Простое стечение народа, — отмечал в одном из своих посланий Государственный совет, — может быть началом вещей, более значительных и более опасных по своим последствиям, может привести к нарушению мира и спокойствия республики»². Поэтому, хотя движение диггеров, будучи глубоко революционным по своему внутреннему содержанию, оставалось мирным по методам, его все-таки преследовали. Когда власти буржуазно-дворянской республики, а также отдельные собственники в графствах разгоняли диггеров и разрушали их общины, они расходились, не оказывая сопротивления. Движение сошло на нет уже в 1650 г. Однако его глубокий смысл имеет непреходящее значение.

Участие формирующегося пролетариата в ранней американской буржуазной революции раскрывает уже начало истории Войны за независимость английских колоний в Америке. Его изучением занимаются преимущественно марксисты, а в последнее время и «новые левые» в американской историографии призывают исследовать роль «бедных», судьбы тех, «кто не был у власти»³. Истоки боевой активности рабочих восходят к самому началу борьбы колонистов против метрополии. Особенно возрастает эта активность в 60—70-х гг. XVIII в., когда постепенно оформляется буржуазно-демократическая тенденция движения, когда на арену политической жизни вышли «простолюдины», «плебейское стадо», по выражению тогдашних злобствующих аристократов⁴.

Еще до открытой Войны за независимость в стране возникли всевозможные общества, союзы, клубы, в которых зрели патриотические идеи и планы борьбы за национальную самостоятельность, за демократический строй и социально-экономические преобразования. Среди них по масштабам деятельности выделялось общество «Сыны свободы» (1765 г.), имевшее ответвления повсюду: от Новой Англии до Южной Каролины. Оно включало и рабочих (наряду с ремесленниками и другими трудящимися, а также ставшей у руководства революционной частью буржуазии и плантаторов). Иногда рабочие организации отдельных профессий, например матросский союз «Сыны Нептуна», вступали в прямую связь с «Сынами свободы». Именно их имел в виду один из пробритански настроенных колонистов, когда, страшась «взбунтовавшейся черни», злобно писал

¹ См. М. А. Барг. Указ. соч., стр. 15, 98—99.

⁴ Цит. по: M. Jensen. The American People and the American Revolution. — «Journal of American History», June 1970, vol. LVII, № 1, p. 15.

103 «толпе», о «простонародье», которое «начинает думать и рассуждать» ¹. Один из выдающихся лидеров «Сынов свободы», С. Адамс, возлагал большие надежды на «стойкое патриотическое движение» рабочих и мелких фермеров, призванное, по его мнению, «стать избавителем всей страны» ².

Английская политика в отношении 13 североамериканских колоний привела в 60-е гг. XVIII в. к ряду массовых выступлений народа под руководством «Сынов свободы»; заметную роль в этих выступлениях играли пролетарии, готовые, как пелось в их песне, «бесстрашно волю добывать». Таковы волнения рабочих и ремесленников в августе и ноябре 1765 г. в Бостоне; столкновение народа с войсками колонизаторов в том же городе в марте 1770 г., приведшее к убийству британскими солдатами нескольких рабочих («бостонская бойня», после которой за английскими колонистами утвердилась кличка «кровавые мясники» ³), и другие акции народа, превратившие Бостон в революционный центр; широко развернувшееся во всех колониях народное движение бойкота английских законов, политические забастовки рабочих, направленные против англичан (нью-йоркские портовики, бостонские строители в 1768 г.). Деятель национально-освободительного движения Дж. Адамс считал, что эти события заложили «фундамент американской независимости» ⁴.

Уже тогда боязнь активности народа объединяет сторонников британского господства из среды колониальных собственнических классов (лоялисты-тори). Как выразился об одном из них современник, «тирания черни была ему страшнее тирании парламента» ⁵ (т. е. английского господства). В то же время открытые антибританские действия народа способствовали консолидации революционного лагеря. Народ последовательно боролся как против британского ярма, так и против его социально-политической опоры в самом колониальном обществе. В ходе борьбы проявилась солидарность рабочих разных колоний. В 1768 г. в Бостоне безработные плотники и каменщики как подлинные патриоты отказались строить казармы для британских солдат. Испытывая в то время крайнюю нужду, они тем не менее не польстились на заработок такого рода, и власти вынуждены были послать за рабочими Нью-Йорка. Однако плотники и каменщики Нью-Йорка безоговорочно поддержали бостонских рабочих и, солидаризируясь с ними, также отказались работать. К этому времени относятся и весьма редкие тогда проявления

¹ Цит. по: «The American Revolution, 1763—1783. A Bicentennial Collection». Ed. by R. B. Morris. New York — London, 1970, p. 143.

⁵ Цит. по: Г. А. Аптекер. Американская революция 1763—1783. М., 1962, стр. 71.

104 международной солидарности рабочих. В колониальной Ирландии была создана организация «Сыны свободы», поддерживавшая морально и материально борцов в американских колониях. Английские рабочие (ткачи, матросы, портные, шахтеры) выражали свою солидарность, одобряли действия колонистов, хотя потеря американского рынка Англией нередко означала для них безработицу и полуголодное существование.

Народная инициатива подталкивала буржуазно-плантаторские верхи к радикальным методам ликвидации колониального режима в Америке и к углублению политических и социально-экономических преобразований. Как писал один из представителей верхов, «если распри с Великобританией продолжатся, мы... окажемся под властью мятежной толпы» ¹.

Результатом непримиримости народа — рабочих, фермеров, ремесленников, рабов — явились созыв в 1774 г. в Филадельфии первого Континентального конгресса, расширение деятельности корреспондентских комитетов, превратившихся позже в комитеты безопасности, создание комитетов надзора, комитета народной обороны. Все они были по существу «средством организации революционных сил» ², зародышами революционной власти, местными органами единства действий между колониями.

Своими стихийными действиями народные массы опережали решения буржуазно-плантаторского руководства революцией. «Народ сейчас впереди вас... Кровь народа слишком горяча, чтобы он потерпел проволочку», — предупреждающе писал современник одному из лидеров первого Континентального конгресса. Другой участник борьбы подтверждал, что «в действительности народ опередил своих вождей, так что ни одна коренная мера не была принята, пока он не потребовал ее во весь голос» ³. В ходе Войны за независимость рабочие одинаково успешно сражались на двух фронтах: против внешней и внутренней контрреволюции. Наряду с открытыми военными действиями практиковались чисто плебейские методы расправы с лоялистами — самосуд, разоружение, конфискация имущества. На первом этапе войны именно бескомпромиссная позиция народа обеспечила провозглашение независимости страны вторым Континентальным конгрессом (1776 г.), что в свою очередь способствовало дальнейшему подъему революционно-демократической борьбы. «Хотя тогда, — писал У. Фостер, — еще не существовало ни четко сформировавшегося рабочего класса, ни ясной пролетарской программы и организации, все же налицо уже были значительные группы наемных рабочих — моряки, портовые грузчики, пекари, пиво-

¹ Цит. по: «The American Revolution, 1763—1783», p. 143; о страхе собственнических классов перед революционными действиями народа см. там же, стр. 144—149.

³ Цит. по: Г. А. Аптекер. Указ. соч., стр. 83, 84.

105 вары, кузнецы, шапочники, портные, чернорабочие и др.,— и они представляли собой движущую силу в революционной борьбе за ничем не ограниченную национальную независимость» ¹.

На втором этапе войны воодушевленные победой рабочие вместе со всем трудовым населением бывших колоний уже в рамках независимого государства добивались разгрома английских войск, подавления внутренней контрреволюции и последовательно-демократического разрешения политических и социально-экономических проблем.

Пролетарии принимали участие в регулярных военных действиях против войск Англии и в партизанском движении. Они сражались за упрочение независимости в тяжких условиях голода и лишений, спекуляции и роста стоимости жизни. Под давлением трудящихся в отдельных городах и штатах были введены твердые цены, обеспечена гарантированная заработная плата. Там же, где законными средствами не удалось добиться контроля над ценами и заработной платой, рабочие сами расправлялись со спекулянтами, устраивали забастовки и т. д. Настроение рабочих и всех трудящихся хорошо выражено в словах документа того времени: «В наших руках оружие, и мы знаем, как с ним обращаться. Мы не сложим его до тех пор, пока не добьемся своего» ².

Революционный террор, стихийно осуществлявшийся трудовыми массами, способствовал победе над агентурой метрополии — лоялистами и успешному исходу Войны за независимость. Однако рабочие и остальные труженики американского общества не смогли в полной мере «добиться своего». Их стремления обрести для страны национальное самоопределение, разделявшиеся наиболее революционно настроенными буржуазно-плантаторскими кругами, дополнялись требованием более широкой демократизации политического строя и глубоких социально-экономических реформ. Такого рода задачи не получили последовательного разрешения, которое соответствовало бы интересам народа. Рабочие уповали на то, что в новом государстве будут удовлетворены их материальные нужды и обеспечены политические права. Однако демократическая тенденция революции, тенденция, одним из носителей которой в ходе Войны за независимость выступил формирующийся пролетариат, оказалась нереализованной в полной мере. Избирательные права были ограничены путем имущественного и образовательного цензов, ценза оседлости и др. Сохранилась расовая дискриминация пролетариев-негров даже к северу от штата Мэриленд, где рабство было отменено.

Экономические условия труда после завершения революции не только не улучшились, но, напротив, ухудшились; причиной этого была, в частности, разбушевавшаяся инфляция.

¹ У. З. Фостер. Указ. соч., стр. 175.

² Цит. по: Ф. Фонер. Указ. соч., стр. 58—59.

106 Тем не менее результаты революции были исторически прогрессивными для американского общества в целом, в том числе и для пролетариата. Война за независимость — «одна из тех великих, действительно освободительных, действительно революционных войн, которых было так немного среди громадной массы грабительских войн...»¹. Для рабочих она явилась начальной школой организационного сплочения и политического прозрения. В рамках завоеванной независимой буржуазной республики борьба рабочих поднялась на более высокую ступень, ибо были уничтожены многие преграды, и в первую очередь колониальный гнет, маскировавшие социально-экономическую противоположность труда и капитала.

Обратившись к истории буржуазной революции во Франции в конце XVIII в., можно убедиться, что прилагаемый к ее названию эпитет «великая» в первую очередь относится к определению ее характера как буржуазно-демократической. Народ наложил глубокий отпечаток своих требований и методов борьбы на все развитие этой революции (1789—1794 гг.). Руководимый различными фракциями буржуазии, он в то же время самостоятельно осуществлял «критику оружием» снизу, вырывая у политического гегемона новые завоевания и толкая все движение вперед. Современный уровень изученности многообразного воздействия на ход революции борьбы народных масс позволяет заключить, что наряду с большинством французского народа — крестьянством, а также ремесленниками неизгладимый след на всех ее событиях запечатлело и «четвертое сословие», т. е. пролетарские слои города и деревни.

Рабочие, еще не оформившиеся в класс, тем не менее господствовали вместе с остальными плебейскими массами над Парижем, который в свою очередь благодаря политической централизации доминировал над страной². На каждую из 48 секций Парижа приходилось в среднем по 1530 рабочих. В секции Гравилье их было 4699, в секции Понсо — 5288. Три секции Сент-Антуанского предместья насчитывали 4519 рабочих.

В революционных комитетах парижских секций лица наемного труда составляли в среднем десятую часть³. В целом же рабочее население Парижа достигало приблизительно половины жителей города.

Один из крупнейших историков Франции, Ж. Лефевр, испытавший на себе влияние марксизма, подчеркивал, что «значительное число решающих событий революции... не может быть правильно понято без учета роли санкюлотов»⁴. Среди санкюлотов, т. е. го-

¹ См. В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 37, стр. 48.

⁴ Цит. по: Я. М. Захер. Движение «бешеных». М., 1961, стр. 21.

107 родских плебейских масс, наемные рабочие образовывали низшую прослойку и представляли собой самый революционный фермент движения. Это были эксплуатируемые работники мануфактур, подмастерья, ученики, наемные труженики мелких предприятий, словом, по определению другого французского историка, М. Домманже, «беднейшие элементы столицы» ¹.

Каждый из трех этапов революции открывался грандиозным народным восстанием в Париже, результатом чего был подъем революции на более высокую ступень. Боевитость рабочих Парижа ярко проявилась уже при взятии Бастилии, открывшем первый этап революции (14 июля 1789 г.— 10 августа 1792 г.). Между 10—14 июля рабочие — строители, бочары и другие участвовали в уличных схватках, завершившихся падением крепости. Они составляли около 1/4 среди «победителей Бастилии» ².

«Муниципальная революция», разразившаяся в других городах Франции (июль — август 1789 г.), также была творением революционного инстинкта плебейских масс, прежде всего рабочих. В Страсбурге рабочие, вооруженные топорами и молотами, определили судьбу старого муниципалитета, низложив его. В иных случаях (например, в Труа) рабочие и в целом плебейские массы опирались на поддержку крестьян из близлежащих районов.

«Класс обездоленных один совершил революцию» ³, — писали несколько позже в газету Ж.-П. Марата «Ами дю пёпль» сами рабочие.

30 августа 1789 г., когда решался принципиальный вопрос об ограничении власти монарха, рабочие, входившие в состав парижского плебса, именно действовали, тогда как представители умеренного политического крыла в буржуазном руководстве революционных сил — фельяны занимались «говорильней и писанием» ⁴.

В рядах участников многотысячного марша на Версаль 5—6 октября 1789 г., сыгравшего решающую роль в срыве контрреволюционного заговора, шли рабочие и их жены. Петиция рабочих Сент-Антуанского предместья, поданная ими Учредительному собранию 13 февраля 1790 г., свидетельствовала о прямом вторжении пролетариев в сферу борьбы за избирательные права: рабочие выступили против цензового характера «человекоубийственного», по определению революционного коммуниста-утописта того времени Г. Бабёфа, избирательного закона, «позорно лишившего прав человека 5/6 всех граж-

¹ M. Dommanget. Jacques Roux, le curé rouge, et le Manifeste des Enragés. Paris (s. a.), p. 77.

⁴ M. Rouff. Le peuple ouvrier de Paris aux journées du 30 juin et du 30 août 1789.— «La Révolution Française», 1912, t. 63, p. 504.

108 дан» ¹. Тогда же в Учредительное собрание с требованием избирательного права обратились рабочие Севрской королевской мануфактуры.

Экономическая борьба, порожденная продовольственным кризисом, объединила весь французский плебс. Однако тяжелее всех в сложившейся ситуации приходилось именно «наемному сословию» (Бабёф). Этим объясняются специфически пролетарские выступления — стачки, создание рабочих организаций, ставивших перед собой задачи борьбы за повышение заработной платы и сокращение рабочего дня (например, парижских плотников и печатников), наконец, обращения рабочих Парижа в муниципалитет, Учредительное собрание или в газеты с петициями, содержавшими жалобы на хозяев. В целом уровень сознания рабочих был еще низок (апелляция против предпринимателей к Собранию, где заседали представители тех же «деспотов-хозяев»). Вместе с тем в отдельных письмах налицо зачатки удивительной для того времени зрелости. Например, в петиции рабочих-каменщиков разоблачаются «злоупотребления и гнусности» хозяев, наживших «громадные состояния за счет бедных рабочих»; авторы письма понимают, что революцию во имя нации совершают одни бедняки, а те, кто «пожирает плоды пота рабочих», в революционные дни «прячутся и отсиживаются в подвалах-логовищах» ².

Подъем стачечной борьбы весной и летом 1791 г. привел к принятию Учредительным собранием антирабочего закона Ле Шапелье (14 июня 1791 г.). Закон, запрещавший стачки и союзы рабочих под угрозой сурового наказания для нарушителей, во многом содействовал прозрению рабочих: буржуазия обнаружила присущее ей классовое своекорыстие.

Последующий политический кризис (попытка бегства Людовика XVI в Варенн) застает парижских рабочих готовыми к еще более смелым действиям. Они — участники захвата оружейного склада; они — против Учредительного собрания; они — за раздел состояний богатых «между нуждающимися». Исследование истории расстрела народной демонстрации 17 июля 1791 г., организованной с целью осудить монархию после Варенна, показывает, что значительную долю демонстрантов составляли рабочие из различных секций столицы ³.

Рабочие Парижа участвовали во всех переломных эпизодах второго этапа революции (10 августа 1792 г.— 31 мая 1793 г.). В восстании 10 августа 1792 г., свергнувшем власть самой умеренной буржуазии (фельянов), а затем сокрушившем монархию, из 43 уби-

¹ Цит. по: В. М. Далин. Гракх Бабеф накануне и во время Великой французской революции (1785—1794). М., 1963, стр. 284.

³ G. Rudé. La composition sociale des insurrections parisiennes de 1789 à 1791. — «Annales Historiques de la Révolution Française», 1952, № 127, p. 287—288.

109 тых, по неполным данным, 20 были рабочими, а из 82 раненых их было 30.

Глашатаем устремлений плебейских масс на этом этапе становится движение «бешеных», оформившееся весной 1792 г. Содержание выступлений санкюлотов, особенно с начала 1793 г., заострено против инфляции и дороговизны, за установление максимума цен на продовольствие и за наказание спекулянтов. «Мы требуем смертной казни для скупщиков и спекулянтов!» — писали работницы-прачки в петиции Конвенту 24 февраля 1793 г.

Когда Конвент отверг петицию и народ вступил на путь самостоятельной расправы со спекулянтами, немалая роль и тогда принадлежала рабочим. Приблизительно из 50 арестованных участников волнений 25—26 февраля 1793 г. 30 были наемными рабочими.

Новая волна пролетарских выступлений поднялась весной 1793 г., когда парижские рабочие стали бороться одновременно и против спекулянтов, и против хозяев. Из среды буржуазии не случайно раздавались предупреждения: «Собственность находится под угрозой»; «Готовится война между собственниками и теми, кто не имеет собственности» ¹. Знаменательно, что именно тогда «аристократия имущих» выдвинула новый лозунг: «Свобода, равенство, собственность!»

Народное восстание в Париже 31 мая — 2 июня 1793 г. привело революцию к высшему этапу — установлению господства якобинцев, самой революционной в буржуазном лагере партии буржуазных демократов, к оформлению революционно-демократической диктатуры. Якобинцы пришли к власти в союзе с «бешеными» и благодаря поддержке всех санкюлотов. Анализируя состав народных борцов и вожаков, А. Собуль заключает, что наемных рабочих среди них было больше, чем среди других категорий должностных лиц парижских секций. Люди наемного труда, подмастерья, рабочие, подручные, поденщики и чернорабочие составляли 12,4% участников народной борьбы ².

Рабочие вместе с другими слоями плебейства, находившимися под влиянием «бешеных», уповали прежде всего на разрешение насущной жизненной проблемы — продовольственной. В одной из петиций рабочие писали: «Настало время обеспечить хлеб наемнику, этому скромному племени, обреченному на упорный и тяжелый труд. Настало время, когда республиканское правительство должно воспретить спекуляцию на человеческой жизни»³. Руководитель «бешеных» Жак Ру констатировал сразу после революционного переворота 2 июня, что «трудящийся класс общества лишен возможности

¹ Цит. по: А. Матьез. Французская революция, т. II. М., 1929, стр. 193.

³ Там же, стр. 243.

110 существовать на почве, политой его слезами, а богатый получил над бедным право жизни и смерти». Он заявлял, что «свобода не заключается в праве морить голодом своих ближних»¹. Рабочие Сент-Антуанского предместья требовали от новой власти избавить их от страха перед безработицей, болезнью и старостью, гарантировать права на труд и на социальную помощь, провозглашенные якобинской конституцией.

Однако вскоре массы воочию убедились в нерешительности якобинцев, половинчатости принятых ими мер. Это послужило причиной новых волнений. Отсутствие продовольствия и дороговизна заставили рабочих вновь выйти на улицу (июль — август 1793 г.). Вместе со всеми санкюлотами они грабили караваны с зерном, партизанскими способами добывали себе пропитание.

«Бешеные» предупреждали тогда, что назревает новое восстание — «народ будет вынужден спасать себя сам»². И действительно, 4—5 сентября 1793 г. санкюлоты, в первых рядах которых находились рабочие Сент-Антуанского и других пролетарских предместий Парижа, поднялись с оружием в руках на борьбу за свои непосредственные нужды. Как отмечает А. Собуль, «рабочее происхождение этого движения не вызывает сомнения: оно зародилось в наиболее пролетаризированных слоях санкюлотства, в рядах тех тружеников, которые, не будучи ни лавочниками, ни ремесленниками и существуя за счет заработной платы.., перебивались с большим трудом»³. Толпы пролетариев состояли из каменщиков, строителей, слесарей, рабочих военных мастерских, национальной типографии. «Сделайте так,— требовали они, обращаясь в муниципалитет,— чтобы рабочий, проработавший целый день и нуждающийся в отдыхе ночью, не был вынужден в поисках хлеба бодрствовать часть ночи и терять половину дня, и к тому же часто безрезультатно»⁴.

По воле восставшей бедноты якобинцы ввели тогда всеобщий максимум цен и поставили в порядок дня террор против спекулянтов. Они не могли не отозваться также на политические требования санкюлотов — введение террора против контрреволюционеров, обеспечение действенной организации обороны республики от интервенции путем объявления всеобщей мобилизации и создания всенародного ополчения.

Рабочие ковали победу революции. «Санкюлоты послужили для революционной буржуазии той маневренной массой, которая была столь необходима для свержения старого порядка и победы над иностранной коалицией»⁵. Однако, пойдя на существенные уступки

¹ Цит. по: А. Матьез. Борьба с дороговизной и социальное движение в эпоху террора. М., 1928, стр. 163—164.

⁵ Там же, стр. 30.

111 массам, якобинцы в то же время отправили на гильотину подлинных вождей плебейского населения — «бешеных», ввели пагубный для рабочих максимум заработной платы, оставили в силе антирабочий закон Ле Шапелье. Естественно, что борьба рабочих за свои права продолжалась и в период якобинской диктатуры.

Рабочие вместе с массой трудящихся обеспечили восходящее развитие революции и установление на третьем ее этапе господства буржуазной демократии. Энергия плебеев, подчеркивал Энгельс, «только и спасала революцию» ¹. Более того, «буржуа... были слишком трусливы, чтобы отстаивать свои собственные интересы.., плебс должен был выполнять за них всю работу.., таким образом, только эти плебеи и совершили революцию» ².

Иными словами, формирующийся пролетариат Франции проявил себя в рядах крестьянско-плебейского лагеря и еще уже — в рядах санкюлотов последовательным борцом за общедемократические преобразования. Своими революционными действиями он побуждал различные прослойки буржуазии к углубленному, фундаментальному разрешению назревших коренных проблем.

Выделим некоторые наиболее общие черты, характеризующие участие рабочих в революционном преобразовании «старого порядка».

Ранние буржуазные революции XVI—XVIII вв., происходившие в эпоху мануфактурного капитализма, застают пролетариат еще на стадии формирования в класс. Рабочие остаются разрозненными, рассеянными даже там, где они в численном отношении представляют заметный социальный слой общества (например, во Франции XVIII в.). Структурная разобщенность пролетариата объясняет его почти полное «растворение» в общей массе народа. Сам пролетариат действовал распыленно; он не мог выступать скрепляющей силой и крестьянско-плебейского лагеря.

Социально обособленно в ходе ранних буржуазных революций рабочие выступали в чисто экономических, специфически пролетарских боях — стачках, которые, как правило, вплетались в события политической борьбы революционных сил. Этот факт особенно явственно прослеживается в истории Американской и Французской революций.

Идеологи и борцы за дело «наемного сословия» были выразителями «стремлений реальной общественной группы» ³, которая в своем мировоззрении «должна была выйти даже за пределы едва только нарождавшегося тогда современного буржуазного общества... не имея никакой собственности, должна была уже подвергнуть сомнению учреждения, представления и взгляды, которые были свойственны всем покоящимся на классовых противоречиях общественным

¹ См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 37, стр. 267.

³ См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 7, стр. 364.

112 формам»¹. Достижения науки последнего времени показывают, что в Английской революции пролетарские элементы не только провозгласили устами истинных левеллеров собственную платформу, но и обособились от общедемократической массы. Их движение по своему содержанию было глубоко диалектично. Оно являло собой течение в рамках буржуазной революции, и его программа разрешала задачи этой революции, но в то же время в качестве самой левой силы английской демократии истинные левеллеры переходили буржуазные рамки и своим поведением и взглядами предваряли отрицание эксплуататорского общественного строя — строя частной собственности и наживы.

В целом же, отмечал Энгельс, даже в относительно наиболее развитой из ранних революций, буржуазно-демократической революции во Франции, «пролетариат, едва только выделившийся из общей массы неимущих в качестве зародыша нового класса», еще совершенно не был способен к самостоятельному политическому действию². Последнее прослеживается, в частности, и в том, что наемные рабочие — ударная разрушительная сила старых режимов — не сумели проявить инициативу в политических вопросах и не были допущены в местные органы новой власти (не говоря уже о центральных). Моментальная реакция со стороны буржуазных революционеров на возможное (!) появление пролетариев в муниципалитетах четко видна в Нидерландской революции (принятие закона 1581 г.). Не было рабочих и в революционных муниципалитетах Франции.

В рядах крестьянско-плебейского лагеря пролетариат отличался наибольшим героизмом и революционностью. Однако степень активности крестьянско-плебейских масс, и среди них — пролетариев, обусловившая силу заряда революционной мощи, была неодинакова. Наложить отпечаток своих требований, своих методов борьбы народу и его низам удавалось по-разному, в зависимости от конкретно-исторических особенностей развития страны. Именно поэтому в Английской революции лишь один ее этап был буржуазно-демократическим. Французская же революция предстает буржуазно-демократической от начала до конца.

Крестьянско-плебейские массы подталкивали буржуазных революционеров к наиболее решительным действиям и реформам. Для всех революций этой эпохи характерно восходящее поступательное движение. В этом их существенное отличие от буржуазных революций середины XIX в., развивавшихся по нисходящей линии вследствие того, что, как писал Энгельс, «повсюду за спиной буржуа стоит пролетариат»³ — сложившийся основной класс эксплуатируемых в буржуазном обществе. В XVI—XVIII вв. рабочие выступали лишь «первыми предвестниками современного буржуазного

¹ См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 7, стр. 363.

³ К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 4, стр. 469.

113 общества»¹; классовый антагонизм между пролетариями и буржуазией еще не был выражен столь отчетливо, как в XIX в. Соответственно он не отражался на ходе революций столь явственно, как впоследствии.

Уже в XVI—XVIII вв. сказалась одна из общих закономерностей буржуазных революций: «Для того чтобы буржуазия могла заполучить хотя бы только те плоды победы, которые тогда были уже вполне зрелы для сбора их, — для этого необходимо было довести революцию значительно дальше такой цели...»² В первых двух революциях общеевропейского значения — Английской и Французской — выпукло обрисовывается то положение, что народные массы, включая пролетариев, выполняют роль «толкача», побуждающего буржуазию к овладению властью.

Наконец, следует подчеркнуть, что в двух революциях, решавших и разрешивших задачи национального освобождения (в Нидерландской и особенно в Американской), рабочие проявили себя сознательными борцами против иноземного гнета, деятельными носителями тенденции к национальной консолидации и независимости.

¹ См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 7, стр. 363.

² К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 22, стр. 308—309.

114

Глава вторая. ВОЗНИКНОВЕНИЕ ФАБРИЧНО-ЗАВОДСКОГО ПРОЛЕТАРИАТА. РАБОЧИЙ КЛАСС НА РАННИХ СТУПЕНЯХ ПРОМЫШЛЕННОГО ПЕРЕВОРОТА​

ОБЩИЕ ЧЕРТЫ И ЗАКОНОМЕРНОСТИ ФОРМИРОВАНИЯ​

Новая ступень процесса становления рабочего класса связана со следующей стадией развития капитализма в промышленности, а именно с распространением фабричного производства, когда появляется промышленный пролетариат. Основной предпосылкой его образования явилась промышленная революция, сначала, в последней трети XVIII в., развернувшаяся в Англии, несколько позднее — в континентальных странах Европы и в Северной Америке. Промышленная революция была заключительным этапом формирования капиталистических отношений¹. Она представляла собой синтез глубоких, прогрессивных по своему историческому значению технико-экономических сдвигов и радикальной ломки прежней социально-экономической структуры. Технические изобретения, множество которых было внедрено в практику в последней трети XVIII — первой половине XIX в. (техническая революция), составляли исходный пункт промышленной революции, ее основу. Благодаря им произошло коренное преобразование производства. Производственные процессы, осуществлявшиеся ранее вручную, были переданы рабочей машине². Отныне эта машина стала средством труда, вытеснив ремесленные орудия. Большое значение имело создание универсального теплового двигателя — паровой машины Уатта. В результате технической революции капиталистический общественный строй обрел возможность опереться на фундамент машинной техники, иначе говоря, была создана адекватная капитализму материально-техническая база.

Однако вытеснение ремесленных орудий машинами, ручного труда — механизированным производством означало не только огромный шаг вперед в развитии производительных сил. Промышленная революция была качественно принципиально новой фазой капиталистического производства в целом, а именно переходом от мануфактуры к фабрике. «Машины, — писал Маркс, — уничтожают кооперацию, основанную на ремесле, и мануфактуру, основанную на разделении труда, сохраняющего ремесленный характер»³. «Пар и

¹ Обстоятельный анализ различных концепций промышленного переворота см. в кн.: J. Purš. Průmyslova revoluce. Vývoy pojmu koncepce. Praha, 1973, s. 13—282.

³ Там же, стр. 470.

115 новые рабочие машины, — указывал Энгельс, — превратили мануфактуру в современную крупную промышленность и тем самым революционизировали всю основу буржуазного общества» ¹.

Кардинальное изменение технологии и организации производства, превращение мануфактуры, по образному определению французских историков, в «машинофактуру» ², распространение и утверждение фабричной системы привели к возникновению совершенно новой категории непосредственных производителей — промышленного, в первую очередь фабрично-заводского, пролетариата. Он был, по мысли Энгельса, «самым важным детищем... промышленного переворота» ³.

Промышленный пролетариат по своему социально-экономическому статусу и облику существенно разнился от наемных рабочих мануфактурного периода. Последние представляли собой сравнительно малочисленную и, что важнее, социально неустойчивую группу. Это особенно относится к рабочим домашней промышленности. Их существование находило себе опору в известных элементах экономической самостоятельности, обеспечивавшейся участком земли, домиком, подсобным хозяйством, орудиями труда. В определенной мере они сохраняли и патриархальную близость к хозяевам, во всяком случае мелких заведений.

В эпоху промышленного переворота происходит полный отрыв непосредственных производителей от средств производства. Бывшие ранее относительно самостоятельными мелкие производители огромными массами выталкиваются в ряды наемных рабочих. Они уже навсегда утрачивают возможность вновь обрести свой прежний статус, сделаться собственниками средств производства, поскольку «их маленького капитала недостаточно для ведения крупных промышленных предприятий» ⁴. Перед тем, кто родился наемным рабочим, вырисовывается лишь одна перспектива — остаться им на всю жизнь. Единственным достоянием пролетариев является отныне их рабочая сила. Они могут жить, только продавая ее капиталистам. «Крупная промышленность, — писал Энгельс, — вырывает мануфактурного рабочего из его патриархальных условий; он теряет последнее имущество, каким еще обладал, и только тогда превращается в силу этого в пролетария» ⁵. Гигантское развитие капиталистического производства увековечило существование класса наемных рабочих, «увеличило его численно и сделало его особым классом...» ⁶. Таким образом, наемные рабочие составляют с этого времени обширный, и

¹ К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 20, стр. 271.

⁶ См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 21, стр. 349.

116 притом стабильный, социальный слой, занимающий ясно обозначенное место в системе производства.

В отличие от пролетариата мануфактурного периода промышленный пролетариат выступает как концентрированная общественная группа. Орудием ее концентрации становится сама крупнокапиталистическая промышленность — фабрика, завод, шахта и т. д. Капитал, по определению Маркса, «пространственно концентрирует» огромные массы наемных рабочих, «которыми он командует непосредственно»¹. Вместе с тем фабрика ставит рабочих в принципиально одинаковые условия труда и существования, и это также отличает промышленный пролетариат от наемных рабочих мануфактурного периода, положение которых характеризовалось крайним разнообразием и пестротой. В эпоху промышленной революции экономические условия, писал Маркс, «превратили сначала массу народонаселения в рабочих. Господство капитала создало для этой массы о д и н а к о в о е п о л о ж е н и е и о б щ и е и н т е р е с ы (разрядка наша. — Авт.). Таким образом, эта масса является уже к л а с с о м (разрядка наша. — Авт.) по отношению к капиталу...»².

Развивая мысль Маркса, В. И. Ленин проводил принципиальное разграничение в этом смысле между мануфактурным пролетариатом и пролетариатом промышленного типа. Хотя в мануфактуре, отмечал он, «пропасть между владельцем средств производства и работником достигает уже значительных размеров», тем не менее «обилие мелких заведений, сохранение связи с землей, сохранение традиции в производстве и во всем строе жизни, все это создает массу посредствующих элементов между крайностями мануфактуры и задерживает развитие этих крайностей»³. Напротив, в крупной машинной индустрии «крайности общественных противоположностей достигают высшего развития»⁴. Именно крупная машинная индустрия создала категорию постоянных, потомственных рабочих, целиком и полностью связанных с фабрично-заводским производством.

Образование промышленного пролетариата, будучи объективным социально-экономическим процессом, вместе с тем имело свои субъективные признаки. Они выражались в осознании общности интересов его различных групп и противоположности этих интересов интересам господствующих классов, в складывании и упрочении соответствующих форм экономической, а затем и политической организации рабочих, короче, в том, что «рабочие начинают чувствовать себя — в своей совокупности — как класс...»⁵.

Различные элементы процесса возникновения промышленного пролетариата в реальной исторической действительности выявились

¹ См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 23, стр. 472.

⁵ К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 2, стр. 354.

117 не сразу и не вдруг. Его рождение было весьма сложным процессом, развертывавшимся на протяжении длительного времени, когда формировалась структура, определялись положение и роль нового класса в общественной жизни. Этот процесс совершался по-разному в разных странах, в зависимости от исторического своеобразия социально-экономического развития каждой страны, от особенностей ее социально-политического строя, от различий в сроках, темпах и формах промышленной революции. Рабочий класс возникает уже на ее ранней стадии, когда машинное производство расширяется в той или иной отрасли промышленности за счет традиционного ремесла или мануфактуры, когда машина только еще завоевывает себе сферу действия¹. Хронологические рубежи этого периода «бури и натиска»² тоже неодинаковы: для Англии — примерно 1760—1830 гг., для Франции — 1789—1848 гг., для Германии — 1800 — 1850 гг., для США — конец XVIII в.— 1860 г., для России — рубеж 30—40-х гг. XIX в.— первое пореформенное десятилетие и т. д. Тем не менее, каково бы ни было своеобразие данного процесса в той или иной стране, он всюду подчинялся общим закономерностям: возникновению нового общественного класса везде были присущи некоторые общие и в большой степени сходные черты.

Этот процесс складывался из двух главных компонентов: постепенного численного увеличения рядов рабочих и качественного изменения их общественного статуса.

Социальными источниками формировавшегося промышленного пролетариата повсюду служили те раннепролетарские и мелкособственнические слои города и деревни, положение которых резко пошатнулось в результате внедрения фабричной системы и в связи с этим развития капиталистических отношений в сельском хозяйстве.

Прежде всего распространение машин затрагивало ремесленников, ремесленных подмастерьев, работников домашней промышленности, рабочих централизованных мануфактур. Ремесло и мануфактура, будучи не в состоянии конкурировать с машинным производством, приходили в упадок. Механическая прялка заменила и сделала ненужным ручного прядильщика, механический ткацкий станок — ручного ткача и т. д. Вытеснение ручного труда машинами повсеместно, хотя и не одновременно, приобретало более или менее массовые размеры. Ремесленники и кустари-надомники под давлением нараставшей конкуренции механизированных предприятий раньше или позже утрачивали свои мастерские с их несложным инвентарем, оказывались без средств к существованию и в конечном итоге, пройдя те или иные промежуточные ступени, превращались в фабричных рабочих (либо пополняли становившуюся все более многочисленной резервную армию труда). Аналогичная участь по-

¹ См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 23, стр. 461.

² См. там же.

118 стигала ремесленных подмастерьев и мануфактурных рабочих: с исчезновением мелких мастерских и мануфактур они лишались заработка. За счет разорения производителей, ранее связанных с ремеслом и мануфактурой, возрастала численность наемных рабочих, становившихся объектом капиталистической эксплуатации в механизированных предприятиях.

Производители ремесленного типа служили обычно источником формирования более или менее к в а л и ф и ц и р о в а н н ы х групп, т. е. относительно небольшой прослойки складывавшегося фабрично-заводского пролетариата. Преобладающая же масса фабрично-заводских рабочих вербовалась из сельских жителей — хлебопашцев и деревенских ремесленников, подчас совмещавших в своих руках оба вида деятельности. По мере проникновения капитализма в сельское хозяйство земледельцы утрачивали связь со средствами производства. Теряя землю, эти люди, для которых ремесло также переставало служить источником средств существования, вынуждены были либо превращаться в батраков, либо сниматься с насиженных мест (нередко при этом оказывали свое влияние и причины внеэкономического характера): они уходили в города, нанимались на различные предприятия, стройки и в значительной своей части также вливались в армию безработных.

Обнищавшие, согнанные с земли крестьяне, безземельные батраки, с внедрением машин в сельское хозяйство терявшие заработок, пополняли основной по численности и удельному весу слой фабрично-заводских рабочих — их н е к в а л и ф и ц и р о в а н н у ю массу.

Следует отметить в этой связи большую распространенность «переходной» социальной категории полукрестьян-полурабочих, т. е. земледельцев, которые еще не порвали полностью с сельским хозяйством, но, не имея возможности прокормиться со своего участка земли, временно отправлялись ради заработка в промышленные поселки и города. Какая-то их часть со временем находила постоянное занятие в промышленности, оседала на фабриках, верфях, шахтах. Во Франции, например, до середины XIX в. разработка угля в мелких шахтах осуществлялась крестьянами. По данным за 1823 г., они занимались добычей угля в течение 150 дней в году, в перерывах между сельскохозяйственными работами. В производстве железа также большую роль играли временные, пришлые рабочие из деревень — лесорубы, угольщики, возчики и т. д. Уже в 1850 г. на заводе Сен-Никола в Арденнах, занимавшем 800 рабочих, 62,5% из них принадлежало именно к этой категории¹. В США полуфермеры-полурабочие нередко трудились на мелких железоделательных предприятиях. По выраже-

¹ G. H. Hardach. Der soziale Status des Arbeiters in der Frühindustrialisierung. Eine Untersuchung über die Arbeitnehmer in der französischen eisenschaffenden Industrie zwischen 1800 und 1870. Berlin, 1969, S. 24, 26.

119 нию американского историка-экономиста Л. М. Хэкера, они «были теснее связаны с домашней мануфактурной промышленностью Англии XVI — XVII веков, чем с индустриальным Питтсбургом 70-х годов XIX в.» ¹. Чрезвычайно многочисленной была категория крестьян-рабочих в России 40—60-х гг., когда и здесь стал формироваться рабочий класс. Вольнонаемные рабочие обрабатывающей промышленности, численность которых за время с 1825 по 1860 г. увеличилась почти в 5 раз ², состояли главным образом из помещичьих и государственных крепостных крестьян-оброчников. Показательно, что в первые годы после реформы 1861 г. численность рабочих обрабатывающей промышленности сократилась на 7,5%, поскольку часть бывших крепостных-оброчников, получив личную свободу, бросила работу в промышленности и возвратилась в деревню (в 1861—1863 гг. на землю вернулось более 85 тыс. человек) ³.

Таким образом, ремесленники, работники домашней промышленности, мануфактурные мастеровые, земледельцы, словом, широкие слои городских и сельских тружеников, полупролетариев и мелких собственников, впадавшие в нищету в ходе промышленной революции, — таковы те социальные категории, за счет которых везде складывался фабрично-заводской пролетариат. К ним присоединялись выходцы из других групп низших слоев среднего сословия: мелкие промышленники, мелкие торговцы, рантье. Все они, писали Маркс и Энгельс, опускаются в ряды пролетариата — частью оттого, что их маленький капитал «не выдерживает конкуренции с более крупными капиталистами, частью потому, что их профессиональное мастерство обесценивается в результате введения новых методов производства. Так рекрутируется пролетариат из всех классов населения» ⁴.

Разумеется, в каждой стране состав и соотношение различных социальных категорий, выступавших источниками формирования промышленного пролетариата, варьировались в зависимости от местных особенностей социально-экономического развития. Кроме того, обличье тех групп, из которых пополнялся рабочий класс, предопределяли подчас всевозможные конкретно-исторические факторы, включая события политического характера. Так, после окончания наполеоновских войн на английские фабрики пришло немало демобилизованных солдат веллингтоновской армии ⁵.

¹ L. M. Hacker. The Triumph of American Capitalism. The Development of Forces in American History to the Beginning of the Twentieth Century. New York — London — Sydney — Toronto, 1965, p. 259; ejusdem. The Course of American Economic Growth and Development. New York — Sydney — Toronto, 1970, p. 141.

⁵ E. Michel. Sozialgeschichte der industriellen Arbeitswelt. Frankfurt a. M., 1960, S. 79.

120 Лишь постепенно, с ростом крупной промышленности, все большее значение в качестве источника пополнения пролетариата приобретает воспроизводство рабочей силы за счет самих рабочих семей.

На первых порах одним из важных факторов складывания нового общественного класса явились миграции больших масс трудящихся, обусловленные в конечном счете экспроприацией обширных слоев непосредственных производителей. Принявшая неслыханные ранее размеры, она создала необычайную подвижность, текучесть населения, которую затем ускорило развитие железнодорожного транспорта и судоходства. Наиболее значительными очагами миграционной активности (внутренней и направленной вовне) были те районы, где трудовой люд в силу стечения неблагоприятных обстоятельств оказывался в особенно бедственном положении. К числу таких районов в Западной Европе относилась, в частности, Ирландия. Ее колониальная эксплуатация английскими лендлордами и крупной буржуазией обусловила крайнюю бедность мелких и мельчайших арендаторов, составлявших здесь основную массу населения. Сгоняемые с земли за нарушение договора об арендной плате, все более повышавшейся, они впадали в безысходную нищету. Ее усугубляли периодические неурожаи. С 20-х гг., когда с появлением парохода переезд значительно подешевел, ирландские земледельцы массами двинулись в Англию. Переселенцы использовались на наименее квалифицированных и тяжелых работах: в угледобыче, кораблестроении, в качестве землекопов и т. д. Немалая часть ирландцев обрела пристанище в текстильной промышленности. Так, в 1826 г. среди ткачей и прядильщиков Глазго, Манчестера, Пейсли ирландцы составляли от ¹/₄ до ¹/₃ всех рабочих ¹.

Миграция как источник пополнения крупнопромышленного пролетариата имела место и в других странах.

Во Францию в промышленный Эльзас, например, направлялись бедняки из некоторых лотарингских и швейцарских районов. В 1835 г. половина населения текстильного города Мюлузы (около 13 тыс. человек) принадлежала к мигрантам, по своему положению являвшимся «ирландцами эльзасской промышленности» ². По данным М. Райнхарда и А. Арманго, население Парижа с 1800 по 1850 г. выросло на 92,2%, при этом на долю мигрантов из других районов страны приходилось 88,2% ³. Миграционные процессы в качестве

¹ Подробно о причинах и основных этапах переселения ирландцев в Англию см.: Н. А. Ерофеев. Развитие капитализма и формирование резервной армии труда в Англии эпохи чартизма. — «Чартизм». Сб. статей. М., 1961, стр. 136 и сл.; A. Redford. Labour Migration in England 1800—1850. New York, 1968, p. 41—42 e. s.

³ M. Reinhard, A. Armengaud. Histoire générale de la population mondiale. Paris, 1961, p. 247.

121 фактора классообразования индустриального пролетариата играли большую роль в Германии (так, в горной и сталелитейной промышленности Рура преобладали рабочие сельского происхождения¹), в Королевстве Польском², в Швейцарии³ и т. д. Несколько позднее массовый характер приняла эмиграция итальянских рабочих и крестьян, а также лишенных земли в результате аграрного переворота деревенских бедняков Норвегии и Швеции. По числу эмигрантов эти небольшие страны во второй половине XIX в. заняли одно из первых мест в Европе, «отставая» лишь от Ирландии. Крестьянские миграции, особенно в пореформенный период, стали типичным явлением и в истории формирования российского пролетариата⁴.

Важной категорией населения, за счет которой происходило пополнение фабрично-заводского пролетариата на ранних ступенях промышленной революции во всех странах, стали женщины, подростки, дети. Выявляя воздействие промышленного переворота на жизнь рабочих, Маркс отмечал «присвоение капиталом добавочных рабочих сил»: он имел в виду эксплуатацию женского и детского труда, которая была «первым словом капиталистического применения машин...»⁵. Машины позволили предпринимателям в больших масштабах использовать женский и детский труд, поскольку для работы у станка не нужна была такая высокая профессиональная подготовка, как для работы в ремесленной мастерской или мануфактуре. Если ремесло требовало долгих лет обучения, то, чтобы овладеть операцией, например, на механическом ткацком станке, достаточно было в лучшем случае считанных недель. Упрощение производственных операций, сводившее труд рабочего к выполнению постоянно повторяющихся, сравнительно простых приемов и движений, способствовало вытеснению квалифицированного труда и прокладывало дорогу широкому применению труда необученных работников. Пред-

¹ За время с 1818 по 1871 г. в Рур переселились около 90 тыс. земледельцев.— W. Brepohl. Der Aufbau des Ruhrvolkes im Zuge der Ost-West-Wanderung. Beiträge zur deutschen Sozialgeschichte des 19. und 20. Jahrhunderts. Recklinghausen, 1948, S. 63.

⁵ См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 23, стр. 406.

122 принимателям было весьма выгодно привлекать на фабрики женщин и детей: в отличие от ремесленников и мануфактурных рабочих они совсем не имели производственной квалификации, что обусловливало дешевизну их труда; к тому же эти работники были более сговорчивыми и менее способными к отпору.

Характерной чертой складывания нового общественного класса на ранних стадиях промышленной революции являлась неравномерность этого процесса, обусловленная неравномерностью самого промышленного переворота: он захватывал различные отрасли промышленности разновременно, причем обычно внедрение машин ограничивалось вначале каким-либо одним видом или даже одной ступенью производства. В результате наряду с ростом механизации в тех или иных отраслях и их подразделениях, в других, подчас смежных с ними, в течение определенного времени продолжала сохраняться традиционная система организации производства — мануфактура, домашняя промышленность, мелкое ремесло. Даже в английской текстильной промышленности, в которой промышленный переворот развернулся раньше всего, к 30-м гг. XIX в. ни одна отрасль не была механизирована полностью: ручной труд занимал видное место в самой передовой из них — хлопчатобумажной, причем в ткачестве он и вовсе преобладал¹. В тем большей мере это относится к остальным странам, позднее Англии вступившим на путь промышленного переворота.

В целом воздействие последнего на формирование рабочего класса характеризовалось для разных отраслей и профессий стадиальными несовпадениями. В то время, например, как тысячи ручных прядильщиков уже в первые десятилетия промышленного переворота в Англии разорялись в результате конкуренции более дешевой продукции прядильных фабрик, ручные ткачи еще не успели испытать пагубных последствий машинизации (механический ткацкий станок получает распространение лишь с начала XIX в.²); точно так же вначале оставались незатронутыми машинной техникой обработка шерсти, льна и шелка: здесь господствовали прежние формы промышленной организации, и рабочие этих отраслей оставались ремесленниками, кустарями, мануфактурными рабочими, равно как и металлисты, рабочие, изготовлявшие одежду и обувь, и т. д.

Аналогичные явления сплошь и рядом встречаются в континентальных странах Европы и в Северной Америке. Так, хотя уже в начале XIX в. во Франции появился крупнопромышленный пролетариат (шерстопрядильные фабрики, угледобыча, черная металлургия), в стране сохранялись целые отрасли, совершенно не за-

¹ См. Н. А. Ерофеев. Народная эмиграция и классовая борьба в Англии в 1825—1850 гг. М., 1962, стр. 99.

² По данным Э. Хобсбома, в 1813 г. в Англии имелось 2400 механических ткацких станков, в 1829 г. — 55 тыс., в 1833 г. — 85 тыс. станков (E. Hobsbawm. Industry and Empire. An Economic History of Britain since 1750. London, 1968, p. 47).

123 детые промышленной революцией. Характерным примером тому может служить лионское шелкоткацкое производство, отличавшееся организационно-технической отсталостью: к началу 30-х гг. оно еще не вышло за пределы капиталистической мануфактуры, притом в ее первичных формах. Наряду с ремесленно-мануфактурным пролетариатом (подмастерья, ученики, поденщики и поденщицы — подсобные рабочие, трудившиеся в небольших ткацких, красильных, аппретурных и других мастерских) здесь продолжал существовать полупролетариат (ткачи-хозяева, имевшие свои мастерские и станки, но обрабатывавшие сырье, получаемое от купцов-мануфактуристов), а также сокращавшаяся постепенно прослойка независимых ткачей, которые, как гласят документы, «работали на свой счет» ¹.

Впрочем, было бы односторонним и потому неправильным по существу рисовать процесс возникновения промышленного пролетариата таким образом, будто рабочие домашней промышленности являли собой исключительно лишь «осколок» раннекапиталистических форм организации производства, пусть даже и органически включавшихся в фабричную систему. В действительности влияние промышленной революции на развитие форм организации производства, а следовательно, и на изменение статуса самих непосредственных производителей было более сложным, содержало противоречивые тенденции. Если некоторые отрасли домашней промышленности представляли собой секторы, еще не затронутые механизацией, то другие были прямо порождены самой промышленной революцией. К числу таких вызванных к жизни промышленным переворотом отраслей домашней промышленности принадлежала конфекционная промышленность ²: изготовление белья и верхнего платья велось в основном надомницами, подчиненными торговой фирме, однако работали они на швейных машинах. Эта форма домашней промышленности получила широкое распространение в ряде стран.

Так или иначе, но одна из общих закономерностей возникновения и складывания рабочего класса с самого начала состояла в том, что пролетариат в собственном смысле слова был, говоря словами В. И. Ленина, «окружен массой чрезвычайно пестрых переходных типов от пролетария к полупролетарию... от полупролетария к мелкому крестьянину (и мелкому ремесленнику, кустарю, хозяйчику вообще)...» ³.

Общие, хотя и проявлявшиеся по-разному, в разной степени и не в одно и то же время, черты формирования рабочего класса на ранних фазах промышленной революции обусловили и некоторое относительное единообразие его численности, состава, структуры, облика.

¹ См. Ф. В. Потемкин. Промышленная революция во Франции, т. I. М., 1971, стр. 94; т. II, стр. 97.

³ См. В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 41, стр. 58.

124 В целом пролетариат был еще сравнительно малочислен. Его увеличение в разных странах происходило неодинаково. Наиболее многочисленным на Западе являлся английский пролетариат. Рост его характеризовался высокими показателями: если в 1801 г. промышленность, торговля и сельское хозяйство Англии занимали около 1 400 тыс. рабочих, то в 1831 г.— свыше 3 млн.¹ Меньшим по абсолютной численности был бельгийский, немецкий, французский, североамериканский пролетариат, не говоря уже о пролетариате Италии, Испании, Скандинавских стран. В Восточной Европе первое место по численности принадлежало пролетариату России.

Как бы то ни было, но непрестанное расширение рядов наемных рабочих и, что особенно важно, увеличение доли фабричных рабочих в общей массе пролетариев — одна из закономерностей становления нового общественного класса, выступавшая неизбежным следствием роста самого капиталистического производства. Показательно, к примеру, что если на ланкаширских хлопчатобумажных предприятиях в 1815 г. работали 107 тыс. человек (из них лишь 7 тыс.— на фабриках с механическими ткацкими станками), то в 1832 г.— уже 208 тыс. человек (из которых на ткацких фабриках — 75 тыс. человек)².

Не менее существенна и другая закономерность, явственно проступающая в начальный период промышленной революции: на фоне общего увеличения народонаселения особенно заметно росла численность жителей городов — главных очагов промышленности. Следовательно, возрастала концентрация промышленного населения, а вместе с тем повышался его удельный вес сравнительно с сельским людом. Показательны в этом отношении некоторые статистические характеристики социодемографических процессов в Англии, где промышленная революция совершалась в наиболее «чистом» виде. В 1750 г. в Англии было лишь два города с населением свыше 50 тыс. человек (Лондон и Эдинбург), в 1801 г. таких городов стало семь, в 1831 г.— восемь.

По данным переписей населения, за время с 1801 по 1841 г. численность жителей Глазго выросла на 255%, Брэдфорда — на 440%. Население Манчестера за период с 1760 по 1830 г. увеличилось вдесятеро. Этот прирост означал главным образом увеличение численности фабричного пролетариата.

С другой стороны, сокращалось число лиц, живущих сельскохозяйственным трудом. Так, к 1831 г. в сельском хозяйстве Англии было занято немногим более ¹/₄ ее населения.

Аналогичные процессы, правда в значительно меньших размерах, совершались и в других странах, включая те, в которых капи-

¹ R. Marx. La révolution industrielle en Grande-Bretagne des origines à 1850. Paris, 1970, p. 164.

² N. J. Smelser. Social Change in the Industrial Revolution. An Application of Theory to the Lancashire Cotton Industry. 1770—1840. London, 1959, p. 194.

125 тализм стал развиваться позднее. В России, например, где промышленный переворот начался на рубеже 30—40-х гг. XIX в., с этого времени наблюдается интенсивный рост городов и фабрично-заводских сел, сложившихся в качестве промышленных очагов еще до отмены крепостного права. Промышленный переворот, в частности, обусловил превращение Петербурга в крупный индустриальный центр. Здесь было положено начало применению новой техники в хлопчатобумажном производстве, впервые получило развитие ситцепечатание, отсюда же распространяется и бумагопрядение. Особенно важное значение приобрел Петербург как средоточие русского машиностроения. С промышленным переворотом в России тесно связано складывание индустриальных центров Латвии и Эстонии: Риги, Таллина, Нарвы, Лиепаи. По своему характеру их промышленность во многом походила на петербургскую, хотя по размерам и уступала ей¹. В целом городское население только Европейской России с конца XVIII до конца 50-х гг. XIX в. возросло более чем в 2,5 раза и достигло почти 6,5 млн. человек².

Уже на ранних ступенях промышленной революции намечается территориально-отраслевая локализация различных отрядов формирующегося рабочего класса, связанная с индустриальной специализацией отдельных районов, разрастанием новых и упадком старых центров промышленности (так, средоточием рабочих хлопчатобумажной промышленности в Англии становятся Ланкашир и юг Шотландии, шерстяной промышленности — Западный Йоркшир, металлургов — Средняя и Юго-Западная Англия, Южный Уэльс и т. д.).

По мере развертывания промышленного переворота в формировании пролетариата четко обозначилась и еще одна черта — концентрация все больших масс рабочих не только в новых фабричных городах и районах, но и на отдельных предприятиях — процесс, отражавший укрупнение масштабов производства. Обратившись к Англии, мы увидим, что на 43 фабриках Манчестера в 1816 г. трудилось по 300 и более человек, а на двух из них — более чем по 1 тыс. рабочих. В том же году на каждой из 41 хлопчатобумажной фабрике Глазго число рабочих превышало 244 человека. Большие массы рабочих концентрировались на предприятиях черной металлургии, горной и других отраслей промышленности. В конце XVIII в. в Южном Уэльсе существовали металлургические заводы, где работали до 1 тыс. человек. Чугунолитейный завод Каррона в Шотландии в 1814 г. представлял собой самое крупное предприятие этого рода в масштабах Европы: здесь было занято около 2 тыс. рабочих. Ряд других металлургических предприятий в 1820—1830 гг. имели по

¹ Подробно см.: В. К. Яцунский. Социально-экономическая история России XVIII—XIX вв. Избранные труды. М., 1973, стр. 141—142.

² Там же, стр. 103.

126 500—1500 рабочих. В 30-х гг. на одном из южноуэльских заводов было занято несколько тысяч рабочих, так же, впрочем, как и на фабрике стекольных изделий в Думбартоне (Шотландия). Каждую шахту бассейна реки Тайн обслуживали в среднем по 300 рабочих, из которых ²/₃ работали под землей. В оловянных рудниках Корнуолла работали примерно по 170 рудокопов.

Гораздо менее масштабные, но в принципе сходные данные характеризуют концентрацию рабочих по предприятиям в других странах. Так, если в 1811 г. во Франции имелось лишь одно предприятие металлургической промышленности, где число рабочих превышало 200 человек (завод Шнейдера в Крезо, персонал которого составлял тогда 230 человек), то в 1840—1845 гг. существовало уже 18 предприятий такого размера и, кроме того, 8 металлургических заводов, на которых было занято от 500 до 999 рабочих (в 1811 г. французская металлургия еще вообще не знала подобных заводов)¹.

Централизация рабочего населения в городах и на крупных предприятиях представляла чрезвычайно важный фактор формирования пролетариата как класса. Здесь, писал Энгельс, до сознания рабочих «доходит, что, будучи слабыми в одиночку, они все вместе образуют силу». Он называл большие города очагами рабочего движения: «В них рабочие впервые начали задумываться над своим положением и бороться за его изменение, в них впервые выявилась противоположность интересов пролетариата и буржуазии». Особую роль больших городов для саморазвития пролетариата Энгельс усматривал в том, что они положили конец последним следам патриархальных отношений между рабочим и работодателем, чему содействовала также крупная промышленность путем увеличения числа рабочих, находящихся в зависимости от одного буржуа. Если при прежних патриархальных отношениях, лицемерно прикрывавших рабство рабочих, буржуазия была почти застрахована от их восстания, а «рабочий не мог не оставаться простым обывателем, духовно мертвым, не сознающим своих собственных интересов», то с концентрацией больших масс рабочего населения «наступило отчуждение» между рабочим и буржуа; стало очевидным, что последнего связывает с ним только личная заинтересованность, только погоня за прибылью; мнимые добросердечные отношения совершенно исчезли; тогда-то «рабочий начал понимать свое положение и свои интересы и развиваться самостоятельно... И содействовали этому главным образом, — вновь подчеркивал Энгельс, — крупная промышленность и большие города»².

Процесс «пространственной концентрации» пролетариата в рассматриваемую пору далеко не был завершен.

Повсюду сохранялось немало (главным образом по деревням. но отчасти и в городах) мелких и средних промышленных заведений.

¹ G. H. Hardach. Op. cit., S. 29.

² К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 2, стр. 354, 355.

127 нанимавших от 3—4 до 20—40 рабочих; так обстояло дело, например, в металлообрабатывающем производстве Бирмингема (Англия), на многих металлургических предприятиях в Южной Франции, где было, как правило, не более десятка рабочих и служащих. В целом облик только что возникшего рабочего класса нес на себе сильный отпечаток незаконченности промышленной революции, отражал ее неравномерное и противоречивое влияние на положение различных категорий непосредственных производителей. Пролетариат того времени, формируясь как единый класс, был тем не менее структурно пестр и разнороден. Он являл собой сложный конгломерат различных по своему происхождению и положению социальных элементов, включавший выходцев из разных социальных слоев, которые в неодинаковой степени подверглись пролетаризации и находились на ее различных ступенях. Тут были разорившиеся ремесленники, квалифицированные мастеровые централизованной и рассеянной мануфактуры, подмастерья, нанимавшиеся к хозяевам небольших и среднего размера предприятий, обезземеленные крестьяне, отправлявшиеся искать заработок в города и местечки, где строились фабрики, закладывались шахты и проводились железные дороги, и, разумеется, фабричные рабочие.

Одну из значительных групп формирующегося рабочего класса составляли городские и деревенские ремесленники (ткачи, прядильщики, кузнецы, бондари, ножовщики, гвоздильщики и многие другие), которые, трудясь у себя дома, иногда собственными инструментами, все чаще оказывались вынужденными работать за плату на предпринимателей, выполнять их заказы. Так, фабриканты через своих агентов, недавних мелких хозяев, снабжали хлопкоткачей-надомников пряжей, а нередко и станками и, получив от ткача материю, направляли ее на свои красильные и ситценабивные фабрики. Домашняя промышленность постепенно становилась «внешним отделением» капиталистической фабрики ¹, а сам ремесленник низводился до положения наемного рабочего этой капиталистически организованной домашней промышленности, причем градации утраты такими ремесленниками независимости были весьма различны. Близко к этой категории по своему положению в системе производства стояли и те ремесленники, которые сохраняли призрачную «независимость» (например, трикотажники и кружевные мастера Ноттингемшира (Англия), самостоятельно закупая сырье, арендовали, однако, станки у крупных предпринимателей и подвергались с их стороны не менее жестокой эксплуатации, чем остальные рабочие домашней промышленности).

Фабричные рабочие даже в Англии до 30—40-х гг. являлись меньшинством рабочего класса. Так, в начале 30-х гг. численность ручных ткачей здесь превышала численность всех рабочих и работниц хлопкопрядильных и хлопкоткацких, сукноделательных и

¹ См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 23, стр. 472.

128 шелкоткацких фабрик¹. В целом же фабричные рабочие вместе с шахтерами и металлургами составляли не более 1/3 английского пролетариата. В других странах численное преобладание ремесленно-мануфактурных рабочих над рабочими крупнокапиталистической промышленности проступает на ранних ступенях промышленной революции еще более резко: к концу 40-х гг. во Франции на крупных и средних предприятиях индустриального типа трудилось около 1 240 тыс. рабочих, тогда как число рабочих в мелких заведениях достигало 5 млн. человек (вместе с семьями)².

Значительную часть фабричных рабочих составляли женщины и дети. В 30-х гг. доля взрослых рабочих (старше 18 лет) на крупных фабриках Манчестера достигала 28%, а в некоторых отраслях промышленности была и того меньшей (в производстве тонких шерстяных материй — 10,7%). В 1835 г. женщины и дети моложе 13 лет образуют 61% всех рабочих английской хлопчатобумажной промышленности, а в период 1834—1847 гг. лишь 1/4 рабочих этой отрасли представляли взрослые мужчины, половину и более (до 55%) составляли женщины и девочки-подростки, остальную часть — мальчики и юноши (от 13 до 18 лет)³.

Примерно такая же картина половозрастного состава формирующегося пролетариата вырисовывается и в других странах: работницы и дети обоего пола повсюду являли собой довольно широкий слой пролетариев на предприятиях самого различного типа. В 1838 г. работницы составляли 56—57% рабочего персонала французской текстильной промышленности (в зависимости от отраслей). В 1847 г. в мастерских с числом рабочих свыше десяти трудились в общей сложности 672 тыс. мужчин, 254 тыс. работниц и 131 тыс. детей⁴, численный состав двух последних категорий превосходил, таким образом, половину мужского персонала. Свыше половины шахтеров Анзенских угольных копей во Франции составляли дети 10—15 лет и юноши 15—20 лет. Согласно данным обследования 1843 г., на главной прядильной фабрике Брабанта (Бельгия) работали 318 рабочих, из них 26 детей моложе 9 лет и 35 детей в 9—12-летнем возрасте. В конце 40-х гг. на фабриках Пруссии работали 32 тыс. детей в возрасте 9—14 лет (10% всего фабричного персонала). По сведениям, относящимся к 1855 г., в общем и целом применимым и для середины XIX в.,

¹ E. P. Thompson. The Making of the English Working Class. London, 1963, p. 192—193. Однако к началу 40-х гг. численность ручных ткачей равнялась лишь около 100 тыс. человек (E. Hobsbawm. Industry and Empire.., p. 47).

⁴ M. Bouvier-Ajam. Op. cit., p. 135.

129 в восьми промышленных округах Германии на предприятиях с числом рабочих не менее 50 человек было занято 88197 рабочих и 25298 работниц. Доля детей среди рабочих текстильных фабрик Нижней Австрии в начале 40-х гг. достигала 25—35%, а подчас превышала долю взрослых рабочих. В 1831 г. на хлопчатобумажных фабриках США трудились 33506 работниц и только 18359 рабочих, а в 1850 г.— 59136 работниц и лишь 33150 рабочих.

Документы эпохи зачастую оставляют такое впечатление, словно промышленные рабочие, в первую очередь текстильщики, состояли тогда преимущественно из женщин и детей. Из всего этого следует также, что фабрично-заводской пролетариат в значительной мере представлял собой неквалифицированных рабочих. Сказанное относится не только к женщинам и детям, но также и к большинству взрослых рабочих-мужчин. Правда, наряду с такими неквалифицированными рабочими повсюду (в Англии, Франции, Германии, Бельгии и т. д.) имелась определенная прослойка высококвалифицированных и большая по численности категория обученных рабочих (те и другие по происхождению принадлежали к ремесленникам, ремесленным подмастерьям и т. п.). Тем не менее доля высококвалифицированных и обученных рабочих среди всех рабочих-мужчин (а они составляли в среднем от ¹/₄ до ¹/₃ фабричных рабочих) была невелика: она едва ли превосходила ¹/₁₀ часть ¹. Абсолютное преобладание неквалифицированных рабочих, лишенных каких бы то ни было производственных традиций и уже утративших (или утрачивавших) былые социальные связи,— характерная черта формирующегося фабрично-заводского пролетариата.

Существенным элементом процесса возникновения фабрично-заводского пролетариата, общим для всех стран, явилось создание, начиная с самых ранних ступеней промышленного переворота, качественно новой по сравнению с предшествующим периодом резервной армии труда. Уже по самому своему происхождению она была иной, чем та, которая существовала во времена мануфактуры. Образование обширного контингента безработных теперь представляло в первую очередь результат внедрения в промышленность машинной техники, т. е. было прямым следствием развития новых производительных сил. Эта резервная армия труда могла быть большей или меньшей, устойчивой или менее устойчивой в зависимости от конкретных исторических условий той или иной страны. Однако массовая безработица сделалась спутником промышленного капитализма с первых же его шагов. Превышение предложения труда над спросом на него, относительное перенаселение — изначально характерная черта рынка труда при капитализме; она коренится в прогрессирующем изменении

¹ J. Kuczynski. Die Frühgeschichte des Proletariats. Berlin, 1971, S. 17; ejusdem. Industrielle Kapitalismus und Arbeiterklasse.— «Deuxième conférence internationale d'histoire économique. Aix-en-Provence. 1962». Paris, 1965, p. 26.

130 строения капитала — возрастании его постоянной части за счет переменной, вследствие чего «капиталистическое накопление постоянно производит, и притом пропорционально своей энергии и своим размерам, относительно избыточное, т. е. избыточное по сравнению со средней потребностью капитала в возрастании, а потому излишнее или добавочное рабочее население» ¹. Резервная армия труда — необходимое условие функционирования капиталистической системы. Вытеснение ремесла и мануфактуры фабрикой, захирение отдельных отраслей промышленности, конъюнктурные заминки в промышленности и торговле, приток в города «избыточного» сельского населения, которое не могло быть полностью поглощено фабричной промышленностью, а начиная с 1825 г. циклические экономические кризисы, во время которых рабочих безжалостно выбрасывали на улицу, в большей или меньшей степени наблюдались во всех странах, что и объясняет повсеместное распространение безработицы. Наряду с миллионами работающих повсюду создавался более или менее многочисленный постоянный слой людей, которые не только не имели регулярного заработка, но даже и шансов получить место с гарантированным заработком. Сотни тысяч безработных стали неотъемлемой составной частью формировавшегося промышленного пролетариата.

Таким образом, на ранних ступенях промышленной революции внутренняя структура рабочего класса в целом характеризуется сложностью, сравнительной малочисленностью фабрично-заводского пролетариата, преобладанием в текстильных отраслях, прежде всего подвергшихся машинизации, женщин и детей, общим господством неквалифицированного труда на механизированных предприятиях.

С этим связаны некоторые существенные социально-психологические особенности формирующегося промышленного пролетариата. Его первые контингенты, как видно из сказанного, принадлежали к социально наименее устойчивым слоям населения, тем, которые деградировали под воздействием успехов фабричного производства. Выходцы из деревень и местечек, близких и дальних, зачастую даже из других стран, земледельцы, ремесленники и подмастерья, собранные в одном фабричном здании, чувствовали себя крайне «неуютно». Обстановка механизированного предприятия воспринималась ими как чуждая. Выбитые из привычного образа жизни, чужаки по отношению друг к другу, они первое время были подавлены обрушившимися на них невзгодами и не сразу могли приспособиться к новым производственным распорядкам, к новой социальной среде.

Дым фабричных труб, копоть, грязь и зловоние городских трущоб сменили просторы полей и запахи лугов. Грохот паровых машин, шум трансмиссий, скрежет металла резко контрастировали с тишиной, еще недавно окружавшей деревенских жителей, с относи-

¹ К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 23, стр. 644.

131 тельно спокойной атмосферой, в которой прежде трудились мастеровые ремесленных заведений и мануфактур. Монотонная (с крохотными перерывами на еду) работа у станков заставляла одних со вздохом вспоминать о труде на свежем воздухе, других — о сравнительно вольготной жизни в собственной мастерской, когда можно было в какой-то мере по своему усмотрению регулировать часы работы и отдыха. Однообразие ритма фабричной дисциплины, ощущавшаяся поначалу взаимная отчужденность рабочих, которые в любой момент могли вновь стать конкурентами на рынке труда (каковыми они уже выступали до того, как попали на фабрику), — все это порождало смятение. Оно овладевало фабричными рабочими тем в большей степени, что в крупном промышленном городе исчез и былой уклад узкого мирка односельчан или мастеровых одной специальности, живших на одной и той же улочке небольшого городка. Общинные, соседские отношения, упорядоченный деревенский быт с его чредой занятий, определяемых временем года и суток, цеховые установления, переходившие от отцов к сыновьям, тоже ушли в прошлое. Если не полному, то частичному распаду подверглись даже семейные узы: глава семьи и ее кормилец, будь то крестьянин или ремесленник, надолго покидал родные места, отправляясь на заработки. Подчас и члены семьи, в полном составе перебиравшейся в какой-нибудь город, вынуждены были устраиваться на разные предприятия. Занятые с раннего утра до позднего вечера, рабочие почти переставали общаться со своими домашними. В течение дня они соприкасались с такими же париями труда, которые, однако, были им не только не знакомы, но сплошь и рядом говорили на другом диалекте или языке, имели другие привычки, представления, руководствовались другими нормами поведения, обычаями, придерживались других религиозных верований.

Адаптация к новой обстановке — фабричной и заводской — проходила мучительно еще и потому, что большинство рабочих более или менее длительное время сохраняли связи с деревней ¹, и это в свою очередь мешало прочному психологическому освоению городского образа жизни, гальванизировало старые взгляды и навыки.

В целом прежний социально-психологический настрой, выработанный, с одной стороны, столетиями «идиотизма деревенской жизни» ², с другой — вековыми корпоративными традициями, был резко нарушен. Все эти перемены в условиях труда и повседневного существования на определенное время дезориентировали человека, который не мог понять своего нового положения в обществе, терял всякую надежду на будущее. Подчас такое состояние порождало явления морально-нравственной неустойчивости среди рабочих: для многих из них включение в городской образ жизни оборачивалось

¹ См. выше, стр. 118—119.

² См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 4, стр. 428.

132 приобщением к его «соблазнам», моральной деградацией, распространением алкоголизма ¹.

Чрезвычайно характерной особенностью социально-психологического склада промышленных пролетариев первых поколений было, далее, их крайне негативное отношение к фабрике. В значительной степени неприязнь к «машинофактуре» поддерживало и усиливало приниженное, угнетенное положение фабричных рабочих и работниц ². Отчасти неприязнь обусловливалась тем, что на первых порах они рассматривали работу на механизированных предприятиях как вынужденную необходимость, как временное занятие, каковым оно действительно и являлось для ряда категорий рабочих (даже ирландские мигранты вначале отправлялись в Англию на сезон ради заработка). Не удивительно, что в глазах тех, кто раньше обладал хотя бы незначительной или вовсе призрачной экономической самостоятельностью, уход на фабрику символизировал разрыв с этим прошлым, что само по себе ощущалось как отрицательный жизненный сдвиг.

Социальный статус мелких производителей предшествующей эпохи определялся, с одной стороны, обладанием какой-то собственностью, а с другой — особым характером труда, при помощи которого они добывали себе средства к жизни. Действительно, у ремесленников средневековых цеховых организаций «еще имеет место известный интерес к своей специальной работе и к умелому ее выполнению, интерес, который мог подниматься до степени примитивного художественного вкуса. Но по этой же причине каждый средневековый ремесленник был целиком поглощен своей работой, относился к ней с рабской преданностью...» ³. Труд мастерового мануфактуры, хотя и сохранявший отчасти свой средневековый характер (поскольку это был квалифицированный ручной труд, выполнявшийся, правда, частичным рабочим), в принципе, однако, перестает вызывать у работников профессиональный интерес, ибо сам трудовой процесс здесь обезличен, он более не содержит в себе творческого начала, мало того, он физически калечит «сноровистого» рабочего-детальщика.

На фабрике последние элементы художественного ремесла исчезают полностью. Инструмент, непосредственно соприкасающийся с предметом труда в ходе его машинно-фабричной обработки, становится орудием машины, а не рабочего, который должен лишь сле-

¹ См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 23, стр. 660; В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 27, стр. 15.

³ К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 3, стр. 52.

133 довать за движениями орудия труда, будучи присоединен к мертвому механизму в качестве живого придатка. По свидетельству документа, относящегося к 1819 г., предприниматели «привыкли считать находящихся в их распоряжении рабочих и детей принадлежностью машины... разумом им достаточно обладать лишь в той степени, чтобы он не давал телу облениться и чтобы руки двигались с пользой» ¹. В условиях капиталистически организованного производства труд утратил былую, восходящую к средневековому ремеслу «содержательность» и тем самым привлекательность: продукт труда перестал нести на себе отпечаток индивидуальности трудящегося, служить воплощением его навыков, вкусов, рабочего времени, как это было прежде, когда труд «еще не дошел до безразличного отношения к своему содержанию» ². У эксплуатируемого фабричного рабочего пропадает интерес к процессу труда. Маркс и Энгельс писали о современном рабочем, равнодушно относящемся к работе ³. В то же время фабричный рабочий в отличие от своих предшественников уже не располагал никакой собственностью, которая бы в минимальной степени гарантировала его независимость от капиталиста.

Все это, вместе взятое, воспринималось первыми поколениями промышленных рабочих как резкое понижение социального статуса. Поэтому-то фабрики пользовались среди хлебопашцев и ремесленников дурной славой, слыли «домами бедности», а сама работа на фабрике считалась в этой среде даже предосудительным делом. Отсюда проистекали трудности, которые порой испытывали предприниматели в обеспечении рабочей силой только что основанных ими фабрик. Так обстояло дело не только в Англии, где промышленникам приходилось рассчитывать преимущественно на мигрантов-ирландцев ⁴, но и во Франции ⁵, Швейцарии ⁶. Тем более отвращение к фабрике в кругах земледельцев и ремесленников наблюдается в США, где в условиях постоянной нехватки рабочих рук возможности «социального выбора» были шире. Вопреки утверждениям апологетов американского капитализма вроде М. Т. Коупленда, считающего, что сыновья и дочери ремесленников и фермеров трудились на фабрике «с любовью» и их труд «не был заклеймен» ⁷, в действительности и здесь фабриканты, когда они набирали рабочую силу, преодолевали явное или скрытое инстинктивное отвращение в фермерских и

¹ J. Kuczynski. Les origines de la classe ouvrière. Paris, 1967, p. 40.

⁷ M. T. Copeland. The Cotton Manufacturing Industry of the United States. New York, 1966, p. 12.

134 ремесленных семьях к фабричной работе. Припоминая, как дети фермеров и ремесленников, соблазнившись слухами о высоких заработках на фабриках, в начале 30-х гг. «хлынули в это Эльдорадо янки» (речь идет о Лоуэлле), делегат одного из тред-юнионов с горечью сетовал в 1834 г., что в действительности нужда «научила там этих детей стать покорными инструментами предпринимателей, которые их угнетают и притесняют»¹. Нью-йоркские мастеровые в начале 40-х гг. жаловались на то, что «капиталисты присвоили распоряжение всеми механизмами, тогда как ремесленник стал поденщиком, которого предприниматель, чванящийся своим богатством, выбрасывает вон на основе любой придирки»². Несколько позднее другая группа нью-йоркских ремесленников, специалистов по изготовлению фортепиано, выражая свои опасения по поводу распространения фабричной промышленности, заявила, что поденная заработная плата равносильна рабству, она означает деградацию и противоречит «их чувству независимости и самоуважения»³.

Только в условиях завершения промышленного переворота социальный облик пролетариата претерпит существенные изменения. В это время постепенно сократится удельный вес рабочих ремесленного типа и связанных с сельским хозяйством полурабочих-полукрестьян и, напротив, повысится доля тех рабочих, которые накрепко, из поколения в поколение, связаны с крупным фабрично-заводским производством. Различные по происхождению категории рабочих, переплавившись в заводском тигле, сольются в единый сплав. Только тогда собственно индустриальный пролетариат в количественном отношении возобладает над ремесленно-мануфактурным, а в соответствии с этим по мере роста классового самосознания негативное отношение к фабрикам, подспудное или проявлявшееся открыто, уступит место пониманию необходимости борьбы против капиталистического строя.

СВОЕОБРАЗИЕ СТАНОВЛЕНИЯ В ОТДЕЛЬНЫХ СТРАНАХ​

Отмеченные выше черты в большей или меньшей мере характеризуют возникновение фабрично-заводского пролетариата во всех странах, вставших на путь промышленной революции в конце XVIII — первой половине XIX в. Вместе с тем его становление в отдельных странах, хотя и содержавшее элементы общности, которым, несомненно, принадлежала ведущая роль в этом процессе, имело и нема-

¹ Цит. по: J. Kuczynski. Les origines de la classe ouvrière, p. 72.

³ «Daily Tribune», 22.III.1854. — Цит. по: N. Ware. Op. cit., p. XIV—XV.

135 ловажные различия, обусловленные своеобразием социально-экономической истории каждой страны (или группы стран).

В Англии промышленный переворот начался спустя много времени, после того как победила буржуазная революция и капиталистические производственные отношения стали господствующими. Он осуществлялся здесь в чисто капиталистической форме, наиболее полно охватывая все сферы экономики, в основном уже освобожденные от феодальных пут, и развертываясь довольно быстрыми темпами. Англия была классической страной промышленной революции¹. Естественно, что общие закономерности возникновения рабочего класса получили здесь чрезвычайно отчетливое и последовательное выражение. В этом первая и основная особенность складывания английского промышленного пролетариата.

Специфическая черта формирования рабочего класса Англии, далее, состояла в том, что главным источником, из которого он пополнялся, служило крестьянство, подвергшееся в отличие от всех прочих стран полной экспроприации в эпоху промышленного переворота. В XVIII — начале XIX в. обезземеливание крестьян достигло максимального размаха: стали практиковаться так называемые парламентские огораживания. Крестьянство как класс совершенно исчезает. Сотни тысяч крестьян, потерявших пахотную землю и право пользования общинными угодьями, превращаются в бедствующих пауперов. Из этого пауперизированного крестьянства и образуется в основном резервная армия труда, откуда предприниматели черпают кадры постоянных наемных рабочих для мануфактур и фабрик. Часть таких обнищавших крестьян перебивается какое-то время случайными заработками, иные попадают в работные дома, число которых в начале XIX в. приблизилось к 400². Значительная масса сельских бедняков переходит в разряд батраков, обслуживающих нужды реорганизуемого на буржуазной основе земледелия.

Крупные фермерские хозяйства в этот период все больше вытесняют мелкое землевладение. В них применяются усовершенствованные орудия, внедряются машины (сеялки, молотилки и др.), передовые приемы возделывания почвы, широко используется труд батраков из числа безземельных крестьян. К началу 30-х гг. крупная ферма, эксплуатирующая наемный труд, сделалась ведущей формой ведения сельского хозяйства. По данным переписи 1831 г., наемную рабочую силу применяли 144 600 хозяйств, в которых трудились 686 тыс. рабочих. Так наряду с промышленным пролетариатом образуется пролетариат сельскохозяйственный.

Огораживания сыграли большую роль и в судьбах деревенского ремесла, явившегося также одним из источников формирования

¹ См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 2, стр. 243.

² M. Blaug. Myth of the Old Poor Law and the Making of the New. — «Journal of Economic History», vol. XXIII, № 2, June 1963, p. 157.

136 промышленного пролетариата. В условиях конкуренции фабричного производства деревенские промыслы приходили в запустение. Ремесленник (прядильщик, ткач и т. д.), лишенный не только пахотной земли, огорода, но и выгона для скота, оказывался абсолютно беспомощным перед лицом скупщика или неблагоприятной экономической конъюнктуры. Деревенские промыслы в первые десятилетия XIX в. превращаются в придаток капиталистической фабрики, а сами деревенские ремесленники, если не погибают голодной смертью, — в рабочих капиталистически организованной домашней промышленности, по своему социальному статусу мало чем отличающихся от фабричных.

Трагическая участь английских (так же как и шотландских, и особенно ирландских) крестьян и деревенских ремесленников, в первую очередь ручных прядильщиков и ткачей, павших жертвами промышленного переворота, образует в известном смысле уникальную страницу социальной истории складывающегося рабочего класса: в столь гигантском масштабе подобная участь постигла земледельцев и сельских мастеровых лишь в этой стране.

Наконец, одна из характерных черт возникновения промышленного пролетариата в Англии, связанная с только что отмеченными, заключалась в следующем: зародившись раньше, чем где бы то ни было, он количественно увеличивался весьма быстрыми темпами, с большой интенсивностью «пространственно» концентрировался на крупнокапиталистических предприятиях, в городах и поселках, так что уже к началу 30-х гг. XIX в. вырос в значительную по численности и мощи общественную силу.

Социальный состав английского пролетариата, как и везде на ранних ступенях промышленной революции, был весьма пестр: наряду с фабричными и другими рабочими крупнокапиталистической промышленности (металлурги, шахтеры), все еще составлявшими меньшинство пролетариев, сюда входили работники мануфактурного производства, занятые в централизованных предприятиях и в домашней промышленности: ланкаширские ручные ткачи-шерстяники и хлопчатобумажники, лестерские трикотажники, шеффилдские ножовщики и гвоздильщики из Блэк Кантри («Черного края» с центром в Бирмингеме, названного так из-за обилия дыма и копоти от металлургических заводов и угольных шахт) и т. д. Кроме того, еще существовало немало квалифицированных подмастерьев, работавших в мелких ремесленных мастерских, куда набирали также и учеников. Имелся, наконец, значительный по численности сельский пролетариат. Все эти разнородные элементы рано или поздно сближались по своему положению с рабочими крупного производства, сливаясь в единую социальную категорию — рабочий класс. В результате фабричный рабочий постепенно превращается в наиболее важную фигуру среди пролетариев (с точки зрения последующего развития класса в целом).

137 На формировании рабочего класса Франции явственно сказались замедленные темпы промышленного переворота. Он наметился лишь незадолго до буржуазной революции 1789—1794 гг. (первые хлопкопрядильные фабрики), однако только после ликвидации феодальных порядков были достигнуты заметные успехи в развитии промышленности. В период Реставрации и Июльской монархии получает распространение фабричное бумагопрядение, появляются льно- и шерстопрядильные, а также хлопкоткацкие и сукнодельческие фабрики; крупное предпринимательство с конца XVIII в. зарождается в каменноугольной промышленности и с 1815 г. — в черной металлургии. Тем не менее по уровню и темпам промышленного роста Франция отстает от Англии. Если в Англии еще до 1800 г. было внедрено 1200 паровых машин¹, а в начале XIX в. строительство фабрик с водяным двигателем вообще прекратилось, то во Франции в 1810 г. имелось всего 15 паровых машин, к 1820 г. в шахтах применялось 65 паровых машин и они еще продолжали оставаться редкостью; к 1830 г. общее число машин увеличилось до 2450 и только к 1848 г. приближалось к 5 тыс.² Даже в хлопчатобумажной промышленности, наиболее механизированной, машины зачастую приводились в движение конной тягой или силой воды. Протяженность железных дорог к 1840 г. во Франции была почти втрое меньшей, чем в Англии. В то время как в Англии средний годовой прирост промышленной продукции в 1815—1840 гг. составлял 3,65%, во Франции в 1815—1845 гг. он достигал лишь 2,98%³.

Естественно, что при таких условиях возникший в стране промышленный пролетариат и по темпам своего развития, и по численности уступал английскому. Согласно переписи 1826 г., промышленное население (рабочие вместе с семьями) Франции составляло 4300 тыс. человек, т. е. было равным 13% всех жителей. По данным 1847 г., в промышленных заведениях с числом рабочих свыше десяти было занято более 1 млн. человек, а масса всех работников мелких мастерских (подмастерьев и ремесленников) достигала 5 млн. человек (вместе с семьями). Доля занятых в промышленности по отношению ко всему населению равнялась 18%⁴.

Замедленные темпы возникновения и сравнительная малочисленность пространственно сконцентрированного промышленного пролетариата во Франции во многом объясняются еще и тем, что в проти-

¹ I. R. Harris. The Employment of Steam Power in the Eighteenth Century. — «History», vol. LII, № 175, June 1967, p. 147.

⁴ J.-P. Aguet. Contribution à l'étude du mouvement ouvrier français. Les grèves sous la Monarchie de Juillet (1830—1847). Genève, 1954, p. IX; M. Bouvier-Ajam. Op. cit., p. 122.

138 воположность Англии Франция на ранней стадии промышленной революции оставалась крестьянской страной. Крестьяне-собственники и арендаторы на протяжении десятилетий были здесь основной категорией населения. Так, в 1826 г. из 31 850 тыс. французов 22 250 тыс. — сельские жители. В условиях роста капитализма в деревне крестьянская парцелла мельчала, часть крестьян пауперизировалась и пролетаризировалась. Однако, даже сделавшись полунищими, они цепко держались за собственный или арендуемый (пусть ничтожный по величине) клочок земли. Работа в промышленности являлась для обедневших земледельцев всего-навсего отхожим промыслом. Главная цель жизни сельского бедняка, десятки лет отказывавшего себе в самом необходимом, заключалась в том, чтобы купить землю ¹.

Наличие многомиллионного приверженного к земельной собственности крестьянства, лишь постепенно подвергавшегося дифференциации и порывавшего с сельским хозяйством, да и то не всегда окончательно, тормозило рост промышленного пролетариата. Французская промышленность испытывала острую потребность в рабочей силе: из-за ее нехватки в 1843—1848 гг. в некоторых районах была, например, прекращена добыча угля ².

Своеобразие формирования и вследствие этого состава пролетариата определялось также тем, что в связи с замедленностью промышленной революции во Франции большой живучестью обладали ремесло и мануфактура. Наряду с пробивавшим дорогу крупным фабричным производством здесь имелось множество небольших ремесленных мастерских и различного типа городских и сельских мануфактур: по данным промышленной статистики, в 40-х гг. рабочих «ремесел и искусств» было 3 800 тыс. человек. Ремесло и мануфактура, равно как и домашняя промышленность, оставались преобладающими формами промышленной деятельности. Это относится прежде всего, конечно, к традиционным, исстари укоренившимся во Франции отраслям легкой промышленности (изготовление платья, обуви, галантереи, ювелирных изделий, художественно отделанной мебели, предметов роскоши, косметических товаров, книгопечатание), но также и ко многим другим отраслям производства. Концентрация в текстильной промышленности также продвигалась медленно и была невелика. Число рабочих на хлопко- и шерстопрядильной фабрике в 40-х гг. в среднем не превышало 60—70 человек, а на ткацкой редко превосходило 30—40 человек. Шелкоткачество сохраняло свой «антикварный», примитивно-мануфактурный облик. Ремесленные профессии и формы организации составляли основу строительного дела. Архаические принципы организации производства продолжали

¹ См. Ф. В. Потемкин. Указ. соч., т. I, стр. 213, 237; т. II, стр. 69.

² B. Gille. Recherches sur la formation de la grande entreprise capitaliste (1815—1848). Paris, 1959, p. 41.

139 существовать и в отраслях, куда уже вторглись машины, бок о бок с крупнокапиталистической промышленностью.

Большие предприятия имелись в угледобывающей промышленности и в металлургии, но даже на железоделательных заводах трудились в среднем по 50 рабочих. Правда, в 30—40-х гг. действовали и крупные металлургические заводы, где работало до 500 и даже около 1 тыс. рабочих (завод в Комментри)¹. Вместе с тем, однако, функционировало около сотни так называемых каталонских заводов (Южная Франция), рабочий персонал каждого из которых не превышал десяти человек; это были по сути кузницы-мануфактуры с механизированными двигательными операциями. Вообще же в этот период во Франции было 6 тыс. одних только предприятий типа мастерских с числом рабочих свыше 20 и более 3200 предприятий, на которых работало свыше 50 человек².

Степень урбанизации во Франции была меньшей, чем в Англии: так, в период Реставрации подавляющее большинство городов имело не более 20 тыс. жителей и только в трех население превышало 100 тыс. человек (Париж, Лион, Марсель)³.

Указанные обстоятельства обусловили большую распыленность французского пролетариата (по сравнению с английским). В его составе значительное место принадлежало работникам мануфактур, домашней промышленности, рабочим ремесленного типа — ученикам и подмастерьям (компаньонам), сохранявшим средневековые традиции, а также полупролетариям (примером последних может служить часть лионских ткачей, не пользовавшихся наемным трудом) и рабочим, являвшимся одновременно крестьянами (рудокопы, лесорубы, угольщики и т. п.). Доля рабочих фабрично-заводской, крупнокапиталистической промышленности в общей массе пролетариев была относительно невелика.

В социальном отношении французский пролетариат, таким образом, был довольно сильно разбавлен недавними выходцами из мелкобуржуазной среды или работниками, по своему положению близкими к ним (поскольку доминировавшим типом предприятия все еще оставались мастерские, пользовавшиеся трудом нескольких рабочих)⁴.

Германия встала на путь промышленного переворота в основном с 30-х гг. XIX в. В это время здесь и зарождается промышленный пролетариат. Его складывание происходило медленнее, нежели в Англии и Франции; унаследованные от средневековья политиче-

¹ G. H. Hardach. Op. cit., S. 30 (Tab. I, 12).

⁴ Ж. Брюа. История рабочего движения во Франции, т. I. От возникновения рабочего движения до восстания лионских ткачей. М., 1953, стр. 193.

140 ская раздробленность и феодально-крепостнические порядки в деревне тормозили экономическое развитие страны. В Пруссии, в состав которой входила наиболее развитая в промышленном отношении Рейнская область, в 1837 г. было 423 паровые машины, к 1849 г. эта цифра поднялась до 1264. С середины 30-х гг. начинают строиться первые железные дороги: к 1850 г. на долю Германии приходилось уже 16% общей длины железных дорог тогдашнего мира¹. Фабричная промышленность (главным образом хлопчатобумажная), крупнокапиталистическое производство в горном деле, черной металлургии, машиностроении получают развитие лишь в некоторых районах (Рейнская область, Саксония, Силезия). В целом накануне революции 1848 г. Германия оставалась страной ремесла и домашней промышленности²; характерно, что в 1846 г. лишь 4,57% всех прядильных станков были фабричными, остальные находились у работников домашней промышленности³.

Этими обстоятельствами определялись особенности возникновения промышленного пролетариата. Его рост происходил сравнительно медленно, и численность была невелика: в 1800 г. — 85 тыс., в 1832 г. — около 450 тыс. рабочих, из которых в обрабатывающей промышленности и горном деле было занято примерно 325 тыс. человек. К 1846 г. рабочий класс вырос приблизительно до 1 млн. человек, тем не менее он все еще составлял ничтожную часть населения. Рекрутировался он главным образом из ремесленных подмастерьев и обедневших ремесленников⁴, переполнявших города, а также из крестьян, освобожденных от крепостных уз. Поскольку, однако, в большинстве германских земель до середины XIX в. сохранялись различные формы феодальной зависимости, включая крепостничество, крестьянство не могло быть столь широким, как, например, в Англии, резервуаром пополнения пролетариата; им служили главным образом ремесленники и мануфактурные рабочие.

Медленно развивавшаяся фабричная промышленность не в состоянии была поглотить «освобождавшиеся» в результате разложения и захирения ремесла рабочие руки, поэтому множество ремесленных подмастерьев, оказавшихся в избытке, вынуждены были эмигрировать в другие европейские страны.

¹ «Geschichte der deutschen Arbeiterbewegung», Bd. I. Von den Anfängen der deutschen Arbeiterbewegung bis zum Ausgang des 19. Jahrhunderts. Berlin, 1966, S. 20—21.

⁴ Выразительные цифры упадка ремесла дает промышленная статистика отдельных городов; так, в 1831 г. в Хемнице было 1548 самостоятельных мастеров-ткачей, в 1846 г. — лишь 1344, а в 1848 г. — 1322 (R. Strauss. Die Lage und die Bewegung der Chemnitzer Arbeiter in der ersten Hälfte des 19. Jahrhunderts. Berlin, 1960, S. 15).

141 Специфичен был и состав немецкого рабочего класса. Его главную массу образовывали ремесленные подмастерья и полупролетарии, еще не порвавшие с землей, рабочие капиталистической домашней промышленности (ткачи, прядильщики, красильщики, метизники и т. п.). Так, в Пруссии в 1846 г. проживали 457 тыс. ремесленников-мастеров и самостоятельных предпринимателей, у которых работало 385 тыс. подмастерьев и учеников. Еще около 550 тыс. рабочих заняты были в мануфактурных предприятиях¹. Фабрично-заводской пролетариат представлял собой весьма малую часть рабочих (в Пруссии — 96 тыс. человек)² и отличался в общем слабой концентрацией: в 1846 г. средняя численность рабочих на машиностроительном предприятии была около 50 человек³.

Промышленный пролетариат формировался весьма неравномерно в различных немецких государствах и по отдельным отраслям. Приблизительно четвертая часть рабочих была сосредоточена в Рейнско-Вестфальском районе⁴, в остальной Германии рабочий класс существовал лишь местами и в зачаточном виде. При этом большая часть рабочих крупнокапиталистической промышленности была представлена горняками и железнодорожниками (по мнению известного историка К. Оберманна (ГДР), рабочий класс начал формироваться в особенности в связи с железнодорожным строительством в 40-х гг., имевшим в процессе индустриализации Германии большее значение, чем развитие текстильной промышленности: на сооружении железных дорог было занято свыше 100 тыс. человек)⁵.

Особенности возникновения рабочего класса в Соединенных Штатах Америки также связаны со своеобразием условий промышленной революции, развернувшейся в основном в 20—40-х гг. XIX в. и затем растянувшейся на несколько десятилетий⁶. Причинами, тормозившими ее, были, с одной стороны, эконо-

¹ J. Droz, P. Ayçoberry. Structures sociales et courants idéologiques dans l'Allemagne prérévolutionnaire. 1835—1847.— «Annali» (Istituto Feltrinelli). [Milano], 1963, p. 184, 186.

⁶ Об отдельных этапах промышленной революции в США см.: А. В. Ефимов. США: пути развития капитализма (доимпериалистическая эпоха). М., 1969, стр. 277—280. Анализ взглядов спе-

142 мическая зависимость США от Англии (конкуренция английской промышленности), с другой — тот факт, что процесс распространения капитализма вширь принял затяжной характер: параллельно развитию капиталистической экономики вглубь в старой, заселенной части США (северо-восток) происходило освоение западных, так называемых свободных земель (т. е. земель, насильственно отнятых у коренного населения — индейцев, подвергавшихся жестокому истреблению). Эта колонизация не только отвлекала капиталы и рабочую силу, но и сопровождалась временным возвратом к ручной технике: фермеры и ремесленники, отправлявшиеся на новые земли, везли с собой привычные ручную прялку и ручной ткацкий станок. Таким образом, в целом рост капитализма замедлялся, правда, ценой подготовки для капиталистического пожара, по выражению В. И. Ленина, «нового, громадного, еще более горючего материала» ¹. Существенными факторами, обусловливавшими особенности промышленного переворота в США в его ранних фазах, были, кроме того, нехватка рабочей силы и рабство негров на Юге страны. Все это оказывало противоречивое воздействие на экономическое развитие страны. Наряду с интенсивным внедрением фабричной системы в некоторых отраслях (особенно в хлопчатобумажной и шерстоткацкой промышленности — к 1825 г. по количеству механических веретен на душу населения США уже обгоняли Францию и Германию), с широким размахом в 30—40-х гг. железнодорожного строительства (к 1850 г. США вышли на первое место в мире по длине железных дорог, достигшей 4500 км) и т. д., большое значение, даже в текстильном производстве, сохраняли ремесло и мануфактура. Мануфактурами и ремесленными мастерскими вплоть до 1860 г. являлись по сути дела предприятия по производству машин для текстильной промышленности и металлообрабатывающих станков. На уровне домашней промышленности до середины XIX в. оставались обувная, швейная и многие другие отрасли ². С отставанием совершался переход к паровому двигателю (до 30—40-х гг. на фабриках использовалась исключительно энергия воды). Медленно прогрессировали горное дело и металлургия, которую вплоть до Гражданской войны представляли в основном мелкие предприятия: по всей стране было разбросано множество сыродутных горнов, применявших до конца 30-х гг. лишь древесный уголь, имевшийся в изобилии. Небольшие предприятия преобладали и в отраслях, связанных с переработкой сельскохозяйст-

циалистов по вопросу о времени промышленной революции в США см.: Б. М. Косарев. Некоторые вопросы экономического развития США первой половины XIX в. — «Основные проблемы истории США в американской историографии. От колониального периода до Гражданской войны. 1861—1865 гг.». М., 1971, стр. 231 и сл.

² См. Ф. Фопер. История рабочего движения в США от колониальных времен до 80-х гг. XIX в. М., 1949, стр. 69—70.

143 венных продуктов (мукомольная, мясоконсервная, сахарная, табачная промышленность), на транспорте, в связи и т. д.

Указанные обстоятельства накладывали отпечаток и на возникновение рабочего класса. В ранний период промышленной революции он был относительно немногочислен¹: к 1840 г. в крупнокапиталистической и ремесленно-мануфактурной промышленности, а равно и на строительстве работало около 790 тыс. человек (не считая транспортных рабочих, численность которых не известна), к 1850 г.— 1 260 тыс. и к 1860 г. в стране имелось свыше 1 300 тыс. промышленных и около 800 тыс. сельскохозяйственных рабочих. В целом армия наемного труда достигла к этому времени 2,5 млн. человек. Однако удельный вес рабочих в общей массе самодеятельного населения был сравнительно невелик: к 1860 г. преобладающим все еще оставалось сельское население (около 60%), хотя по сравнению с 1820 г. его доля сократилась почти на 12%².

Период возникновения американского рабочего класса отмечен вместе с тем существованием довольно устойчивого слоя ремесленников и рабочих домашней промышленности. В отличие от ряда стран Западной и Центральной Европы в Северной Америке конкуренция машин не была такой длительной и столь пагубной для массы мелких производителей. Она не повлекла за собой «тотальную» гибель домашней промышленности; работники последней не испытали на себе в такой степени тех мучительных последствий промышленного переворота, которые в странах Европы привели к катастрофическому уничтожению ремесленных промыслов, к массовому вымиранию ткачей и прядильщиков, к созданию громадной резервной армии труда и пр.

Условием, в известной мере ограждавшим американских мастеров, так же как и фермеров, от участи европейских собратьев (ремесленников и крестьян), являлась уже упомянутая ранее колонизация «свободных» земель. В США перед ремесленником и фермером, стремившимися избежать подобной доли, открывалась избавительная, хотя и весьма ограниченная, перспектива — уход на Запад. Правда, до Гражданской войны 1861—1865 гг. западные земли, представлявшие собой государственную собственность, были еще труднодоступными: они продавались крупными участками по высокой цене и потому в значительной мере расхищались спекулянтами. Однако уже тогда в ходе упорной борьбы народным массам удалось добиться некоторого уменьшения размеров продажных участков, установления рассрочки платежей, кое-каких гарантий прав скваттеров (самоволь-

¹ Статистические данные, приводимые исследователями, резко расходятся между собой. См. по этому вопросу: И. И. Болховитинов. Некоторые проблемы генезиса американского капитализма (XVII — первая половина XIX в.).— «Проблемы генезиса капитализма». М., 1970, стр. 193—194.

² Там же, стр. 191, 194—195.

144 ных поселенцев) на приобретение земель¹. Поток колонистов из северо-восточных промышленных штатов на Запад с каждым десятилетием усиливался, и население западных земель росло. В то время как в 1790 г. за Аппалачскими горами проживали лишь 222 тыс. человек (6% населения США), в 1820 г. там жили уже 2 600 тыс. человек (27% населения), а в 1850 г. — 10 400 тыс. человек (45% населения)².

Запад служил определенной отдушиной для ремесленников и фермеров³, принимая массу тех, кто мог бы, по словам американского историка, «скучиться на фабриках холмистых городов Новой Англии»⁴. Таким образом, колонизация «свободных» земель предотвращала быстрое превращение ремесленников и фермеров в резервную армию труда, замедляла пролетаризацию мелких собственников, отодвигала ее на несколько поколений. Иными словами, колонизация Запада поглощала потенциальных фабричных рабочих.

Состав американского рабочего класса — и в этом еще одна своеобразная черта его возникновения — отличался в тот период большой текучестью. Отчасти это также находит свое объяснение в заселении «свободных» земель, куда отправлялись наряду с ремесленниками, фермерами и т. д. и какие-то группы рабочих, прибывавших из Европы (в западных штатах они нанимались главным образом сельскохозяйственными рабочими).

В данной связи следует, однако, решительно отвергнуть попытки ряда буржуазных историков (М. Т. Коупленда, Дж. Шефера, М. Кэйна и др.⁵) доказать «исключительность» развития США, преувеличивая степень участия рабочих в освоении западных земель. По словам Коупленда, сыновья и дочери фермеров и ремесленников видели смысл своего труда на фабрике в том, чтобы собрать известную сумму денег и приобрести участок на «свободных» землях, превратиться в фермеров⁶. Однако Коупленд подобно своим единомышленникам упускает из виду, что между стремлением рабочего и реальной возможностью осуществить его имелась немалая дистанция. Организация фермы требовала минимально 1 тыс. долл. (не считая затрат на переезд и покупку земли). Между тем средний рабочий зарабатывал в середине XIX в. около 1 долл. в день (квалифицированный —

¹ См. М. В. Демиховский. Колонизация земель Запада и особенности развития капитализма в США. — «Вопросы истории», 1973, № 5, стр. 101—104.

⁶ M. T. Copeland. Op. cit., p. 12.

145 от 1,5 до 2 долл. в день), а батрак — примерно 130 долл. в год¹. Американские буржуазные историки К. Гудрич и С. Дэвисон еще в 30-х гг. показали, что на Запад переселялись не столько наемные рабочие, сколько фермеры². Как справедливо заметил Л. М. Хэкер, на деле эта «обетованная земля» для городских рабочих была закрыта³.

Тем не менее в какой-то мере рабочие участвовали в переселенческом движении. Это обстоятельство, разумеется, не могло не оказывать влияние на состав рабочего класса. Если даже, уходя на западные земли, рабочие и там оставались рабочими, поскольку большинству было не по средствам обзаведение фермой, то так или иначе отток части рабочих содействовал непостоянству кадров промышленного пролетариата, концентрировавшегося преимущественно в северо-восточных и центральных штатах.

Помимо названных особенностей процессу возникновения пролетариата в США была свойственна крайняя территориальная неравномерность, обусловленная неравномерностью самого промышленного переворота: он охватил вначале только северо-восток, немного позже — северо-запад страны. Юг США до 60-х гг. оставался рабовладельческим: рабы-негры там возделывали крупные латифундии, на которых выращивались технические культуры (важнейшее место среди них с начала XIX в. занял хлопок). К 1840 г. численность порабощенного плантаторами негритянского населения составляла до 2 800 тыс. человек⁴.

Сохранение рабства негров в свою очередь служило одной из причин замедленности и неравномерности формирования рабочего класса. Так, в 50-х гг. соотношение промышленного и сельскохозяйственного населения варьировалось от 1 : 8 в Новой Англии и 1 : 15 — в центральных штатах до 1 : 48 — в западных и 1 : 82 — на Юге страны. При этом в США была низка степень концентрации рабочего класса: в 1850 г. в среднем на одно предприятие приходилось 7,7 рабочего, в 1860 г. — 9,4 рабочего⁵. Городское население в целом к 1850 г. составляло лишь 15,3% всего населения, а к 1860 г. — 19,8%, да и города в большинстве своем были небольшими. Только в восьми из них население к 1860 г. превышало 100 тыс. человек (Бостон, Филадельфия, Балтимор и др.).

Чрезвычайно характерная черта возникновения американского пролетариата состояла, наконец, в ярко выраженной специфичности источников его формирования: с самого начала он складывался и в дальнейшем пополнялся преимущественно за счет европейских иммиг-

¹ C. H. Danhof. Op. cit., p. 324—325, 339, 343, 354—357.

⁵ См. А. В. Ефимов. Очерки истории США. От открытия Америки до окончания Гражданской войны. М., 1958, стр. 209.

146 рантов, приток которых с конца XVIII в. непрестанно увеличивался. Основная масса иммигрантов прибыла в США уже в 40—50-х гг. XIX в.

Условия иммиграции, социальный облик и вместе с тем статус иммигрантов на протяжении рассматриваемого периода претерпевали глубокие изменения. Крайними вехами этих перемен послужили Война английских колоний в Северной Америке за независимость (1775—1783 гг.) и европейские революции 1848 г. До войны за независимость значительную часть европейских иммигрантов составляли сервенты. Впоследствии в условиях начавшегося в США промышленного переворота различные категории насильственно «импортированных» тружеников, иммигрантов несвободного статуса, становятся одним из источников пополнения рынка свободных рабочих рук. Это относится в первую очередь к сервентам, ибо, хотя «белое рабство» формально было отменено в результате Войны за независимость, на деле принудительный труд сервентов в течение ряда десятилетий все же сохранялся кое-где до начала XIX в. (в штате Пенсильвания — до 1818 г., в Мэриленде — до 1820 г.), а во многих штатах — на протяжении всей первой половины столетия. Среди сервентов имелось немало ремесленников — кузнецов, плотников, сапожников, столяров, портных, медников, ткачей и др. Получая свободу (по истечении контракта, выплате долга и т. п.), многие «кабальные слуги» превращались в наемных рабочих, оставаясь обычно на прежнем месте жительства. Что касается рабов-негров, то в первой половине XIX в. лишь очень небольшая их часть, различными путями избавившаяся от рабского положения (отпуск на волю по завещанию, за выкуп, законодательная отмена рабства в некоторых северных штатах), начала вливаться в ряды рабочего класса.

После Войны за независимость, когда недостаток рабочей силы в США обусловил ее более высокую стоимость по сравнению с той, которая существовала в старых промышленных странах (иммигрант-мастеровой ценился в конце XVIII в. выше школьного учителя ¹), и когда мощным притягательным фактором для обездоленных европейских пауперов стали «свободные» земли, в США двинулись уже не «законтрактованные», а вольные люди — крестьяне, ремесленники, рабочие. Специфической особенностью эмиграции из Англии как результата далеко продвинувшейся индустриализации страны стало преобладание пролетарских элементов; так, в 1820 г. 40%, в 1848 г. 70, в 1856 г. 84% английских иммигрантов были рабочими ². В целом же до 1848 г. в США переселялись преимущественно крестьяне и ремесленники ³. И лишь позднее по мере развертывания промышленной

¹ J. Kuczynski. Les origines de la classe ouvrière, p. 30.

³ Подробнее о динамике социального и профессионального состава иммигрантов см.: Н. Н. Болховитинов. Некоторые проблемы генезиса американского капитализма, стр. 187—188.

147 революции на Европейском континенте, с образованием значительной резервной армии труда пролетарии составили главную массу переселенцев.

Масштабы иммиграции предопределили и такую своеобразную черту американского рабочего класса, как национальное многообразие: в его составе преобладали выходцы из Англии, Ирландии, Шотландии, значительное число людей прибывало из германских государств, несколько слабее были представлены переселенцы из Франции, Италии и других стран.

Рабочий класс возникает на ранних ступенях промышленной революции повсюду. Хронологические рамки и некоторые общие исторические условия его появления в ряде случаев более или менее совпадают с теми, в которых оно происходило в наиболее развитых странах капитализма, во многих же случаях сильно разнятся от них. В той или иной мере сходные с отмеченными выше обстоятельства характеризуют формирование промышленного пролетариата в Бельгии, Швейцарии и Канаде.

Бельгия по уровню промышленного развития шла вслед за Англией и была второй в мире страной, совершившей промышленную революцию: она началась в конце XVIII в. Около двух десятков фабрик (хлопкопрядильных, шерстоткацких, полотняных) и заводов основал здесь за время с 1807 по 1840 г. один лишь английский предприниматель Дж. Кокерил, с именем которого связано начало индустриализации в этой стране. В 30—40-х гг. уже имелось немало крупных текстильных и металлургических предприятий с сотнями рабочих, разрабатывались большие угольные шахты (Боринаж и др.) и т. д. Согласно переписи 1846 г., в бельгийской промышленности трудились 660 тыс. человек, а в сельском хозяйстве — немногим более 1 млн. человек, включая и сельских жителей, занимавшихся ремеслом (домашняя промышленность)¹.

Сравнительно ранняя индустриализация характерна и для Швейцарии (по уровню своего промышленного развития близкой к Франции): тут также в первой половине XIX в. начинает складываться промышленный пролетариат (текстильная, металлообрабатывающая, часовая, полиграфическая и другие отрасли). Общая численность промышленных рабочих в Швейцарии к середине столетия достигла 175 тыс. человек. Однако даже в наиболее индустриализированных кантонах фабричные рабочие составляли меньшинство среди занятых в промышленности (в целом к 1850 г. их доля в самодеятельном населении равнялась 4,6%). Всего же в промышленном производстве было занято 16% этой категории населения. Тем не менее по относительной общей величине промышленного пролетариата Швейцария стояла лишь немногим позади Франции, а доля фабричных рабочих в составе населения почти равнялась той, которая ха-

¹ См. Б. С. Шлеппер. Сто лет социальной истории Бельгии. М., 1959, стр. 27.

148 рактеризовала данное соотношение в Пруссии. Большой разрыв наблюдался лишь сравнительно с Англией¹.

Ростки промышленного пролетариата появляются в первые десятилетия XIX в. в Канаде. В формировании канадского рабочего класса, подобно тому как это было в США, большую роль играла европейская иммиграция, главным образом английская (так, в 1833 г. из Англии в Канаду приехали 66 339 эмигрантов; с 1825 по 1846 г. в канадских портах высадились 626 628 эмигрантов, немногим менее, чем в США) ².

Несколько позднее возникает промышленный пролетариат в сравнительно отсталых в экономическом отношении романских странах — Испании и Италии.

В Испании он образуется в 40—60-х гг. XIX в., когда здесь началась промышленная революция. Наиболее интенсивно она захватила хлопчатобумажную промышленность, в меньшей степени — шерстяную, льняную, пеньковую отрасли. Быстрый рост наблюдался в горнорудной промышленности (добыча железной и медной руды, угля). Металлургия и машиностроение уступали этой отрасли по темпам развития. Тем не менее в 40—50-х гг. в Барселоне, Хероне, Валенсии строятся машиностроительные заводы, в Малаге, Сантандере и других городах сооружаются крупные металлургические предприятия. Население важнейшего промышленного центра — Барселоны к началу 60-х гг. превысило 250 тыс. человек, Севильи, Валенсии, Малаги и др. — 100 тыс. жителей ³.

Несмотря на эти сдвиги, Испания к началу 60-х гг. оставалась аграрной страной. Уровень ее промышленно-капиталистического развития был низким. Примерно на 5 млн. человек экономически активного населения имелось немногим более 440 тыс. рабочих. Фабричных же рабочих насчитывалось всего около 180 тыс. человек. Свыше половины всех пролетариев были работниками ремесленно-мануфактурных предприятий и мелких, хотя частично уже механизированных, мастерских. Многие виды производства базировались еще на ручном труде и сосредоточивались в небольших мастерских ремесленного и мануфактурного типа (кожевенная, обувная, деревообделочная, полиграфическая, пищевая, пробковая, табачная промышленность). О невысокой степени концентрации формировавшегося промышленного пролетариата свидетельствуют следующие цифры: по данным на 1861 г., в хлопчатобумажной промышленности на каждом предприятии трудились в среднем 16 человек, в шерстяной промышленности — 15, в шелковой — 20, среднее число рабочих на одном металлургическом заводе — 19 человек. Действовали, правда,

¹ E. Gruner. Op. cit., S. 77—80, 81, 83.

³ M. Nuñez de Arenas, M. Tuñon de Lara. Historia del movimento obrero español. Barcelona, 1970, p. 41.

149 и крупные фабрики с персоналом до 1,5—2 тыс. человек, но таких предприятий в стране было мало.

Специфической чертой формирования испанского рабочего класса являлось создание огромной армии сельскохозяйственных рабочих. Буржуазные революции в этой стране не только не дали землю крестьянам, но, напротив, привели к утрате ими как непосредственно своих участков, так и общинных земель. Массы земледельцев и скотоводов, потерявших средства к существованию, образовали колоссальный контингент бездомных бродяг, скитавшихся по городам в поисках работы. В 1860 г. в Испании было 2 400 тыс. сельскохозяйственных рабочих, имевших постоянный заработок не более двух-трех месяцев в году. Из этой гигантской резервной армии труда, базировавшейся в деревне, промышленность всегда могла черпать необходимую ей дешевую рабочую силу ¹.

Столь же запоздалым было возникновение рабочего класса в Италии. Главной преградой для промышленного развития служило отсутствие общенационального рынка в условиях политической раздробленности страны. Даже в 60-х гг. фабричные рабочие, сосредоточивавшиеся главным образом на Севере, составляли абсолютное меньшинство по сравнению с рабочими мануфактурных и ремесленных мастерских, а также работниками деревенской домашней промышленности. Фабричные рабочие являлись недавними выходцами из деревни. Концентрация пролетариата была слабой: фабрики с числом рабочих в 100—150 человек считались в Италии крупными предприятиями ².

В Скандинавских странах на протяжении примерно первых двух третей XIX в. господствующей формой промышленного производства оставалась мануфактура (централизованная — в металлургии, рассеянная — в текстильных промыслах). Тем не менее в 30-х гг. появляются первые механизированные предприятия в Швеции, в 40-х гг. — в Норвегии и после 1850 г. — в Дании. Существенным фактором, предопределившим своеобразие процесса классообразования пролетариата в этих странах, были некоторые черты их аграрного развития. Здесь восторжествовал буржуазно-фермерский путь развития капитализма в сельском хозяйстве ³. Он обеспечивал внутренний рынок для промышленности и соответствовавший ее потребностям приток рабочей силы из деревень.

В середине 50-х гг. XIX в. численность неимущих жителей деревни и города в Швеции превзошла 1 млн. человек. Поскольку в городах проживала всего ¹/₈ часть населения, очевидно, что преобладающая масса бедняков приходилась на долю сельских жителей.

¹ См. подробно: А. Гонсалес. История испанских секций Международного Товарищества Рабочих. 1868—1873. М., 1964, стр. 7—21.

³ См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 25, ч. II, стр. 371.

150 Именно из них и рекрутировались главным образом рабочие фабричной промышленности. Источником пополнения фабричного люда, как и везде, являлись также пролетаризировавшиеся ремесленники и мелкие предприниматели.

В отдельных районах Скандинавии развитие капитализма в сельском хозяйстве пошло по прусскому пути. В средней и южной Швеции сохранились феодальные повинности, значительная часть крестьян при проведении аграрных реформ потеряла свои наделы. В результате наряду с промышленным здесь сложился многочисленный сельский пролетариат. При этом меньшинство сельских рабочих составляли вольные работники, обычно пришлые, нанимавшиеся к помещикам или кулакам на сезон. Значительно бо́льшим был особый слой батраков — статарей (так назывались работники, жившие на участке своих господ, не имевшие ни собственного поля, ни приусадебного участка и подчиненные дисциплинарной власти хозяина). К концу освещаемого периода сельские пролетарии и полупролетарии составляли главную массу работников наемного труда в этих районах Швеции.

По уровню промышленного развития Скандинавские страны отставали от передовых капиталистических государств того времени. Численность формировавшегося рабочего класса была здесь намного ниже, чем в других частях Западной Европы, причем в Дании она являлась наименьшей по сравнению со Швецией и Норвегией. Даже в Стокгольме, промышленном центре Швеции, в конце 40-х гг. насчитывалось, по данным К. Бекстрема, не более 20 тыс. рабочих¹. Во всей Норвегии численность рабочих различных отраслей к 1865 г. составляла приблизительно около 40 тыс. человек, из которых 24 тыс. трудились в обрабатывающей промышленности и 14 тыс. — в горнодобывающей промышленности. В то же время численность сельских рабочих достигала 113 тыс. человек².

В странах Центральной и Восточной Европы создание рабочего класса протекало так же медленно: промышленному перевороту здесь препятствовали исторически укоренившиеся феодальные порядки, национальный гнет, узость внутреннего рынка, ограниченные возможности его роста.

К середине XIX в. образуются первые группы фабрично-заводского пролетариата в отдельных областях Австрийской империи. Главным образом это были рабочие текстильных фабрик: их персонал рекрутировался частью из бывших ремесленных подмастерьев, в основном же — из обедневших крестьян и мелких городских собственников, из отслуживших свой срок солдат, пауперов, обитавших в домах призрения, преимущественно женщин и детей.

¹ К. Бекстрем. История рабочего движения в Швеции. М., 1961, стр. 66.

² М. Drake. Population and Society in Norway. 1735—1865. Cambridge, 1969, p. 80.

151 Однако, как и в Германии, господствующей формой промышленного производства в Австрии до середины XIX в. оставалась мануфактура (например, производство кузнечных изделий, арматуры, стекла, фарфора осуществлялось в государственных и привилегированных частных мастерских), а также домашняя промышленность. Крупных заведений фабричного типа было немного, и они сосредоточивались в отдельных промышленных центрах (в частности, машиностроительные предприятия в Вене), более всего — в Нижней Австрии. Об экономическом отставании Австрийской империи свидетельствует резко выраженное преобладание сельскохозяйственного населения над городским: в земледелии к началу 40-х гг. было занято 70% жителей ¹.

Самой передовой по уровню промышленного развития областью империи была Чехия: рабочий класс возник здесь уже в начале XIX в., а во второй половине 40-х гг. на многих предприятиях работали десятки и сотни людей. Распространение механизированных фабрик (к 1828 г. было построено, например, 69 хлопкопрядильных предприятий) сопровождалось массовой гибелью ремесла, в первую очередь бумаго- и шерстопрядения ². Зачатки крупнопромышленного пролетариата образуются в 30—40-х гг. и в ряде других текстильных отраслей (льноткачество, ситценабивное производство — его центром была Прага, где в начале 40-х гг. жили и трудились 20 тыс. текстильщиков ³), а также в машиностроении, металлургии, горнодобывающей промышленности и пр., но преобладающей частью рабочей массы являлись все же пролетарии ремесленного типа и ремесленники-полупролетарии. В 1846 г. на предприятиях с числом рабочих от 6 до 200 было занято около 120 тыс. человек, тогда как в ремесленных мастерских — свыше 400 тыс. Даже в 60-х гг. наряду с крупными текстильными фабриками сохранялись мелкие заведения, а кое-где удерживалось и надомничество прядильщиков и ткачей ⁴. В подавляющем большинстве фабрично-заводские рабочие являлись вчерашними крестьянами: так, в Остравской области — одном из промышленных центров

¹ H. Matis. Über die sozialen und wirtschaftlichen Verhältnisse österreichischer Fabrik-und Manufakturarbeiter um die Wende vom 18. zum 19. Jahrhundert.— «Vierteljahrschrift für Sozial- und Wirtschaftsgeschichte» (Wiesbaden), Dezember 1966, Bd. 53, Hf. 4, S. 434—438.

⁴ A. Klima. Op. cit., S. 441.

152 страны — только 17,4% рабочих происходили из горожан и сельских ремесленников и 17,8% — из бывших работников мануфактур, остальные 53,5% были недавними земледельцами. Многие рабочие (на некоторых фабриках до 30%) продолжали жить в близлежащих деревнях, откуда приходили ежедневно трудиться на предприятия, проделывая путь в 8—10 км (такое положение характерно для Остравы и Брно)¹.

С отставанием осуществлялся переход к фабричному производству в другой подвластной Габсбургской империи стране — Венгрии. Хотя некоторые отрасли в 30—40-х гг. встали на путь промышленного переворота (ряд крупных текстильных мануфактур оснащаются машинами и превращаются в фабрики), тем не менее господство феодальных отношений и зависимость от Австрии тормозили этот процесс. Из 242 паровых двигателей, применявшихся в Австрийской империи в 1841 г., на долю Венгрии приходилось всего 10 (к концу 40-х гг. их количество возросло до 40). Многие предприятия, в первую очередь по переработке сельскохозяйственных продуктов (спирто-водочные, сахароваренные, мукомольные), а подчас и металлургические заводы принадлежали магнатам-землевладельцам².

В венгерской фабричной и мануфактурной промышленности в начале 40-х гг. было занято лишь около 23 тыс. человек, причем преобладали мануфактурные рабочие: вместе с ремесленниками (117 тыс. человек), подмастерьями и учениками (117 тыс. человек) общая численность занятых в промышленном производстве составляла около 250 тыс. человек³.

Большим своеобразием отличалось зарождение промышленного пролетариата и в других странах Восточной Европы. Этот процесс, доныне еще сравнительно малоизученный в литературе, относится к более позднему времени, чем в передовых капиталистических государствах Запада, таких, как Англия или Франция, поскольку промышленный переворот в восточноевропейском регионе начался позже, осуществлялся на первых порах медленнее, нежели там, и происходил в специфических формах. Факторами, тормозившими переход к фабрике, служили многочисленные пережитки феодализма, феодальная и полуфеодальная эксплуатация различных категорий зависимого крестьянства, связанная с этим ограниченность внутреннего рынка и т. п. Страны Восточной Европы еще не прошли через буржуазные революции, так что и в этом отношении промышленный пере-

¹ М. Myška. Poczatky vytváření dělnické třídy v železarnach na Ostravsku. Ostrava, 1962, s. 85, 94; A. Klima. Op. cit., S. 436.

³ J. T. Berend, J. Ranki. Pecularities of Industrial Progress in Eastern Europe and the Development of Working Class. — «Troisième conférence internationale d'histoire économique. Munich, 1965», Paris — La Haye, 1968, p. 204.

153 ворот начался здесь тоже в менее благоприятных условиях, чем в Западной Европе.

Его характерными особенностями в ряде стран, расположенных к востоку от Эльбы, являлись, в частности, следующие. Революция в сфере транспорта (железнодорожное строительство) зачастую предшествовала механизации в производящих отраслях. Значительная часть промышленных предприятий находилась в руках помещиков (например, в Королевстве Польском ¹). В промышленности рано получили высокий удельный вес металлургия, угледобыча, а текстильная индустрия по своей значимости нередко уступала место переработке сельскохозяйственных продуктов, не говоря уже о тяжелой индустрии. Переход к фабричному производству, начавшись при таких обстоятельствах, не вызвал в социально-экономической структуре этих стран столь глубоких сдвигов, как в Англии. Они продолжали оставаться аграрными странами ².

Всем этим и объясняются своеобразные черты возникновения рабочего класса в Восточной Европе.

Так, в Королевстве Польском и в других польских землях переход от мануфактуры к механизированному производству начинается в основном лишь в 40-х гг. XIX в. (текстильная, металлургическая, горнодобывающая промышленность) ³. Важную роль в экономике Королевства Польского играла казенная горнозаводская промышленность. Как и на частновладельческих предприятиях, здесь широко применялся принудительный труд феодально зависимых крестьян, отрабатывавших свою барщину в шахте или у плавильной печи. Правда, постепенно ряды промышленных рабочих пополнялись вольнонаемными людьми из малоземельных и вовсе обезземеленных крестьян, а также из разорившихся ремесленников, искавших заработка на фабриках. Тем не менее вплоть до начала 60-х гг. существенным фактором, особенно в угледобыче и металлургии, служил подневольный труд. Его формы были различны. Одной из них являлось использование рекрутов, другой — работа тех крестьян, которые «добровольно» вступали в так называемый Горный корпус, учрежденный в 1817 г. для обеспечения казенной горнозаводской промышленности квалифицированной рабочей силой: входившие в его состав земледельцы, формально освобождаясь от барщины и даже приобретая некоторые «привилегии» (свободу от рекрутского набора и уплаты податей, казенное обмундирование и т. п.), фактически попадали в новую, столь же тяжкую, как и прежде, внеэкономическую зависимость. В силу приносившейся ими при вступлении

¹ См. В. Куля. Формирование капитализма в Польше. М., 1959, стр. 62 и сл.

³ В. Куля. Указ. соч., стр. 78 и сл., 83 и сл. и др.

154 в Горный корпус присяги они обязывались постоянно работать в этой отрасли и притом без права по собственному выбору менять место работы или профессию ¹. Иными словами, пребывание в Горном корпусе становилось лишь замаскированной формой регулярного принудительного труда в тяжелой промышленности, где таким образом складывались постоянные кадры квалифицированных рабочих.

Наряду с этим к середине XIX в. здесь получает распространение вольный наем: в 60-х гг. численность вольнонаемных работников в угледобыче и металлургии приближается к численности работников Горного корпуса ². Вольнонаемные люди использовались по большей части в качестве неквалифицированных рабочих ³.

Среди квалифицированных наемных рабочих — и в горнозаводской, и в текстильной промышленности — было немало иностранцев, вербовавшихся как отдельными предпринимателями, так и администрацией казенных заведений. Общая численность тружеников в промышленности была незначительной, а преобладающим их типом в ту пору еще оставались мануфактурные рабочие. Промышленный пролетариат в Королевстве Польском складывался медленно; рабочие из крестьян обычно сохраняли в той или иной степени связь с деревней. Как полагают польские исследователи, деревня и город составляли тут приблизительно равнозначные источники образования наемной рабочей силы ⁴. При этом, например, в Варшаве, по мнению польских ученых, ядро рабочего класса создается только в 50—60-х гг. Он формировался за счет пролетаризировавшихся ремесленников, в том числе иммигрантов (из Германии, Франции, Англии, России), пауперизованных крестьян, городского плебса, представителей разорявшейся мелкой шляхты, и составлял всего около 8 тыс. человек (в целом же варшавский плебс, включая поденщиков и обедневших ремесленников, насчитывал к 60-м гг. около 30—40 тыс. человек ⁵).

В России начало промышленного переворота, а вместе с ним и зарождение рабочего класса датируются, как считает большинство советских исследователей ⁶, рубежом 30—40-х гг. XIX в. С большей

¹ Подробнее см.: St. Kowalska. Robotnicy w górnictwie i hutnictwie rządowym Królewstwa Polskiego (1831—1863).— «Polska klasa robotnicza. Studia historyczne», I. Warszawa, 1970, s. 60—61.

⁶ О хронологических рамках промышленного переворота и соответственно специфике и времени возникновения пролетариата в России (анализ дискуссии) см.: Б. Л. Цыпин. Указ. соч., стр. 10—16. Обзор литературы о формировании рабочего класса см.: Л. М. Иванов. Преемственность фабрично-заводского труда в формировании пролетариата в России.— «Рабочий класс и рабочее движение в России. 1861—1917». М., 1966, стр. 61—71.

155 интенсивностью эти процессы развернулись с конца 40-х и в 50-х гг. сначала в хлопчатобумажном производстве (ситцепечатные. бумагопрядильные, ткацкие фабрики), затем в других отраслях обрабатывающей промышленности (сахароварение, писчебумажная промышленность, сельскохозяйственное машиностроение, паровозо- и вагоностроение и т. д.), а также в металлургии. Поскольку переход от мануфактуры к фабрике стал осуществляться в России еще в эпоху крепостничества, рост собственно пролетарских кадров среди промышленных рабочих наталкивался на серьезные препятствия и происходил довольно медленно. Если в 1840 г. общее число рабочих обрабатывающей промышленности составляло около 436 тыс. человек, то в 1850 г. оно увеличилось до 500 тыс., а к 1860 г. — до 565 тыс. человек. Однако эти рабочие в большинстве своем еще не были пролетариями в точном смысле слова, т. е. лично свободными людьми. Их основную массу представляли оброчные крепостные. В своих отношениях с предпринимателями они выступали в качестве вольнонаемных рабочих, но продолжали платить оброк помещику, отдавая ему часть своей заработной платы. Именно из этой социальной категории главным образом рекрутируются промышленные работники в дореформенный период. Рабочих крупной промышленности, принадлежавших по своему происхождению к мещанам, городским ремесленникам, было тогда мало (лично свободными по существу являлись также и государственные крестьяне, работавшие на капиталистических предприятиях).

В первой половине XIX в. вольнонаемный труд получил доминирующее значение в обрабатывающей промышленности. Доля вольнонаемных тружеников здесь составляла накануне крестьянской реформы около 80% всех рабочих (в хлопчатобумажной, кожевенной, канатной и шелкоткацкой промышленности). Вместе с тем сохранял определенные позиции принудительный труд крепостных работников, занятых на помещичьих и казенных предприятиях, хотя его удельный вес к 1860 г. сильно сократился по сравнению с предшествующим временем¹.

Правда, в первой половине XIX в. дворяне, владевшие промышленными предприятиями, подчас еще покупали крестьян для превращения их в рабочих или переводили в число таковых своих вотчинных крестьян. И все же к 1860 г. в России было свыше 450 тыс. вольнонаемных рабочих в обрабатывающих отраслях. Однако в такой важной отрасли производства, как горнозаводская промышленность, где к 1861 г. было занято 235 тыс. человек, доля крепостного труда достигала 70%, а ведь рабочие горнозаводского Урала составляли около 30% всех промышленных рабочих.

Показательно, что одним из методов комплектования основных кадров мастеровых казенных уральских заводов служили рекрутские наборы: рекрутов вместо армии посылали на пожизненную заводскую

¹ В. К. Яцунский. Социально-экономическая история России XVIII—XIX вв., стр. 100.

156 работу, поселяя их вместе с семьями при заводах. Другим каналом была отправка туда ссыльных, каторжников, осужденных за различные преступления, бродяг¹.

Многие рабочие — помещичьи и государственные крепостные крестьяне — оставались связанными с землей. Значительная их часть вообще рассматривала свое положение как временное, вызванное необходимостью уплаты помещику или казне денежных повинностей. При первой же возможности такие рабочие покидали фабрики и возвращались в деревню. Устойчивые, прочно сложившиеся кадры рабочих крупнокапиталистического производства в дореформенный период были незначительны и имелись лишь в отдельных промышленных районах страны (хлопчатобумажники Московской и Владимирской губерний, машиностроители Петербургской губернии, уральские горнозаводские рабочие принудительного труда). В этих районах противоположность труда и капитала сказалась с большой отчетливостью: «Ко времени освобождения крестьян этот раскол, — по словам Ленина, — в крупнейших центрах нашей мануфактуры был уже закреплен преемственностью нескольких поколений»².

В целом же социальный состав рабочих перед реформой 1861 г. отличался большой пестротой. Подсчеты, произведенные советским исследователем А. Г. Рашиным, рисуют следующую картину распределения лиц наемного труда между различными отраслями и социальными категориями самих работников³.

¹ Р. Е. Рутман. Состав и численность рабочих горнозаводского Урала накануне отмены крепостного права. — «Исторические записки», т. 80. М., 1967, стр. 272—273, 278.

³ А. Г. Рашин. К вопросу о формировании рабочего класса в России в 30—50-х гг. XIX в. — «Исторические записки», т. 53. М., 1955, стр. 193.

157

Последняя цифра свидетельствует о наличии в России накануне реформы довольно широкого рынка наемной рабочей силы¹.

Тем не менее очевидно, что при крепостном праве «о выделении рабочего класса из общей массы крепостного, бесправного, «низшего», «черного» сословия не могло быть и речи»². Лишь отмена крепостного права превратила постоянных наемных рабочих дореформенной эпохи в подлинный пролетариат, лишь после 1861 г. его формирование двинулось вперед довольно быстрыми темпами. Строго говоря, именно с этого времени начинается процесс складывания пролетариата как класса³.

На пореформенный период приходится особенно интенсивное развертывание промышленного переворота в основных отраслях российской промышленности. До 1861 г. капиталистические отношения складывались главным образом на территории Центрально-промышленного района, Петербурга и Прибалтики. Теперь сфера, захватываемая промышленной революцией, существенно расширяется (и не только географически, но и в отраслевом отношении). В частности, в пореформенные годы происходит бурный рост машиностроения (прежде всего транспортного).

Отмена крепостного права, проведенная в то время, когда в стране совершался промышленный переворот, способствовала его ускорению и оказала большое воздействие на формирование рабочего класса. Ликвидация крепостничества привела к освобождению от личной зависимости тех промышленных рабочих, крупный контингент которых сложился еще в дореформенное время. Однако, освобождая крестьян от крепостных пут, реформа освобождала их и от всякой собственности на землю: лучшие из обрабатывавшихся ими ранее участков помещики «отрезали» в свою пользу, остальную землю царские власти заставили крестьян выкупать втридорога. Многие категории крепостных вовсе не получили земельных наделов (дворовая челядь, крепостные люди беспоместных и мелкопоместных дворян, «месячники» и т. д.). В таком же или почти таком же положении оказались рабочие вотчинных мануфактур, крестьяне государственных промышленных заведений, мастеровой люд горных заводов. В итоге реформы 1861 г. возникла четырехмиллионная армия без-

¹ Приведенные подсчеты, разумеется, весьма приблизительны. Ближе всего к действительности, по мнению специалистов, итоговая цифра (см. В. К. Яцунский. Социально-экономическая история России XVIII—XIX вв., стр. 110).

³ Ср. М. К. Рожкова. Указ. соч., стр. 5.

158 земельных крестьян (мужчин и женщин), а около 60% избавленных от крепостной неволи попали в разряд малоземельных ¹. Имея клочок земли, такие крестьяне, обложенные высокими выкупными платежами, не говоря уже о податях, практически были не в состоянии содержать себя и свои семьи на скудный «прибыток» со своего надела.

Не удивительно, что вслед за реформой развернулся наметившийся уже раньше процесс социального расслоения и по существу разложения крестьянства. Оно все глубже дифференцируется. Уже в 60-х гг. наряду с выделением горстки сельских богатеев образуется масса бедняков — деревенских пролетариев и полупролетариев. Из земледелия в промышленность выталкивается широкий слой «рабочих с наделом» и совсем безземельных крестьян. Так создается основной резерв наемной рабочей силы для фабрично-заводской промышленности и для всякого рода неземледельческих промыслов. Из рядов этой же крестьянской бедноты рекрутируется и растущий сельскохозяйственный пролетариат.

В целом, приведя к «раскрестьяниванию» деревни ², реформа 1861 г. в огромной степени форсировала дальнейший рост российского рабочего класса. Если до 1861 г. в его состав входили лишь сравнительно немногочисленные собственно пролетарские кадры (имеются в виду рабочие, относившиеся к лицам свободного состояния), то после реформы ряды пролетариата пополнились за счет рабочих из числа прежних крестьян-оброчников и частично из тех, кто раньше, будучи занятыми в промышленности, являлись работниками принудительного труда. В этот период образуются значительные контингенты индустриальных рабочих, для которых продажа рабочей силы оказывается единственным источником средств к существованию. В то же время появляется массовая категория рабочих-отходников, сочетавших работу в промышленности с занятием личным хозяйством в деревне. Их полному отрыву от земледелия препятствовали наряду с другими причинами сословные ограничения, привязывавшие крестьян к наделу,— круговая порука при уплате выкупа, особая паспортная система и т. д. Среди земледельцев, не имевших возможности полностью порвать с сельским хозяйством, находились и те, кто еще до 1861 г. работал на фабрике и приобрел там производственную квалификацию. Этим рабочим приходилось держать свои семьи в деревне, а на время сезонных сельскохозяйственных работ бросать фабрику. Многие предприятия, в первую очередь текстильные, в летние месяцы закрывались или сокращали объем работы. О масштабах отходничества свидетельствуют следующие данные: в первое пореформенное десятилетие ежегодная выборка «билетов» и паспортов, дававших право на уход из деревни, достигала 1 300 тыс. ³

¹ См. Б. Л. Цыпин. Указ. соч., стр. 153.

³ См. «История рабочего класса России 1861—1900 гг.». М., 1972, стр. 30, 31, 39.

159 Рост промышленного пролетариата происходил крайне неравномерно по отраслям и районам страны. В начале 60-х гг. численность рабочих, например хлопчатобумажного производства, даже сократилась. В горнозаводском деле, прежде базировавшемся в основном на крепостном труде, численность рабочих, ставших вольными, превысила реальные потребности заводов. На металлургических предприятиях Урала и Центрального района не только не было притока новой рабочей силы, но, напротив, обнаружился излишек старой: ее наличному составу не хватало работы ¹.

Зато в других отраслях уже в первой половине 60-х гг. численность рабочих выросла (в машиностроении более чем на 30%). В целом после 1863 г. доминирующей тенденцией в формировании пролетариата становится ширящееся вовлечение в капиталистическое производство новых контингентов полностью или частично разоренного крестьянства. К 1865 г. общая численность промышленных рабочих почти достигла уровня 1861 г. Характерно при этом, что если накануне 1861 г. в трех крупнейших губерниях Европейской части страны (Московской, Владимирской и Петербургской) было сосредоточено 42% всех промышленных рабочих, тогда как в трех крупнейших губерниях Азиатской России (Енисейской, Семипалатинской, Якутской) около 0,04%, то к концу 60-х гг. это соотношение почти не изменилось ². С большой интенсивностью протекал процесс концентрации пролетариата на крупных фабриках и заводах, в горной промышленности и на железных дорогах. Вместе с тем во многих отраслях промышленности, в первую очередь текстильной, наряду с фабрикой еще сохраняет немалое значение и мануфактура в различных ее формах ³.

В Азии, а также Латинской Америке становление рабочего класса находилось в рассматриваемый период еще в самой ранней стадии.

В Японии, до середины XIX в. пребывавшей в международной изоляции, посредством которой правители страны стремились помешать проникновению капиталистических отношений и обеспечить стабильность феодальных устоев, начальная фаза формирования индустриального пролетариата наступает с большой задержкой — лишь с середины 50-х гг. XIX в. В это время возникает фабрично-заводская промышленность европейского образца, а с нею и зачатки промышленного пролетариата (до этого в стране имелось около 300 мануфактур и одна-две фабрики).

Вторжение иностранного капитала, который, насильственно «открыв двери» Японии (1854 г.), навязал ей неравноправные догово-

¹ См. В. К. Яцунский. Социально-экономическая история России XVIII—XIX вв., стр. 134.

³ Так, в хлопчатобумажной промышленности, по данным на 1866 г., трудились 94 566 фабричных рабочих и 66 178 надомников (См. М. К. Рожкова. Указ. соч., стр. 36).

160 ры, углубило кризис феодального строя, усилило разорение крестьян и ремесленников, и без того страдавших от гнета феодалов и ростовщиков. Первые кадры начавшего складываться тогда промышленного пролетариата рекрутируются из числа крестьян, которые устремляются в города, из массы городских и сельских ремесленников, чьи изделия не выдерживают конкуренции с иностранными товарами, а также из среды низшего самурайства, подвергавшегося пролетаризации.

Феодальное правительство и антиправительственные группировки самураев, пытаясь использовать контакты с иностранными державами для укрепления собственного экономического и политического положения, привлекают иностранных специалистов: с их помощью перенимается европейский и американский индустриальный опыт. Создаются механизированные предприятия (текстильные, бумажные, химические, оружейные), развиваются металлургия, металлообработка, судостроение. К 1868 г. в Японии действовало 53 предприятия тяжелой промышленности, кое-где на них применялись механические двигатели. Всего в 1854—1867 гг. было построено 111 промышленных предприятий¹. На некоторых из них работало по 100 и более рабочих. Количество мануфактур к этому времени возросло до 420; на отдельных шелкомотальных и винокуренных предприятиях этого типа иногда тоже устанавливались небольшие механические двигатели².

И все же до конца 60-х гг. процесс насаждения капиталистической промышленности не привел, да и не мог в условиях господства феодальных отношений привести к сколько-нибудь значительным результатам. Промышленный переворот в стране делал лишь первые шаги. Численность наемных рабочих была невелика. В большинстве своем это были шелко- и хлопкопрядильщики мелких предприятий; не случайно при определении уровня концентрации работников наемного труда точкой отсчета служит характерный для того времени показатель — «свыше 10 рабочих».

Япония превращается в капиталистическую страну уже после «революции Мейдзи», положившей начало серии половинчатых буржуазных преобразований, которые тем не менее обеспечили быстрое развертывание промышленного переворота. В этот период, т. е. в последней четверти XIX в., в основном и складывается фабрично-заводской пролетариат.

Китай после «опиумных войн» середины XIX в. постепенно превращается в полуколонию промышленно развитых капиталистических стран: они получили исключительные права и привилегии, в том числе экономического характера. Постепенно Китай втягивает-

¹ См. И. Г. Поздняков. К вопросу о генезисе капитализма в Японии. — «Генезис капитализма в промышленности». М., 1963, стр. 409—410.

² «Очерки новой истории Японии (1640—1917)». М., 1968, стр. 140—141.

161 ся в орбиту мирового капиталистического рынка. Под воздействием этого фактора ускоряется разложение натурального хозяйства, усиливается проникновение капиталистических отношений в экономику страны, начинают создаваться первые предприятия, оборудованные машинной техникой. С одной стороны, это были государственные заводы, строившиеся в интересах «самоусиления» по почину стоявших у власти милитаристских клик: механические предприятия, заводы по производству артиллерийского оружия и боеприпасов (в Тяньцзине, Сиане, Шанхае, Гуанчжоу и др.), оружейные и судостроительные предприятия (в Шанхае и т. д.). С 1861 по 1872 г. было построено 11 военных заводов. Таким образом, военные предприятия стали первой и главной формой китайской национальной промышленности. Здесь формировались и первые отряды промышленного пролетариата. К концу рассматриваемого периода в этой отрасли работало в общей сложности менее 10 тыс. человек. Рабочие арсеналов рекрутировались в основном из солдат региональных армий, из крестьян, из обедневших мастеровых. Практически рабочие таких казенных заводов, где царили палочная дисциплина и строго регламентированный режим, находились на положении крепостных людей. Они работали обычно под надзором иностранцев. Тем не менее работа в арсеналах считалась привилегированной, и труженики, занятые в военной промышленности, стремились обособиться от массы «рядовых» пролетариев, что вносило с самого начала элементы расслоения в рабочую среду.

С другой стороны, инициаторами сооружения механизированных промышленных предприятий выступают в 60-х гг. иностранные капиталисты. Опутав Китай сетью неравноправных договоров, они наводнили страну своими товарами. Их наплыв оказал, по выражению Маркса, «разрушительное влияние» на местное производство¹, ибо «китайская промышленность, покоящаяся на ручном труде, не выдержала конкуренции с машиной»². Ремесленники, городские и сельские, подвергались разорению и переходили в ряды пауперов. Иностранный капитал воспользовался сложившейся ситуацией, чтобы превратить Китай в источник сырья и в поставщика дешевой рабочей силы. Западноевропейские и американские капиталисты приступили к сооружению в так называемых открытых портах (определенных условиями неравноправных договоров) фабрик и заводов, в первую очередь по обработке сельскохозяйственного сырья, предназначавшегося на экспорт (заводы по переработке чая, мельницы и пр.). Строились также предприятия тяжелой индустрии (металлургия), но главным образом легкой промышленности (шелкопрядильни и т. п.). Значительная их часть возводилась в Шанхае.

Таким образом, крупные предприятия в Китае, принадлежавшие иностранному капиталу, размещались преимущественно в портовых

¹ См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 9, стр. 100.

² К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 7, стр. 233.

162 городах. Было их тогда очень немного: так, в 1845—1867 гг. английские фирмы соорудили 14 судостроительных заводов и доков, а американские — 2 судостроительных и 2 металлургических завода.

Все эти обстоятельства наложили глубокий отпечаток на формирование ранних контингентов китайского промышленного пролетариата. Он возникает отчасти на казенных заводах, в основном же на фабриках и заводах иностранных предпринимателей, в руках которых в значительной степени находилась и горнодобывающая промышленность. Иными словами, зачатки китайского промышленного пролетариата появляются раньше, чем успела образоваться национальная китайская буржуазия. Засилье иностранцев существовало не только на принадлежавших им, но и на китайских предприятиях.

Другая особенность процесса формирования промышленного пролетариата в Китае состояла в том, что в большинстве своем рабочие оставались крестьянами, лишь временно перебиравшимися в город из ближайших уездов. Особенно прочный характер связи с землей имели рабочие сезонных производств и горных предприятий, использовавших в основном труд поденщиков¹. По сравнению с крестьянством ремесленники составляли второстепенный источник формирования рабочего класса.

Крупным резервуаром пополнения рабочей силы в фабрично-заводской промышленности был многочисленный городской плебс: уволенные из армии солдаты, разносчики, носильщики, ночные сторожа, подметальщики, лодочники и т. п. Их положение отличалось крайней нестабильностью, и они старались найти постоянное занятие и заработок на фабриках, заводах, на транспорте. Наличие среди промышленных рабочих значительного числа выходцев из деклассированных элементов на протяжении многих десятилетий придавало облику молодого рабочего класса Китая специфическую окраску.

В целом к 70-м гг. XIX в. промышленный пролетариат оставался крайне немногочисленным, а его доля в населении страны ничтожной². Наемный труд был по-прежнему представлен в Китае преимущественно работниками «доиндустриальных» категорий: подмастерьями и учениками мелких ремесленных заведений и мануфактур, чернорабочими из стекавшейся в города деревенской голытьбы, транспортными, в частности портовыми, рабочими, поденщиками и сезонными работниками в деревнях, нанимавшимися к помещикам, монастырям, зажиточным крестьянам и т. д. Иначе говоря, в составе пролетариата полностью преобладали рабочие, либо связанные с низшими, зачаточными формами капиталистического производства, либо с традици-

¹ См. Т. Н. Акатова. Особенности формирования рабочего класса в Китае. — «Движение «4 мая» в Китае». Сб. статей. М., 1971, стр. 105—106.

² См. подробнее: «История Китая с древнейших времен до наших дней». М., 1974, стр. 211—215.

163 онными промыслами. Типично колониальными категориями рабочих были кули и рикши. Особенностью начавшего складываться китайского рабочего класса являлось сочетание огромной распыленности массы рабочих со значительной по уровню концентрацией малочисленных отрядов фабрично-заводского пролетариата. Свыше 60% всех фабрично-заводских рабочих сосредоточивалось на предприятиях, где было занято более 500 человек. Вместе с тем состав промышленного пролетариата характеризовался постоянной текучестью, обусловленной связью рабочих с землей, их низкой квалификацией и, конечно, изнурительными условиями труда на фабриках и заводах ¹.

Определенной спецификой отличались и конкретные пути «перекачки» в промышленность крестьян, ремесленников, городского плебса. Вольный наем европейского типа как «нормальный» для капиталистического производства способ пополнения фабрично-заводского персонала не играл в Китае главенствующей роли. Широкое распространение получили, с одной стороны, унаследованный от средневековья институт ученичества, с другой — вербовка рабочих через посредников-подрядчиков. Последние контрактовали в деревнях не только взрослых, но также детей и подростков. Попадая на фабрику главным образом через подрядчиков, рабочий оказывался в сильной зависимости от них.

Иностранный, прежде всего английский, капитал широко практиковал также вывоз китайских рабочих в другие страны: тысячи бедняков, подписавших кабальные контракты, отправлялись на плантации Индии, медные рудники стран Латинской Америки и т. д.

В Индии, которая во второй половине XVIII — начале XIX в. была порабощена английскими колонизаторами, тонкий слой фабричных рабочих возникает в 40—60-х гг. в условиях утвердившегося колониального господства Англии. Сохранение колонизаторами пережитков феодальной структуры служило помехой развитию капиталистической экономики. В то же время вовлечение Индии в мировую торговлю в качестве аграрно-сырьевого придатка метрополии благоприятствовало складыванию предпосылок для перенесения сюда фабричного производства ². Экономическая история Индии не знала мануфактурного периода в собственном смысле: в XVII—XVIII вв. не было ни рассеянной, ни централизованной мануфактуры ³. С 30-х гг. XIX в. берет начало промышленная деятельность индийского купечества: создаются предприятия мануфактурного характера по переработке сельскохозяйственных продуктов (сахароварение, про-

¹ См. Т. Н. Акатова. Указ. соч., стр. 108, 109.

³ См. К. А. Антонова. О генезисе капитализма в Индии.— «О генезисе капитализма в странах Востока (XV—XIX вв.)». М., 1962, стр. 186—190.

164 изводство индиго, очистка хлопка). А немного времени спустя английские капиталисты и индийские купцы основывают первые фабричные предприятия. Машины для них и обслуживающий персонал доставляются из Англии. Предприятия эти также специализировались главным образом на обработке сельскохозяйственных продуктов.

В 40-х гг. в окрестностях Калькутты было введено в действие несколько сахарных заводов, оснащенных английским оборудованием, включая паровые машины. В 1854 г. вступила в строй первая принадлежавшая английскому предпринимателю джутовая фабрика близ Калькутты и первая хлопчатобумажная фабрика в Бомбее, собственником которой являлся индиец. К 1860 г. в том же Бомбее индийскими купцами было пущено в ход еще восемь фабрик. В последующее десятилетие создаются английские хлопчатобумажные фабрики в Канпуре, в 1859 г. строится первая индийская хлопчатобумажная фабрика в Ахмадабаде¹. Одновременно в районах возделывания хлопка и джута создаются тысячи небольших механизированных мастерских по первичной обработке этих видов сырья для текстильной промышленности. С середины XIX в. британские капиталисты вкладывают крупные средства и в развитие горнодобывающей промышленности Индии.

Еще в первые два-три десятилетия XIX в. начался массовый ввоз в Индию английского фабричного текстиля, что пагубно отразилось на положении местного ремесла. Нищавшие ремесленники становились рабочими мануфактур, а затем и фабрик. Рынок наемного труда, используемого на этих предприятиях, пополняется также за счет мелких земельных собственников и арендаторов, отходников, отправлявшихся искать заработок в города, на железнодорожное и ирригационное строительство². Наряду с зачатками промышленного пролетариата образуется сельский пролетариат: в его ряды переходят разорившиеся под бременем повинностей и налогов крестьяне, наследственные кабальные люди (батраки), внутриобщинные рабы и крепостные. Немалую часть этих сельских рабочих, трудившихся на плантациях (кофейных, чайных, хлопковых), составляли законтрактованные в Китае кули. Вербовка индийских рабочих также зачастую осуществлялась путем контрактации, а для их удержания на предприятиях применялись меры внеэкономического принуждения, заимствованные из средневековой практики.

В целом индустриальное развитие колониальной Индии в рассматриваемое время характеризуется низким удельным весом крупного производства; оно создается в сфере текстильной и лишь отчасти

¹ Подробнее см.: А. И. Левковский. Указ. соч., стр. 52, 59 и сл.; И. Хашимов, Л. Шапошникова. К истории рабочего движения в Индии. Ташкент, 1961, стр. 9, 11.

² Подробнее см.: В. И. Павлов. Экономические изменения в городах Махараштры второй половины XIX в.— «Национально-освободительное движение в Индии и деятельность Б. Г. Тилака». М., 1958, стр. 167 и сл.

165 в горнодобывающей промышленности, а также в сфере железнодорожного транспорта¹. Именно здесь и формируются (в основном начиная с 60-х гг. XIX в.) первые отряды индийского фабрично-заводского пролетариата. В тот период в нем абсолютно преобладают текстильщики — рабочие хлопчатобумажных и джутовых фабрик. С этим связана еще одна черта возникающего рабочего класса: его первые контингенты были сосредоточены в немногих очагах, главным образом в Бомбее и Калькутте, и отличались значительной концентрацией. На отдельных фабриках трудились сотни, а нередко и тысячи рабочих: так, в 1866 г. на 13 бомбейских фабриках было занято 7700 рабочих. В то же время имелся ряд сравнительно небольших предприятий по первичной обработке сырья (хлопкоочистительных, хлопко- и джутопрессовальных и т. п.), где число работавших не превышало 100 человек. Общая численность индийского пролетариата рассматриваемого периода неизвестна (регулярная статистика фабричной промышленности начала вестись лишь с 90-х гг. XIX в.)².

Со второй половины XIX в. пролетариат формируется в Латинской Америке. Промышленная революция в отдельных странах этого региона начинается в основном с последней четверти XIX в. Поэтому применительно к изучаемому периоду можно говорить главным образом лишь о возникновении и развитии тех или иных групп и отрядов наемных работников, появление которых предшествовало складыванию промышленного пролетариата, и только в весьма незначительной мере — о ростках последнего. Этот процесс протекал в весьма своеобразных социально-экономических и политических условиях.

На протяжении нескольких веков страны Латинской Америки представляли собой колонии Испании и Португалии. Политически самостоятельными государствами они стали в результате героической войны за независимость (1810—1826 гг.). Победа в войне привела к уничтожению испано-португальского колониального ига почти во всех латиноамериканских странах (кроме Кубы и Пуэрто-Рико) и тем самым к ликвидации ряда барьеров, препятствовавших росту производительных сил. Однако в силу того, что государства Латинской Америки обрели независимость тогда, когда передовые страны Западной Европы и США встали на путь промышленного переворота, и некоторые из них начали пожинать его плоды, на характер экономической эволюции молодых латиноамериканских государств с самого начала в той или иной мере оказывали влияние не только и не столько их внутренние потребности, сколько экономические интересы развитых промышленных стран.

Западноевропейский, в первую очередь английский, а также североамериканский капитал стремился овладеть природными ре-

¹ См. В. И. Павлов. Формирование индийской буржуазии. М., 1958, стр. 139.

² См. И. Хашимов, Л. Шапошникова. Указ. соч., стр. 11—12.

166 сурсами Латинской Америки (железо и медь, золото и серебро, свинец и селитра, минеральные удобрения, всевозможные виды сельскохозяйственного сырья — сахарный тростник и пр.). Уже во второй четверти XIX в. иностранный капитал начал проникать в экономику Латиноамериканского континента. Так, британские компании приобрели решающие позиции в меднорудной промышленности Чили ¹. Около 1850 г. английские предприниматели приступили к разработке угольных залежей страны. Таким образом Чили обеспечивало «мастерскую мира», как называли тогда Англию, некоторыми важнейшими видами сырья. В сходной ситуации оказался и ряд других латиноамериканских государств. Все они, хотя и в разной степени, становятся экономически зависимыми странами.

Внедрение иностранного капитала — фактор, предопределивший деформированный характер экономики латиноамериканских стран: развитие получили преимущественно только те отрасли, которые поставляли сырье либо продукты его первоначальной обработки. Потребностями этих отраслей обусловливалось даже транспортное строительство — сооружение железных дорог, начавшееся в 50-х гг. в Аргентине, Уругвае, Чили, Мексике, Бразилии и других странах, устройство портов, проведение каналов и т. д.

Вместе с тем все более глубокое проникновение в латиноамериканскую экономику иностранного капитала, заинтересованного в том, чтобы удержать эти страны на положении производителей сырья, полуфабрикатов и потребителей промышленной продукции, послужило причиной сохранения традиционных форм производственных отношений, существовавших как в сфере промышленности, так и сельского хозяйства. Иностранный капитал всячески ограждал и использовал к собственной выгоде власть землевладельческой олигархии, воздвигавшей многочисленные преграды росту национальной капиталистической экономики и ревниво оберегавшей социальные институты колониального происхождения. Это тяжелое наследие колониального режима (помещичье землевладение, полуфеодальная зависимость крестьянства, рабство в его различных модификациях ²) десятилетиями давило на экономику и общественные отношения Латинской Америки, сильно тормозя созревание капиталистических элементов.

Однобокое хозяйственное развитие, обусловленное экономической зависимостью от иностранного капитала и сочетавшееся с сохранением основ традиционной общественной структуры, подчас удерживавшей наряду с полуфеодальными чертами и более архаические формы эксплуатации, включая рабство (правда, поставленное на

¹ См. Э. Рамирес Некочеа. История рабочего движения в Чили. Первые шаги. XIX век. М., 1961, стр. 26.

² В Бразилии, например, к середине XIX в. численность рабов достигла 2,5 млн. человек, что равнялось третьей части населения (см. Б. И. Коваль. История бразильского пролетариата. М., 1968, стр. 39).

167 службу первоначальному накоплению), — все это явственно сказалось на формировании и самом облике латиноамериканского пролетариата рассматриваемого времени. Рынок наемной рабочей силы расширялся медленно, поскольку большую, а в некоторых странах даже главенствующую роль в хозяйственной жизни все еще играл принудительный труд. Этим объясняется и немногочисленность пролетариата; так, в Аргентине, по данным переписи 1869 г., в ремесле и домашней промышленности было занято 280 тыс. человек, в Бразилии в середине 50-х гг. имелось около 50 тыс. рабочих, в Чили к концу 70-х гг. — 100 тыс. рабочих, на Кубе в начале 60-х гг. — более 100 тыс. человек (в том числе 22 тыс. табачников, 60 тыс. поденщиков и т. д.)¹.

Кадры наемных рабочих складывались в первую очередь в горнодобывающей промышленности, на железнодорожном транспорте (в Бразилии, например, к 1872 г. было 21 тыс. железнодорожников — рабочих и служащих), в обрабатывающей промышленности (переработка сельскохозяйственных продуктов и сырья), в крупном плантационном хозяйстве, ориентированном на экспорт. Источники формирования пролетариата во многом отличались своеобразием, обусловленным отмеченной выше спецификой социально-экономической истории Латинской Америки.

Как и везде, рынок наемного труда пополнялся за счет экспроприации крестьян.

Источником формирования пролетариата служила также дифференциация ремесленников, однако в некоторых странах к этому присоединился насильственный сгон индейцев с искони принадлежавших им земель (в таком положении оказались индейцы-рудокопы Боливии, Мексики, Перу). Кроме того, одним из источников формирования пролетариата в Латинской Америке выступает постепенно ликвидируемое рабство (в разных странах оно было отменено в разные сроки, но в большинстве стран, за исключением Бразилии и Кубы, исчезло к середине XIX в.). Длительное время свободные рабочие трудились в промышленности и сельском хозяйстве бок о бок с невольниками. Иногда рабов отдавали в аренду предпринимателям или отпускали на заработки. В этом случае они, оставаясь рабами прежнего хозяина, получали заработную плату от нанимателя и по своему реальному положению сближались с рабочими.

Для обеспечения промышленности, прежде всего горнорудной (а также железнодорожного строительства), рабочей силой в странах Латинской Америки широко применялась вербовка полукрепостных крестьян. Тысячи деревенских парней, законтрактованных вербовщиками и рассчитывавших получить личную свободу и более высокий заработок, устремлялись в районы железорудных и медных

¹ См. подробнее: А. М. Зорина. Рабочее движение на Кубе от первых выступлений пролетариата до образования Коммунистической партии. М., 1975, стр. 33 и сл.

168 копей, золотых и серебряных приисков, строительства портов, на фабрики, в плавильни и т. д. Во время уборки урожая и в периоды промышленного застоя многие возвращались на «свою землю», но затем снова становились шахтерами, рудокопами, плавильщиками, ткачами.

Характерная черта формирования латиноамериканского пролетариата уже в раннюю пору состояла в том, что он складывался как класс многонациональный. Причина этого явления — отчасти в исторически сложившейся этнической пестроте стран Латинской Америки (индейцы, негры, испанцы, португальцы и др.), главным же образом в непрерывно усиливавшейся европейской и внеевропейской иммиграции. Европейские иммигранты образовывали, например, основные кадры формировавшегося рабочего класса в Аргентине. Особенно широкий размах «добровольная» и «организованная» иммиграция приняла во второй половине XIX в. (так, в Бразилию с 1850 по 1872 г. прибыло 230 тыс. человек)¹.

Отмеченные черты процесса формирования пролетариата не могли не повлиять на самый облик пролетарской массы. В ней причудливо переплетались элементы наемного и принудительного труда. Наемные рабочие в горнодобывающей промышленности, на строительстве и в сельском хозяйстве нередко сами обеспечивали себя орудиями производства. Немало рабочих горнорудных предприятий имели участки земли, которые обрабатывали в свободное время. Промышленные и плантационные работники зачастую являлись по своему юридическому статусу несвободными лицами.

Подавляющее большинство рабочих составляли неквалифицированные работники. Прослойка квалифицированных рабочих была ничтожна — ее представляли преимущественно европейские иммигранты.

В целом пролетариат в Латинской Америке в ту пору еще только зарождался, а рабочие промышленного типа являлись лишь тонким слоем в разношерстной массе наемных работников.

* * *

Образование рабочего класса было процессом всемирно-исторического масштаба, связанным с появлением и ростом крупнокапиталистического производства. На ранних ступенях промышленной революции в рамках рассматриваемого периода (до 1871 г.) этот процесс развертывается, однако, в территориально ограниченных рамках; главный ареал возникновения промышленного пролетариата в конце XVIII — начальные десятилетия XIX в. составляли лишь Западная Европа и отчасти Северная Америка. Первой промышленной страной мира выступает в то время Англия, где уже к 30-м гг. XIX в. складывается наиболее значительный по численности рабо-

¹ См. Б. И. Коваль. Указ. соч., стр. 44.

169 чий класс. На Европейском же континенте первенствующее положение по уровню промышленного развития и масштабам роста пролетариата занимает Франция. Позднее, с 30—40-х гг. и особенно со второй половины XIX в., пространственные границы, в которых осуществляется формирование рабочего класса, значительно раздвигаются. Процесс классообразования пролетариата захватывает страны Восточной Европы, распространяется на Австралию, ряд стран Азии, на Латинскую Америку и в дальнейшем становится повсеместным. С изменением общей исторической обстановки главные закономерности складывания рабочего класса, а равно и его национальные особенности подвергаются различным модификациям, обретают новые черты, отражающие развитие самого капитализма.

170

Глава третья. НА ПУТЯХ ОБЪЕДИНЕНИЯ И ОРГАНИЗАЦИИ В КЛАСС​

СОЦИАЛЬНО-ЭКОНОМИЧЕСКОЕ ПОЛОЖЕНИЕ РАБОЧЕГО КЛАССА В УСЛОВИЯХ РАЗВЕРТЫВАНИЯ ПРОМЫШЛЕННОЙ РЕВОЛЮЦИИ​

В ходе промышленной революции особенно ясно выявилось, что «страстная погоня за стоимостью»¹, свойственная капиталу, если ей не противостоит организованная сила рабочего класса, ведет к возрастанию массы «нищеты, угнетения, рабства, вырождения, эксплуатации...»².

Внедрение машин в производство сопровождалось систематическим снижением заработной платы миллионных масс рабочих. Машина уменьшала спрос на квалифицированный ручной труд и тем самым его цену.

Издержки на рабочего сводились «почти исключительно к жизненным средствам, необходимым для его содержания и продолжения его рода». Но цена всякого товара, а следовательно и рабочей силы, равна издержкам его производства. Поэтому в той мере, в какой «растет непривлекательность труда, уменьшается заработная плата»³.

Существенную роль в ее сокращении играли практиковавшиеся повсеместно обманные способы выплаты, так называемая truck-system, т. е. выдача заработной платы натурой — съестными продуктами, табаком или даже фабричными изделиями (кусками ситца и пр.), которые рабочие обязаны были покупать в фабричной лавке, значительно переплачивая за них. Одним из приемов урезывания заработной платы были принудительные вычеты (штрафы) за упущения в работе (часто вымышленные) и за любые иные «провинности». В домашней промышленности к штрафам добавлялись вычеты за пользование хозяйскими материалами, станками и инструментами.

В тех странах, где образование промышленного пролетариата происходило в условиях сохранения крепостничества, последнее налагало отпечаток на формы капиталистической эксплуатации вольнонаемных рабочих и сильно сказывалось на самом ее уровне. Так, хозяйские манипуляции с заработной платой российских рабочих и крестьян-отходников, занятых в обрабатывающей промышленности и на строительстве, принимали поистине вопиющий характер. Из заработка рабочего высчитывалась плата за жилье, за дни болезни, за свечи, выгоравшие во время работы. Подчас заработная плата выдавалась неполноценной монетой. Подрядчики, пользуясь край-

¹ См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 23, стр. 164.

³ К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 4, стр. 430—431.

171 ней нуждой оброчных крестьян, завербованных на земляные работы, выдавали порой вместо денег квитанции, на которых рабочие теряли до 20% заработанного, или же расплачивались вещами, при этом за сапоги высчитывалась сумма, вдвое превышавшая их рыночную стоимость, за полушубок — вдвое или почти втрое большая по сравнению с тем, что он действительно стоил, и т. д.¹

В целом заработная плата самых различных групп рабочего класса нигде не обеспечивала элементарного прожиточного минимума.

Показательны, например, некоторые данные, характеризующие соотношение фактической заработной платы и реальных потребностей французского рабочего начала 30-х гг. XIX в. В 1832 г. барон Биго де Морог, проанализировав бюджет средней рабочей семьи из четырех человек, установил, что ее прожиточный минимум составляет 860 фр. в год, которые, по его расчетам, распределяются следующим образом: питание — 570 фр., жилье — 130, одежда — 140, прочие расходы — 20 фр. В действительности же, согласно сведениям де Морога, средняя рабочая семья зарабатывает лишь 760 фр. (отец — 450 фр., мать — 160, дети — 150 фр.). Спустя столетие авторитетная комиссия французских экономистов и социологов во главе с Ж. Блонделем произвела общую перепроверку выкладок де Морога с учетом всех собранных к этому времени материалов (архивных и опубликованных). В результате правильность его расчетов была в общем и целом подтверждена; в них пришлось внести лишь незначительные коррективы, уточнявшие величину прожиточного минимума по отдельным районам страны и размер действительного заработка семьи, а также принимавшие во внимание приработки («черную работу»). Доход рабочей семьи, по итогам этой перепроверки, оказался равным 790 фр. Комиссия видных ученых констатировала «драматическую нищету» французских пролетариев в 30-х гг. XIX в., абсолютную невозможность поддерживать хотя бы «анемичное физиологическое существование» на средства, которые они зарабатывали².

К столь же тягостным, причем гораздо более детально обоснованным, чем у де Морога, выводам пришел его современник медик-либерал Л.-Р. Виллерме, обследовавший в середине 30-х гг. условия труда и быта в важнейших текстильных центрах Франции. Так, в департаменте Верхнего Рейна, по подсчетам Виллерме, ежедневный расход рабочей семьи на питание составлял³:

¹ См. подробнее: В. К. Яцунский, М. К. Рожкова. Рабочие дореформенной России. — «Очерки экономической истории России первой половины XIX века». М., 1959, стр. 235, 239—240.

³ M-r le d-r Villermé. Tableau de l’état physique et moral des ouvriers employées dans les manufactures de coton, de laine et de soie, t. I. Paris, 1840, p. 45.

172 5 фунтов хлеба . . . . . . . . . . . . 65 сант.

5 фунтов картофеля . . . . . . . . . . 35 »

¹/₄ » масла . . . . . . . . . . 20 »

¹/₄ » соли . . . . . . . . . . 7,5 »

¹/₈ » кофе . . . . . . . . . . 15 »

¹/₄ » сиропа . . . . . . . . . . 10 »

1 литр молока . . . . . . . . . . . . 15 »

И т о г о . . . . . . . . . . 1 фр. 67,5 сант.

Между тем, как позднее выяснил, опираясь на данные Виллерме и используя архивные материалы, академик Е. В. Тарле, средняя поденная заработная плата на больших мануфактурах в этом департаменте в 1832 г. равнялась 1 фр. 3 сант. Если принять количество дней, фактически проработанных рабочим в течение года, за 300, то в год он получал 309 фр. Следовательно, на свои ежедневные потребности такой рабочий мог тратить около 86 сант. Таким образом, ежедневный расход в 1 фр. 67,5 сант. оказывался непосильным для очень многих категорий рабочих. К тому же нужно иметь в виду, что будничный стол рабочего не включал ни мяса, ни сахара. Как расплачивался рабочий за жилье, на что покупал одежду, чем платил за отопление и освещение, из каких средств уплачивал налоги, «об этом можно только гадать» ¹. Из каждой сотни хлопкопрядильщиков, писал Виллерме, основываясь на результатах проведенных им опросов предпринимателей и рабочих, почти ²/₃ не зарабатывали на удовлетворение самых необходимых нужд ².

С теми или иными конкретными вариациями такое положение типично также для других стран поднимавшегося капитализма. Низкие заработки были одним из наиболее важных факторов бедственного положения массы рабочих.

Вместе с тем в рассматриваемый период существовали некоторые порой довольно серьезные различия в заработной плате квалифицированных рабочих, с одной стороны, неквалифицированных — с другой, а также в оплате труда разных категорий самих квалифицированных рабочих ремесленного типа. Рабочий класс был далеко не гомогенным: он образовывал сложную по профессионально-квалификационной структуре и социальному составу, внутренне иерархизированную массу, отдельные элементы которой находились в неодинаковом положении, в том числе в отношении заработной платы. По выражению французского историка К. Фолена, не было рабочих вообще, были рабочие, выполнявшие разные виды работ и вознаграждавшиеся тоже по-разному ³. Различия в оплате труда существовали

¹ Е. В. Тарле. Рабочий класс во Франции в первые времена машинного производства. От конца Империи до восстания рабочих в Лионе. — Соч., т. VI. М., 1959, стр. 38—39.

³ C. Fohlen. Qu'est-ce que la révolution industrielle? Paris, 1971, p. 202.

173 у рабочих как разных отраслей промышленности, так и в пределах одной и той же отрасли и даже одного предприятия. Они были связаны и с принадлежностью к той или иной профессиональной группе, и с уровнем квалификации, а сплошь и рядом зависели от местоположения предприятия и многих иных причин.

Отчасти эти различия были унаследованы от прошлого: они представляли собой как бы модификацию той «шкалы заработных плат», которая была присуща положению мануфактурных рабочих и определялась стоимостью их индивидуальных рабочих сил. Сказанное относится в первую очередь и главным образом к квалифицированному труду, в основном сохранявшему ремесленно-мануфактурный характер. Так, на металлургических заводах Фуршамбо (Франция) разница между высшей и низшей заработной платой достигала десятикратной величины¹. Однако размеры заработной платы и амплитуда ее колебаний в значительной степени обусловливались изменениями в масштабах и характере спроса на рабочую силу, вызванными неравномерностью распространения машинного производства. В незатронутых механизацией отраслях, где производство велось еще вручную, спрос на высококвалифицированную рабочую силу возрастал (тогда как в механизированных отраслях он уменьшался). Увеличение спроса на высококвалифицированных специалистов наблюдалось также в сфере управления новой техникой и в производстве самих машин, которые на ранней стадии промышленной революции изготовлялись мастеровыми-ремесленниками вручную². В таких случаях наблюдалось повышение заработной платы соответствующих групп работников.

Таким образом, в среде пролетариев выделялись определенные категории рабочих, временно оказывавшиеся в относительно более благоприятном материальном положении по сравнению с прочими. Эти рабочие выступали в качестве своего рода привилегированной верхушки складывавшегося промышленного пролетариата. В Англии, например, в конце XVIII в. сравнительно высоко оплачивался труд шахтеров, спрос на которых сильно поднялся в связи с применением машин. В последние 10—12 лет XVIII в. и в первые годы XIX в. в более или менее благополучном положении находились отдельные категории ручных ткачей, поскольку, по словам современника, машинное прядение доставляло пряжу дешево и в изобилии. Их заработная плата выросла впятеро³. Выше среднего платили квалифи-

¹ G. H. Hardach. Der soziale Status des Arbeiters in der Frühindustrialisierung. Eine Untersuchung über die Arbeitnehmer in der französischen eisenschaffenden Industrie zwischen 1800 und 1870. Berlin, 1969, S. 102—103.

³ W. Radcliff. Origin of the New System of Manufacture Commonly Called Power Loom Weaving. Stockport, 1829, p. 86.

174 цированным рабочим-машиностроителям (например, сборщикам паровых машин в Сохо) и т. д. «Быстрое распространение пара и машин, — писал Энгельс, имея в виду положение некоторых групп английских рабочих в начале XIX в., — не поспевало за еще более быстрым ростом спроса на изготовляемую с их помощью продукцию. Заработная плата в этих отраслях производства, за исключением заработной платы детей, проданных фабриканту из работного дома, как правило, была высокая... плата, которую обычно получал красильщик, механик, стригальщик бархата, прядильщик, пользовавшийся ручной мюльмашиной, кажется теперь баснословной» ¹.

Рабочая верхушка образуется и среди пролетариев ряда других стран. Повсюду к ней принадлежали главным образом те мастеровые, на чей труд предъявлялся повышенный спрос и которые еще либо не вошли в состав фабричной массы, либо занимали в ней более привилегированное (в отношении заработной платы) положение, являлись «фабричными ремесленниками» ². Пролетарская элита была тогда весьма тонким и неустойчивым в социальном отношении слоем: многие работники, попадавшие в него, вскоре лишались своего «благополучного» положения и оказывались среди самых бедствующих групп пролетариев ³. Об этом выразительно свидетельствует трагическая участь английских ручных ткачей ⁴. Ситуация, временно поставившая их в благоприятные условия, была скоротечной: она сохранялась лишь до тех пор, пока «800 000 ткачей, вызванных в Англии к жизни машинами, — дженни, ватер-машиной и мюль-машиной, — не были убиты паровым ткацким станком» ⁵.

Наличие слоя сравнительно высокооплачиваемых рабочих в период развертывания промышленной революции ни в коей мере не ослабляет и тем более не отменяет отмеченного ранее факта; движение заработной платы основной массы пролетариев происходило в сторону снижения. Это была ведущая, определяющая тенденция в динамике оплаты труда.

Промышленная революция, далее, привела к резкому возрастанию количества труда, который должен был выполнять рабочий, умножая богатства капиталиста. Это увеличение достига-

¹ К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 19, стр. 263—264.

⁵ К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 23, стр. 454.

175 лось прежде всего у д л и н е н и е м р а б о ч е г о д н я, путь к этому открыло применение машины, которая, по словам Маркса, «опрокидывает все моральные и естественные пределы рабочего дня»¹. В большинстве отраслей он продолжался от зари до наступления темноты с короткими перерывами для приема пищи, т. е. 13—14 часов, но обычным явлением был и 15—16-часовой рабочий день. Иногда, в частности в производствах непрерывного действия (доменная плавка), он достигал 18—19 часов.

«Трудовое наполнение» рабочего дня на фабрике было гораздо изнурительнее, чем в ремесленно-мануфактурном производстве былых времен, когда, во-первых, существовало множество нерабочих дней (религиозные праздники составляли более ¹/₃ года!), а во-вторых, значительное число работников могло более вольно распоряжаться своим временем. С переходом к фабрике ситуация коренным образом изменилась. «В мануфактуре и ремесле,— писал К. Маркс,— рабочий заставляет орудие служить себе, на фабрике он служит машине»². Рабочий подчиняется теперь — и чем дальше, тем сильнее — принудительному ритму «рационально» организованного крупного механизированного производства³. Непременным атрибутом фабрики сделались часы, устанавливавшиеся на видном месте, и колокол, дававший сигнал начала и окончания работы, как и кратковременных остановок. Чтобы увеличивать продолжительность рабочего времени, предприниматели нередко переводили стрелки часов. С той же целью использовались некоторые технические новинки; так, вскоре после изобретения У. Мэрдоком в 1792 г. газовой горелки, фабриканты, последовав примеру англичан Болтона и Уатта, удлинили рабочий день зимой; кроме того, при наличии газового освещения фабрики могли работать и в ночное время — практика, ранее вообще неведомая. Отныне ночной труд уже не являлся чем-то экстраординарным. Постепенно распространялась работа и по воскресным дням. При этом рабочий день был одинаков для мужчин, женщин и детей. Отпуска вовсе отсутствовали.

Продолжительность и подконтрольность рабочего времени, монотонная ритмичность труда, казарменная дисциплина, насаждавшаяся предпринимателями, их управляющими и надсмотрщиками, превращали фабрику в настоящую каторгу для рабочих. Внедрение машин повлияло на продолжительность рабочего дня и в домашней промышленности, где эксплуатация вследствие разобщенности рабочих приобрела еще более бесстыдный характер, чем в мануфактуре и на фабрике.

Удлинение рабочего дня шло рука об руку с возрастанием и н т е н с и в н о с т и труда. Усовершенствование машин, ускорение

¹ К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 23, стр. 419.

³ См. подробнее: S. Pollard. Factory Discipline in the Industrial Revolution.— «The Economic History Review», vol. XVI, № 2, December 1963, p. 254—271.

176 их хода, обслуживание все большего числа станков — таковы были способы «увеличения количества труда, требуемого в каждый данный промежуток времени»¹. Этот процесс значительно обгонял рост производительности машин. Выразительны данные, свидетельствующие об усилении эксплуатации в английском хлопчатобумажном производстве: в 1823 г. молодой ткач (в возрасте 15—20 лет), работая на механическом ткацком станке с паровым двигателем и обслуживая два таких станка, изготовлял за неделю 7 кусков материи шириной в 24 ярда, а в 1826 г.— 12—15 кусков; тот же ткач в 1833 г. обслуживал 4 станка, имея помощницей 12-летнюю девочку, изготовлял 18—20 кусков ткани². По мнению ряда исследователей, за время с 1819—1821 по 1829—1831 гг. средняя производительность труда на каждый ткацкий станок выросла почти втрое, а производительность труда каждого прядильщика — немногим менее чем вдвое³. Последствия интенсификации труда ощущались в тем большей степени, что условия работы на предприятиях были невообразимо тяжкими: забитые людьми рабочие помещения; воздух, насыщенный нездоровыми испарениями (особенно в ситцепечатном производстве, в красильнях и т. п.) и частицами хлопковой или металлической пыли; отсутствие вентиляции; духота летом, холод зимой; несмолкаемый шум машин; грязная одежда, пропитанная машинным маслом (спецодежду рабочим не выдавали),— такова обычная обстановка на предприятии, подрывающая и разрушающая здоровье рабочего. О рабочих металлургических заводов Южной Франции современник писал в 30-х гг.: «Ломовые лошади, которые, впрочем, и работают по шесть часов в день, пользуются лучшим обхождением, чем эти люди, подвергающиеся в течение 12 часов значительному утомлению, к чему надо добавить влияние температуры, которая — по крайней мере на месте работы плавильщика — часто достигает 40 и 45 градусов»⁴.

Никакой охраны труда не существовало, и несчастные случаи на производстве представляли обыденное явление. Чаще всего это были травмы рук: рука рабочего или работницы, оглушенных шумом станков и утомленных многочасовой монотонной работой, попадала в колесо передаточного механизма. В шахтах из-за отсутствия надлежащих креплений нередко случались обвалы, а также пожары, причинявшиеся скоплениями рудничного газа, против которых не принимались своевременные меры; металлурги зачастую получали ожоги, теряли зрение и т. д. Парламентское обследование 1833 г. выявило, например, в Дербишире (Англия) массу калек, пострадавших

¹ См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 4, стр. 431.

⁴ Цит. по: Ф. В. Потемкин. Промышленная революция во Франции, т. I. М., 1971, стр. 374.

177 на фабриках (главным образом потерявших руку). В 1801—1836 гг. в одном из английских угольных бассейнов погибло в результате катастроф в забоях не менее 185 человек (из 15 тыс.); в бассейне Луары до 1816 г. ежегодно погибало около 100 шахтеров и т. д.

Широкое использование женского и детского труда, прогрессировавшее по мере развития механизированной промышленности, открыло перед капиталистами еще большие возможности для усиления эксплуатации. «По отношению к рабочему классу, — писали Маркс и Энгельс, — различия пола и возраста утрачивают всякое общественное значение. Существуют лишь рабочие инструменты, требующие различных издержек в зависимости от возраста и пола» ¹ — этим принципом определялось отношение капитала к труду женщин и детей. Работницам платили намного меньше, чем рабочим (под предлогом меньшей продуктивности их труда), хотя они подчас выполняли такую же работу. Женский труд систематически применялся не только в текстильных, но и во многих других отраслях. Точно так же всюду в более или менее значительных масштабах использовался труд детей, оплата которого была еще более низкой. Условия труда женщин, подростков и детей были крайне тяжелыми. Известны случаи, когда в Англии работницы, выносившие из шахт корзины с углем, продолжали трудиться даже во время беременности и вновь приступали к работе спустя несколько дней после родов. Многочисленные факты безжалостной эксплуатации детского труда были вскрыты парламентской комиссией в начале 30-х гг., причем, как отмечал в ее отчете современник, «не рассказана и половина правды» ². Дети 5—7 лет, зачастую попадавшие на предприятия из сиротских домов, работали по 14—15, а то и 20 часов кряду. Обращение с ними было самым жестоким. Нередко надсмотрщики требовали, чтобы машины смазывались на ходу, тем самым детей подвергали опасности быть искалеченными машиной, и случаи такого рода происходили сплошь и рядом. За снижение темпов работы избивали плетьми. Особенно усердствовали надсмотрщики к концу рабочего дня, когда дети засыпали от усталости, и ночью, чтобы поддерживать их в бодрствующем состоянии ³. При попытке бежать им надевали на ноги деревянные колодки. О детях, работавших на текстильных фабриках, говорили, что они находятся в худшем положении, чем рабы в Вест-Индии.

Законы о регламентации детского труда, начавшие издаваться в первые десятилетия XIX в. (акты 1802, 1819 г. — в Англии, 1839 г. — в Пруссии, 1841 г. — во Франции, 1845 г. — в России), мало что меняли в положении детей. Они, как правило, не проводились в жизнь да и по содержанию были весьма куцыми (ограничение рабочего дня

¹ К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 4, стр. 431.

³ Ср. Н. А. Ерофеев. Промышленная революция в Англии. М., 1963, стр. 159.

178 детей и подростков 10—12 часами, запрещение ночного труда и т. д.)¹.

В свете обильных материалов, собранных добросовестными исследователями и изобличающих ужасы, на которые фабричная система обрекала женщин и детей, нельзя расценить иначе как ханжеские попытки апологетов капитализма (И. Пинчбек, Р. М. Хартуэлл и др.) оправдать бесчеловечную эксплуатацию этой категории тружеников «капитанами» ранней капиталистической индустрии² и тем самым изъять из истории раннего капитализма одну из ее самых позорных страниц³. Бессовестная эксплуатация детского труда капиталом остается на нем как «неизгладимое клеймо»⁴; даже буржуазным историкам приходится квалифицировать ее в самых резких выражениях: «наиболее постыдный скандал», который подлежит зачислению «в пассив промышленного капитализма»⁵. Со своей стороны ученые-марксисты с полным основанием усматривают в фактах этого рода одно из прямых подтверждений изначально присущей капитализму эксплуататорской природы.

Пагубное влияние на положение рабочих в целом оказывало существование постоянной и циклической, частичной и полной безработицы. В период промышленной революции безработица стала для пролетариата настоящим бедствием. Если рабочий мануфактурного периода еще располагал кое-какой собственностью и мог, лишившись работы, некоторое время продержаться, имея участок земли, огород, домашнюю птицу и т. д., то фабричный рабочий, а в значительной степени и рабочий домашней промышленности не имели никакой собственности, подчас даже и личного имущества; им не из чего было делать сбережения: заработок был слишком скуден. Жизнь рабочего полностью зависела от регулярности заработка, рабочий всецело подчинялся «тирании часов»⁶.

¹ См. подробнее: M. W. Thomas. The Early Factory Legislation. A Study in Legislative and Administrative Evolution. London, 1948, p. 9—11, 25—27, 61—74; G. K. Anton. Geschichte der preußischen Fabrikgesetzgebung bis zu ihrer Aufnahme durch Reichsgewerbeordnung. Berlin, 1953, S. 83; E. Dolléans, G. Dehove. Histoire du travail en France, t. 1. Des origines à 1919. Paris, 1953, p. 159; Н. С. Киняпина. Политика русского самодержавия в области промышленности (20—50-е годы XIX в.). М., 1968, стр. 410.

⁶ E. J. Hobsbawn. Industry and Empire. An Economic History of Britain since 1750. London, 1968, p. 66—67.

179 Неуверенность в завтрашнем дне, необеспеченность существования, постоянный страх потерять работу, а с нею всякие средства к жизни — характерные черты положения пролетариата уже в период его возникновения. Наибольшие размеры безработица получала в годы экономических кризисов и депрессий, когда десятки и сотни тысяч людей лишались куска хлеба, а многие другие теряли заработок частично, причем потери достигали иногда его половины, поскольку фабрики работали неполную неделю или неполный рабочий день¹. Однако и в периоды благоприятной экономической конъюнктуры занятость и заработки отличались непостоянством: почти все отрасли промышленности, а также сельское хозяйство были подвержены сезонным колебаниям занятости, которые для некоторых профессий имели даже большее значение, чем циклические; на французских железоделательных предприятиях, к примеру, производство ежегодно приостанавливалось в среднем на два месяца! Кроме того, имелось множество рабочих «случайного труда», выполнявших тяжелые, неквалифицированные работы (докеры, землекопы, чернорабочие и пр.). Степень занятости таких рабочих всегда была крайне неустойчивой, а заработок — колеблющимся. Безработица существенным образом способствовала общему усилению эксплуатации рабочего класса.

Невероятно тяжелыми были в те времена и условия повседневной жизни и быта огромного большинства рабочих. Многим приходилось добираться на фабрику из окрестных деревень: даже скверное городское жилье было не по средствам бедняку. Часть рабочих вынуждена была всю неделю жить в фабричных общежитиях — плохо отапливавшихся помещениях с узкими окнами и жалким оборудованием. Крайняя бедность заставляла рабочие семьи селиться в сырых подвалах, на чердаках, лишенных отопления, жить в грязных трущобах, непригодных для жилья. Промышленные города Англии, такие, как Манчестер, уже в конце XVIII в. превратились в страшные центры рабочей нищеты, полуразвалившихся зловонных трущоб, до отказа набитых жильцами, в очаги повальных эпидемий и чудовищной смертности, которые спустя несколько десятков лет с потрясающей силой изобразил молодой Энгельс в книге «Положение рабочего класса в Англии». Нисколько не лучшими были рабочие жилища и в других странах. Теснота и скученность, отрепья вместо одежды, мешки со стружками или соломой, заменявшие постель, подчас полное отсутствие мебели, грязь рабочих кварталов — так выглядел быт городских пролетариев в раннюю пору промышленной революции. Столь же неприглядным был и быт батраков: их жилища современ-

¹ Конкретные данные, например, о безработице в Англии в 1811 и 1826 гг.: F. Crouzet. L'économie britannique et le blocus continental 1806—1807, t. II. Paris, 1958, p. 774—775; E. J. Hobsbawm. The British Standard of Living 1790—1850.— E. J. Hobsbawm. Labouring Men. Studies in the History of Labour. New York, 1967, p. 86—87.

180 ники сплошь и рядом сравнивают с хлевами. «Никогда еще в моей жизни я не видел подобной нищеты» ¹, — писал английский радикальный публицист У. Коббет о жизни батраков одного из графств страны.

Изнурительный физический труд в описанных выше условиях, нищета, постоянное недоедание, антисанитарное состояние жилищ — все это, вместе взятое, губительно воздействовало на здоровье рабочих. «Рабочий мир — мир больных» ², — замечает французский историк Ж.-П. Риу.

С распространением фабричной системы сокращалась продолжительность жизни рабочих. Металлисты Шеффилда, работавшие на сухих точилах, умирали обычно в возрасте 28—32 лет, шахтеры — в 34 года, манчестерские землекопы доживали лишь до 40 лет, средняя продолжительность жизни мюлузского ткача равнялась 22 годам и т. д. Медицинские трактаты и отчеты рисуют мрачную картину распространенности профессиональных и общих заболеваний среди рабочих (туберкулез, астма, болезни глаз, детский рахит, скалиоз); они рассказывают об эпидемиях (холеры и т. д.), охватывавших огромные районы и косивших тысячи людей, чей организм, подорванный лишениями, не мог противостоять инфекциям. Особенно велика была смертность среди пролетарского населения английских городов.

К сказанному необходимо добавить, что в пору своего возникновения рабочий класс был совершенно бесправен в социальном и политическом отношениях. Трудовое законодательство, которое в какой-либо степени могло сдержать алчность предпринимателей и оградить рабочих от хозяйского произвола, полностью отсутствовало. Напротив, сплошь и рядом издавались законы, направленные против рабочих и юридически закреплявшие всесилие капитала. В соответствии с этими законами рабочим запрещалось осуществлять совместные действия и создавать организации ради защиты своих непосредственных интересов (закон Ле Шапелье во Франции — 1791 г.; парламентские акты 1799—1800 гг. о запрещении рабочих коалиций в Англии; наполеоновский Уголовный кодекс (1810) г., грозивший забастовщикам тюремным заключением от трех месяцев до одного года, а руководителям или зачинщикам стачки — от двух до пяти лет ³; изданный в 1845 г. в крепостной России закон, по которому «в случае неповиновения фабричных и заводских людей владельцу или управляющему завода, оказанного целой артелью или толпою, виновные подвергаются наказаниям, определенным за восстание против властей, правительством установленных», а именно: аресту от

¹ Цит. по: Н. А. Ерофеев. Народная эмиграция..., стр. 122.

³ G. Lefranc. Grèves d'hier et d'aujord'hui. Histoire du travail et de la vie économique. Paris, 1970, p. 26.

181 трех недель до трех месяцев — для «зачинщиков» стачки, от семи дней до трех недель — для прочих ¹).

Зачастую буржуазное законодательство ставило рабочего в униженное и неполноправное положение по отношению к хозяину. По английскому закону о «слуге и господине», восходившему к XIV в. и многократно модифицировавшемуся в XVIII — начале XIX в., рабочий, оставивший работу у хозяина, подлежал тюремному заключению, тогда как хозяин, уволивший рабочего до истечения срока найма, уплачивал лишь штраф. Статья 1781 наполеоновского Гражданского кодекса (1804 г.) устанавливала преимущественные права хозяина по отношению к рабочему в вопросах выдачи заработной платы: «Хозяину верят на слово в отношении его утверждений о размере жалованья, об оплате вознаграждения за истекший год и о платежах, произведенных в счет вознаграждения за текущий год» ². Эта статья кодекса, как верно отметил французский историк-коммунист Ж. Брюа, жертвовала в угоду буржуазии не только социальным равенством, но и равенством гражданским ³, столь рьяно прокламировавшимся в годы революции конца XVIII в.

В XVIII — первые десятилетия XIX в. во многих странах получает распространение практика выдачи рабочим особых трудовых удостоверений, с помощью которых предприниматели стремились привязать рабочих к фабрике, удержать их в повиновении. Нередко трудовое удостоверение служило и средством установления контроля полиции над рабочими.

В обстановке социального бесправия на фабриках и заводах царил грубый произвол предпринимателей и их управляющих, зачастую усугублявшийся строжайшим полицейским надзором, системой черных списков (например, в США) ⁴ и т. д.

Социальное бесправие как характерная черта положения формирующегося рабочего класса с наибольшей отчетливостью проявлялось в тех странах, где промышленный переворот осуществлялся в условиях господства крепостнических порядков и вольнонаемные рабочие (не говоря уже о рабочих принудительного труда) еще не являлись юридически свободными продавцами своей рабочей силы. Вольнонаемные рабочие в России, например, были в огромном большинстве крестьянами, отпущенными на фабричные и заводские работы под условием уплаты оброка помещику (или казне). Они подвергались двойной эксплуатации: к тяготам капиталистического гнета присоединялись тяготы гнета помещичьего. И хотя эти рабочие не

¹ Цит. по: Н. С. Киняпина. Указ. соч., с. 409.

⁴ См. Ф. Фонер. История рабочего движения в США от колониальных времен до 80-х гг. XIX в. М., 1949, стр. 121.

182 подлежали юрисдикции предпринимателей (в отличие от крепостных работников вотчинных фабрик), однако в социальном отношении они были совершенно бесправны. Несвоевременная уплата оброка влекла за собой присвоение помещиком заработной платы оброчника, а подчас и отзыв его в деревню, притом с переводом на барщину. Вольнонаемных, как и прочих крепостных, подвергали телесным наказаниям — сечение розгами производилось в полиции (так, в 1848 г. в Москве полицией было наказано 1686 рабочих, присланных хозяевами предприятий¹). К тому же отходники находились под неусыпным, постоянным надзором помещичьих старост, предпринимательской администрации, полицейских чиновников. Ущемление непосредственных материальных интересов вольнонаемных рабочих дополнялось изощренным и унизительным попранием их человеческого достоинства.

В России в 30—40-х гг. XIX в. зарождается фабричное законодательство. По закону 1835 г. (это был первый фабричный закон, регулировавший труд наемных работников), фабриканту вменялось в обязанность оформлять условия найма в письменном виде. При этом, однако, владелец предприятия имел право в любое время уволить рабочего «за дурное поведение», предупредив его о своем намерении за две недели, рабочий же не мог без согласия хозяина оставить работу ранее окончания срока трудового договора. И хотя в данном пункте закон 1835 г. внешне походил в какой-то мере на аналогичные установления раннего фабричного законодательства в Западной Европе, в целом он принципиально отличался от них, ибо был проникнут крепостническим духом: предусматривалось автоматическое расторжение трудового договора по истечении срока «отпускной» для оброчных; продление договора с рабочим допускалось только с разрешения помещика, которому принадлежал крепостной, и т. п.²

Охарактеризованная выше ситуация мало изменилась и после реформы 1861 г., сохранившей множество феодальных пережитков. Сложная система наделения землей и платежей за наделы (в виде оброка и выкупа) прочно привязывала вчерашних крепостных рабочих, ставших свободными лишь юридически, к своим бывшим владельцам. Да и в формально-юридическом плане рабочие не стали полноправными: круговая порука и особый паспортный режим для «освобожденных» существенно ограничивали права рабочих из крестьян, препятствуя им в передвижении по стране, и т. д.

Не удивительно, что после отмены крепостного права рабочие все еще страдали не только и даже не столько от развития капитализма, сколько прежде всего от его недостаточной зрелости: остатки крепостничества крайне отрицательно сказывались на жизни рабочего люда. Удерживалась, например, возникшая еще при крепостном строе практика временного найма рабочих (с осени до весны и с

¹ См. В. К. Яцунский, М. К. Рожкова. Указ. соч., стр. 240.

² См. подробнее: Н. С. Киняпина. Указ. соч., стр. 399—400.

183 весны до осени), позволявшая предпринимателям снижать оплату труда рабочих в осенне-зимний период. Как и прежде, практиковался наем рабочих в деревне через вербовщиков. Они выбирали для этого наиболее голодный в деревне сезон — весеннее время, когда, по циничному признанию одного из них, «мужик тощ, как моль: наголодался за зиму. Тут он сам тебе в руки лезет, только бери, ради Христа: ни за что пойдет работать» ¹. Таким образом система вербовки доставляла капиталистическим предприятиям дешевую рабочую силу — деревенскую бедноту.

Многие черты положения фабричных людей на предприятии свидетельствуют об их неполноправии: рабочего фактически связывал с предпринимателем устный договор найма; хозяин не только волен был прогнать работника, когда ему заблагорассудится, но и мог по своему произволу изменить заработную плату рабочего и т. д. ² Некоторые новые акты фабричного законодательства, изданные в 60-е гг. XIX в., практически не имели серьезного значения. Меры, устанавливавшиеся ими, являлись крайне ограниченными, и за их выполнением не был введен сколько-нибудь эффективный контроль. К тому же законодательство ограждало главным образом и прежде всего интересы предпринимателей, но не рабочих (установление взысканий с рабочего за вверенное ему имущество, за самовольную отлучку, «нерадение» и т. д.). Да и те немногие мероприятия, которые предписывались, казалось бы, в пользу рабочих, если и осуществлялись, то в значительной степени за их собственный счет. Так, в соответствии с «Положением о горнозаводском населении» (март 1861 г.) на казенных заводах создавались горнозаводские товарищества с целью «попечения о рабочих в болезни, старости и при домашних несчастьях» ³. При этом средства товариществ составлялись путем вычетов двух-трех процентов из заработной платы и отчислений от штрафов, взимавшихся с рабочих (часть суммы вносило также заводоуправление) ⁴.

Специфические условия, в которых жили и трудились российские пролетарии как до, так и после реформы 1861 г., когда полукрепостнические порядки еще преграждали дорогу капитализму и давили всей тяжестью на рабочих, порождали не только их «социальную», но и физическую нищету ⁵.

Сочетание (в той или иной «пропорции») капиталистической эксплуатации с элементами феодальной и полуфеодальной эксплуатации, делавшее условия жизни и труда определенных категорий и групп формировавшегося рабочего класса чрезвычайно тягостными, — отличительная особенность его положения во всех странах Восточ-

¹ Цит. по: «История рабочего класса России 1861—1900 гг.». М., 1972, стр. 62.

⁵ См. В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 4, стр. 208, 218.

184 ной Европы, а также в тех западноевропейских регионах, где развитие капитализма в сельском хозяйстве шло по пути, близкому к восточноевропейскому типу (например, в Южной и Средней Швеции).

Особо мучительные тяготы легли на плечи рабочих колониальных, полуколониальных и экономически зависимых стран Азии и Латинской Америки. Обычные для поднимавшегося капитализма способы угнетения здесь самым уродливым образом соединялись с различными формами эксплуатации, господствовавшими в свое время в докапиталистических классовых обществах. Подобный симбиоз означал для первых контингентов рабочих исключительно тяжкое материальное положение и крайне урезанный юридический статус. Вольнонаемный труд нередко соседствовал в этих странах с принудительным (в его различных вариантах — вплоть до рабства), и, более того, он был пронизан на практике элементами внеэкономического принуждения. В Китае, например, применялась централизованная система принудительного набора на казенные предприятия, включавшая подчас даже клеймение рабочих, направляемых на военные заводы или шахты. Настоящим бичом для китайских рабочих была широко распространенная, генетически восходившая к средневековью, традиционная контрактовая система найма и эксплуатации рабочих через подрядчиков. Рабочие, законтрактованные для предприятий, создаваемых иностранными капиталистами, оказывались в прямой зависимости от подрядчиков. Последние непосредственно рассчитывались с нанятыми ими людьми, присваивая себе значительную часть их заработной платы. Подрядчики выступали и в качестве ростовщиков, ссужавших под высокий процент деньги «своим» рабочим, которым сами же намеренно задерживали выплату заработной платы и тем самым заставляли обращаться к ним за ссудой. На фабриках и заводах, подобно тому как это имело место в ремесле, практиковалась средневековая кабальная система ученичества: дети и подростки, попадавшие через тех же подрядчиков на крупное предприятие, в течение нескольких лет не получали заработной платы и работали за еду и жилье.

Произвол подрядчиков не знал границ: плеть и нагайка, колодки и кандалы являлись обыденными орудиями «обращения» с рабочими. Особенно жестоким оно было на иностранных предприятиях. Хозяева-иностранцы, опираясь на консульскую юрисдикцию и пользуясь правом экстерриториальности, освобождали себя от всякой ответственности за здоровье и жизнь рабочих. «Желтых» вообще не считали за людей. Избиения, нередко ведшие к увечьям, были повседневной практикой. Никакого, даже самого элементарного трудового законодательства, подобного тому, которое постепенно все же вводилось в Европе, в Китае не было. Жестокости и бдительный надзор надсмотрщиков за работающими служили «нормальными» средствами, при помощи которых обеспечивалось максимальное повышение интенсивности труда.

185 Как иностранным, так и китайским предприятиям присуще было хищническое отношение к рабочей силе. Возможности для ее нещадной эксплуатации создавались наличием массы безработного люда, полным отсутствием фабричного законодательства, существованием драконовских законов против рабочих¹.

В значительной мере в аналогичных условиях работали и жили наемные, прежде всего законтрактованные, труженики в Индии и в странах Латинской Америки. В последних, в частности, даже после отмены рабства в реальном положении многих категорий рабочих фактически не произошло никаких существенных перемен. Рабочие крупных предприятий зачастую жили в казарменной обстановке, не имея права покидать территорию предприятия. В ряде случаев на горных разработках и других предприятиях существовала своя полиция, применялась своя система судопроизводства, предоставлявшая полный простор для бесчинств и надругательств над рабочими.

Из всего сказанного видно, что в способах эксплуатации, ее уровне, материальном и социально-правовом статусе пролетариев разных стран и континентов имелись определенные, иногда существенные различия и особенности. Тем не менее повсюду в пору возникновения рабочий класс был страдающим классом. Однако его положение и роль в обществе характеризовались также другой, в исторической перспективе гораздо более значимой чертой — борьбой против буржуазии.

ЭКОНОМИЧЕСКАЯ БОРЬБА​

Тяжелое материальное и приниженное социальное положение пролетариата послужило объективной причиной, толкнувшей молодой рабочий класс на путь сопротивления эксплуататорам-капиталистам, основой возникновения рабочего движения. Содержание и цели, так же как и способы да и самые возможности его борьбы против буржуазии, были разнообразны, изменяясь в процессе становления и развития самого рабочего класса, по мере пробуждения и созревания его классового самосознания; во многом они зависели от состава участников борьбы, не одинакового на разных ее стадиях. Однако, каков бы ни был характер сопротивления зарождавшегося рабочего класса капиталистическому гнету, сколь бы ни были различны методы давления на классовых противников, применявшиеся отдельными группами и отрядами пролетариев и полупролетариев, борьба эта так или иначе выражала крепнувшую ненависть эксплуа-

¹ См. подробнее: Т. Н. Акатова. Особенности формирования рабочего класса в Китае. — «Движение «4 мая» 1919 года в Китае». Сб. статей. М., 1971, стр. 110—115.

186 тируемых к буржуазии, а различные средства, использовавшиеся ими при этом, представляли собой формы пролетарского возмущения. Рабочие по необходимости должны были черпать «сознание и чувство своего человеческого достоинства только в самой пламенной ненависти, в неугасимом внутреннем возмущении против власть имущей буржуазии» ¹.

Первые шаги социальной активности зарождавшегося рабочего класса были сделаны им на пути э к о н о м и ч е с к о й б о р ь б ы против буржуазии. Независимо от того, какие размеры и формы принимал его отпор капиталистической эксплуатации, всегда и повсюду он первоначально имел преимущественно, если не исключительно, экономический характер. Экономическая борьба была закономерно необходимым этапом развития рабочего движения, связанным со становлением пролетариата как самостоятельного общественного класса, с зарождением его классового самосознания, с возрастанием уверенности в своих силах. Посредством экономической борьбы рабочие стремились, по выражению Энгельса, «выйти из положения, превращающего их в животных», добиться «лучшего, более соответствующего человеческому достоинству положения» ². Если бы рабочие не вели экономическую борьбу, «они выродились бы в сплошную массу опустившихся бедняков, которым уже нет спасения» ³. Ведь «даже при рабстве и при крепостном праве, — указывал Ленин, — никогда не было такого страшного угнетения рабочего народа, до какого доходят капиталисты, если рабочие не могут оказывать им сопротивления...» ⁴.

Социально-психологическим фактором, который заставлял рабочих вступать в групповую экономическую борьбу против буржуазии, служил классовый и н с т и н к т, присущий пролетариату со времени его возникновения. Промышленным рабочим не приходилось «изобретать» заново, на пустом месте методы этой борьбы. Они вырабатывались исподволь и в значительной мере являлись исторически унаследованными от предшествующего периода. Такая преемственность была вполне естественной: она определялась самим социальным составом этого общественного класса, вобравшего в себя обширные слои мануфактурных и ремесленных рабочих, которые в той или иной степени прибегали к подобным средствам сопротивления еще в условиях мануфактурного капитализма. Поэтому рабочее движение на первых порах включало и всевозможные, причудливо переплетавшиеся т р а д и ц и о н н ы е виды социального протеста, исходившего от указанных категорий рабочих «допромышленной» эпохи, и вместе с тем методы, присущие главным образом фабрично-заводскому пролетариату; перенимая иные способы борьбы у

¹ К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 2, стр. 347—348.

⁴ В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 4, стр. 290.

187 своих предшественников, т. е. у исторически сложившихся раньше групп пролетариев, он развивал их дальше и в то же время обогащал собственной практикой, вырабатывал свои приемы, свою тактику борьбы.

В рассматриваемый период конфликты, вытекавшие из нового общественного порядка, еще только зарождались. Сам пролетариат едва начинал выделяться из общей массы мелкобуржуазного «народа» в качестве зародыша нового класса и был не способен к самостоятельному политическому действию. Сильно разобщенный даже в своей собственной среде (фабричные рабочие составляли пока меньшинство), он был к тому же тесно связан с разношерстным городским и деревенским плебсом, с неимущими в широком смысле слова. Эти пестрые по составу плебейские низы города, с одной стороны, сельскохозяйственные рабочие и пришедшие в город крестьяне — с другой, в свою очередь являлись теми общественными группами, участие которых в раннепролетарском движении придавало характерную бунтарскую окраску выступлениям рабочих. Однако стихийность и бунтарство сочетались в них с зачаточными элементами организованности, которая, чем дальше, тем больше укоренялась в рабочей массе.

Одним из наиболее ярких проявлений бунтарского характера первых происходивших в виде отдельных вспышек рабочих выступлений, их слитности с общеплебейскими движениями были волнения, вызывавшиеся дороговизной и резким отставанием заработной платы от роста цен. Бурные всплески стихийного негодования принимали обычно в таких случаях старинную форму голодных бунтов, в которых, как и в прежние времена, наряду с рабочими участвовали плебейские «низы». Во время этих бунтов толпы голодного люда захватывали зерновые склады, возы и баржи с мукой, громили картофельные лавки на рынках, разрушали и поджигали мельницы. В Англии, например, в продовольственных мятежах, происходивших в 90-х гг. XVIII в., участвовали самые разнообразные категории и слои пролетариев: горняки, рабочие хлопчатобумажных фабрик и ручные ткачи Ланкашира, портовики Восточного побережья, рабочие домашней промышленности (трикотажники и др.), сельскохозяйственные рабочие, ремесленники и кустари метизных производств Шеффилда, квалифицированные рабочие-машиностроители Бирмингема и т. д. Нередко активную роль в движениях этого рода играли женщины — жены рабочих. Обращая свою ярость непосредственно против спекулянтов хлебом, торговцев картофелем, маслом и пр., рабочие вместе с тем направляли ее против хозяев крупных мануфактур и против фабрикантов. Они разрушали их дома, выражая таким образом возмущение нищетой и социальной несправедливостью, которые несла с собой победа капиталистического производства.

Аналогичные факты встречаются и в истории раннего рабочего движения других стран. Так, во Франции сильные продовольствен-

188 ные волнения в городах с участием широких плебейских и рабочих масс происходили не только в конце XVIII в., в особенности в период буржуазной революции, но и много позднее — в 30—40-х гг. XIX в. В 1838 г. в Ля Рошели грузчики и рабочие других профессий, поддержанные окрестной деревенской беднотой, разнесли в щепки телеги с зерном, принадлежавшим хлебным спекулянтам, пытались поджечь дом одного из них и разгромили дома других хлеботорговцев; рабочие требовали снижения хлебных цен. Волнения бедноты на почве дороговизны имели место в Сомюре и в департаменте Сарт; на помощь рабочим города Ле Мана, построившим баррикаду у моста, через который должны были следовать подводы с хлебом, также прибыли союзники из деревень. Затем продовольственные волнения, нередко сопровождавшиеся ожесточенными схватками с полицией и воинскими частями, перекинулись в центральные районы страны ¹.

Выступления подобного рода, где бы они ни возникали и сколь бы напряженными ни были, всегда отличались изолированностью и локальной ограниченностью. В то же время будучи по характеру своему в основном экономическими движениями, они нередко приобретали политический оттенок. Так, в Англии, где в конце XVIII — начале XIX в. развертывается широкое демократическое движение за избирательную реформу, голодные мятежи революционизировали массы, мобилизовывали их на борьбу против правящей олигархии, за демократические преобразования ². С большой силой политические ноты звучали в волнениях французских рабочих в период Июльской монархии. Они были порождены не только высокими ценами на хлеб, картофель и другие продукты, но и бедствиями, вызванными экономическим кризисом 1847 г. Часто волнения выходили далеко за первоначальные рамки и превращались в стачки (Мюлуз, июнь 1847 г.), окрашенные в рельефно выраженные политические тона; в Нанте, Лилле и других французских городах на сходках и демонстрациях голодавших рабочих и бедноты крики «Хлеба! Работы!» прерывались пением «Марсельезы» и восклицаниями: «Долой Луи-Филиппа! Да здравствует республика!» Эти волнения, так же как голодные бунты 1845—1847 гг. в Германии (в Берлине, Кельне, Майнце и других городах) ³, были предвестниками надвигавшейся революции.

Важное направление в истории ранних классовых битв пролетариата, в первую очередь английского, образует движение

¹ См. подробнее: Ф. В. Потемкин. Промышленный переворот во Франции, т. II. М., 1971, стр. 203—212.

³ L. Uhen. Gruppenbewusstsein und informelle Gruppenbildungen bei deutschen Arbeitern im Jahrhundert der Industrialisierung, Bd 1. Berlin, 1964, S. 157—158.

189 разрушителей машин¹. Оно получило распространение преимущественно в отраслях текстильной промышленности, где в наибольшей степени укреплялись мелкое ремесло и кустарничество, — в сукноделии, хлопчатобумажном и трикотажном производствах. В Англии это движение в пору своего наивысшего подъема (1811—1817 гг.) территориально было ограничено главным образом тремя районами: Уэст-Райдингом (стригали, или ворсильщики), Южным Ланкаширом (ручные хлопкоткачи) и Ноттингемширом, а отчасти также Лестерширом и Дербиширом (рамочные вязальщики). Эти категории квалифицированных работников домашнего производства и ремесла более всего пострадали от введения машин. Ремесленная продукция не могла конкурировать с изделиями механизированных предприятий. По мере расширения фабричной промышленности все большее число ремесленников и кустарей-надомников впадало в нужду. Снижение заработков, безработица, катастрофически возраставшая в годы неблагоприятной экономической конъюнктуры, связанной с сокращением внешних рынков вследствие континентальной блокады, увеличением лишь военных заказов и пр., означали мучительную нищету и для работников, и для их семей. Все это направляло стихийный социальный протест бедствовавших ремесленников, полупролетариев и пролетариев в русло борьбы против машин и фабрик.

Выступления ломателей машин, разрушавших и сжигавших фабричные здания, товарные склады, уничтожавших сырье и готовые изделия, получили в исторической литературе условное название луддитского движения — по имени легендарного «короля» (или «генерала») рабочих Неда Лудда, лестерского подмастерья, который, как гласило предание, первым сломал вязальный станок (имя Лудда впервые упоминается в источниках под 1790 г.). Движение луддитов началось еще в 60-х гг. XVIII в. и продолжалось в основном до 1830 г. Оно проходило неравномерно с разной интенсивностью и как бы спазматически, приходясь в основном на годы экономической депрессии и охватывая попеременно или параллельно различные отрасли и районы, в зависимости от воздействия промышленного переворота на положение той или иной категории трудящихся. Непосредственными причинами луддитских выступлений служили понижение уровня заработной платы, рост безработицы, дороговизна. Определенную роль играли периодические неудачи рабочих-ремесленников в их попытках добиться через парламент государственного нормирования заработной платы и регламентации ученичества в соответствии со старинным законодательством, практически уже потерявшим значение: предприниматели предпочитали набирать необученных рабочих, которые выступали конкурентами прошедших ремесленную вы-

¹ См. подробнее: E. P. Thompson. Op. cit., p. 521—602; M. J. Thomis. The Luddites. Machine-breaking in Regency England. Newton Abbot — Hamden, 1970.

190 учку квалифицированных рабочих. Запрещение рабочих союзов в конце XVIII в. в свою очередь побудило английских мастеровых встать на путь насильственного «прямого действия».

Наиболее значительные вспышки луддитского движения имели место в 1779 г. (разгром хлопкопрядильных фабрик в Ланкашире), в 1802 г. (выступления против ворсильных машин в Уилтшире), в 1811—1812 гг. (уничтожение вязальщиками чулок около 1000 вязальных станков в Ноттингемшире; выступления йоркширских стригалей, которые, вооружившись тяжелыми молотками, получившими по имени мастерового-машиностроителя Еноха Тэйлора название «большой Енох», разбивали ворсильные машины в отделочных помещениях сукнодельческих предприятий; разрушение ткацких фабрик в Ланкашире и Чешире); в 1816—1817 гг. (борьба главным образом сельскохозяйственных рабочих против молотилок); в 1826 г. (разрушение хлопкоткачами фабрик и ткацких станков в Ланкашире) и в 1830 г. (Уилтшир, Бакингемшир, Берклишир — движение ткачей, бумажников, машиностроителей, а также сельскохозяйственных рабочих в разных районах страны).

Многие из этих выступлений были чрезвычайно ожесточенными. Против луддитов, причинявших крупный ущерб фабрикантам, направлялись войска. О размахе усилий по подавлению луддитского движения достаточно выразительно свидетельствуют хотя бы два таких факта: численность войск, брошенных на усмирение рабочих в 1811—1812 гг. (более 12 тыс. солдат), превосходила численность армии Веллингтона, высадившегося в 1808 г. в Португалии. 8 февраля 1812 г. парламент принял билль, каравший за разрушение машин смертной казнью (против него протестовал в своей знаменитой речи в палате лордов Дж. Байрон). После 1830 г. луддитское движение, исчерпавшее свои возможности и сломленное репрессиями, прекратилось.

В разное время выступления, сходные с луддитскими, происходят с большей или меньшей силой и во многих других странах на соответствующей ступени промышленного развития, главным образом в текстильных отраслях.

Во Франции луддизм впервые дал о себе знать в 1817—1823 гг.¹ В 1819 г. возбуждение охватило рабочих Вьенна (департамент Изер): распространилась весть о том, что два предпринимателя (Жантэн и Одоар) собираются установить в своих мануфактурах стригальную машину. Мастера-стригальщики обратились к мэру города с петицией, в которой заявили, что эта машина гибельна, ибо «она позволяет выстричь, вылощить и вычистить щеткой 1000 локтей сукна за 12 часов, будучи управляема всего четырьмя рабочими. В результате ее применения большая часть рабочих лишится заработка». Несмотря

¹ См. подробно: F. E. Manuel. The Luddite Movement in France.— «The Journal of Modern History», vol. X, № 2, June 1938, p. 180—211.

191 на протесты, машина в разобранном виде была отправлена из Лиона под конвоем жандармов. Рабочие, охваченные тревогой, напали на конвой и пытались сломать машину. Против них были брошены войска. Нескольких рабочих арестовали, но гренобльский суд присяжных их оправдал¹. Волнения, связанные с попытками разрушения машин, происходили в 1819—1823 гг. также в Клермон л’Эро, Лодеве, Кастре, Каркассоне, позднее введение машин натолкнулось на протесты парижских печатников (1830—1840 гг.), гаврских паркетчиков (1830 г.) и особенно лодевских текстильщиков (1845 г.), поднявшихся на стачку в знак протеста против введения машин². Однако в целом луддизм во Франции не получил столь широкого распространения, как в Англии.

То же самое относится к Бельгии (акты разрушения машин текстильщиками имели место в Брюсселе, Льеже, Вервье, Эйпене в 1821—1830 гг.), к Германии (в Аахене, Дюссельдорфе — в 1830—1834 гг., в Зайфхеннерсдорфе — в 1842 г.³), к Королевству Польскому (выступления ткачей в Лодзи в 1834, 1838, 1861 гг.)⁴, к Швейцарии (сожжение фабрики в Устере в 1832 г.)⁵ и к США, где случаи разрушения машин вообще были весьма редки, поскольку прядильщиков и ткачей-надомников здесь было немного и постоянно ощущался недостаток рабочих рук.

Оценивая луддизм, некоторые позднейшие буржуазные и реформистские историки изображали выступления разрушителей машин актами слепого отчаяния изголодавшихся рабочих⁶, а самих луддитов — противниками технического прогресса⁷. На самом деле, представляя собой стихийный бунт против машин и фабрик, луддитское

¹ Ср. Ж. Брюа. Указ. соч., стр. 212.

⁷ Критику таких взглядов см. подробнее: E. J. Hobsbawm. The Machine Breaker.— E. J. Hobsbawm. Labouring Men. Studies in the History of Labour. New York, 1967, p. 13—15.

192 движение тем не менее преследовало и практические цели: оно было направлено против нищенской заработной платы и невыносимых условий труда вообще. Ремесленники и рабочие хотели своими действиями заставить предпринимателей и власти удовлетворить требования о повышении заработной платы, ее нормировании, об увеличении занятости, о принятии законодательных мер по прекращению бесконтрольного использования предпринимателями необученных рабочих и т. д. Иначе говоря, луддиты добивались путем прямого нажима на капиталистов и на государство, охранявшее интересы последних, уменьшения степени эксплуатации и улучшения жизненного уровня определенных категорий рабочих. Другого пути к достижению этих целей они еще не видели.

Характерно, что в проекте билля против ворсильных машин, принятом на митинге стригалей и ткачей Йоркшира в 1805 г. и скрепленном 39 тыс. подписей¹, о прялках «дженни» говорилось буквально следующее: «Мы понимаем их пользу, но не позволим кому-либо другому (! — Авт.) при их помощи нарушать наши интересы»². Таким образом, рабочие оказывали сопротивление не техническому прогрессу, как таковому, а фабричным машинам, поскольку они использовались капиталом против рабочих. Уничтожались машины, оснащавшие капиталистические фабрики, т. е. выбивавшие почву из-под ног ремесленников и кустарей. Машины, введение которых не разрушало домашнюю промышленность, не создавало угрозы ни для заработной платы, ни для занятости, не встречали среди рабочих негативного отношения. Ручные ткачи и прядильщики опасались машин как конкурента (поскольку машина превращала этих работников в «излишнее население»), а еще больше их страшила перспектива попасть на фабрику.

Истоки луддизма, так же как и голодных волнений, с которыми он, несомненно, имеет точки соприкосновения, восходят к массовым стихийным «бунтам» предшествующего, раннепролетарского периода рабочего движения. В разгар луддизма наблюдалось немало случаев, когда наряду с машинами подвергались порче и уничтожению другие, притом самые разнообразные, виды капиталистической собственности, в особенности если разрушение машин сливалось с продовольственными волнениями (как это было в Англии в 1811—1812 гг.). То был традиционный, продиктованный классовым инстинктом и освященный историей социальных схваток мануфактурной эпохи, способ решения трудовых конфликтов.

Вместе с тем луддизм знаменовал собой новую фазу развития активности социально гетерогенного и находившегося в стадии фор-

¹ См. J. L. Hammond and B. Hammond. The Skilled Labourer. 1760—1832. New York, 1970, p. 183—184; E. P. Thompson. Op. cit., p. 528.

² Цит. по: В. А. Васютинский. Разрушители машин. М.— Л., 1929, стр. 66.

193 мирования рабочего класса. Это было по своей сущности именно рабочее, точнее, собственно рабочее движение, хотя и классово незрелое, воспроизводившее методы борьбы ремесленно-мануфактурного пролетариата. Машины и фабрики в представлении ремесленников, фабричных рабочих из ремесленной среды и рабочих домашней промышленности воплощали силы угнетения, подлинно капиталистическую природу которых труженики еще не могли распознать. Не случайно ненавистью к «дьявольским фабрикам» проникались, как отмечал Э. Томпсон, не только прядильщики и ткачи, но и шахтеры, сапожники, портные, столяры, мясники, т. е. те труженики, для которых машина еще не представляла непосредственной опасности. Все эти категории работников выступали тем не менее на стороне прядильщиков и ткачей¹. Сжигая фабрики и ломая машины, рабочие тем самым выступали против ужасов капиталистической эксплуатации, принесенных промышленным переворотом, против реальных и потенциальных последствий внедрения фабричной системы. Они хотели «дать почувствовать фабрикантам свое возмущение», они пробовали «свои совместные силы, чтобы выйти из невыносимого положения, не зная еще, отчего именно их положение так безнадежно и к чему они должны стремиться»². Иными словами, нападения на фабрики были лишь превратной формой борьбы рабочих против капиталистов. Потребовались, по словам Маркса, «известное время и опыт для того, чтобы рабочий научился отличать машину от ее капиталистического применения и вместе с тем переносить свои атаки с материальных средств производства на общественную форму их эксплуатации»³.

Луддитское движение, хотя ему был присущ сильный стихийный элемент, в то же время содержало в себе зачатки организованности: в Англии существовали тайные союзы луддитов, они вырабатывали планы совместных действий, вели переписку, рассылали своих уполномоченных вплоть до Ирландии, созывали митинги, сносились с парламентом; отряды, нападавшие на фабрики, проявляли дисциплинированность и т. д. Некоторым луддитским выступлениям, прежде всего ланкаширским и йоркширским 1812 г., свойственна была и довольно четко выраженная политическая, антиправительственная направленность: они имели демократический характер. В одном из воззваний ворсильщиков содержался призыв «с оружием в руках... сбросить ненавистное иго глупого старика Георга III и его еще более глупого сына, их мошенников-министров, всех дворян и тиранов», в другом воззвании — призыв к установлению республики⁴. К луддитам примыкали широкие массы рабочих и ремесленников самых различных профессий. Другими словами, на некоторых этапах сво-

¹ E. P. Thompson. Op. cit., p. 587 sq.

⁴ См. А. Л. Мортон, Дж. Тэйт. История английского рабочего движения. 1770—1920. М., 1959, стр. 58.

194 его развития луддизм выходил далеко за рамки чисто экономической борьбы, какой подчас его ныне изображают буржуазные авторы¹. В Англии во всяком случае он, несомненно, эволюционировал в сторону превращения в массовое общедемократическое революционно-повстанческое движение — неотъемлемую часть борьбы за парламентскую реформу, которая развертывалась в стране.

В целом, однако, луддитское движение по своему содержанию было двойственным, «переходным». С одной стороны, отличавшее луддизм стремление оживить старинные законы, регламентировавшие производство (ограничить число учеников и пр.), «тянуло» назад, к дофабричной эре. Объективно уничтожение машин и разгром фабрик, далее, задерживали в какой-то мере рост производительных сил крепнувшего капиталистического общества. Наконец, противодействуя капиталистической эксплуатации, квалифицированные рабочие и ремесленники фактически боролись за то, чтобы, избавившись от нее, сохранить себя в качестве экономически независимых производителей. Это была, следовательно, та фаза развития рабочего движения, которую так полно охарактеризовали Маркс и Энгельс в «Манифесте Коммунистической партии»: «Рабочие направляют свои удары не только против буржуазных производственных отношений, но и против самих орудий производства; они уничтожают конкурирующие иностранные товары, разбивают машины, поджигают фабрики, силой пытаются восстановить потерянное положение средневекового рабочего»². В этом смысле луддизм, если его сравнивать с более ранними социальными движениями угнетенных, например крепостных феодальной эпохи, более всего подходил бы под определение «крестьянского мятежа» промышленных рабочих: только они атаковали уже не феодальные замки, как поступали крестьяне средневековья, а ворсильные машины, механические ткацкие станки и сами фабрики, символизировавшие для них угнетение.

С другой стороны, луддитское «прямое действие», будучи направлено на защиту экономических интересов рабочих, помогало им сопротивляться возраставшим посягательствам капитала, для которого машина служила орудием усиления эксплуатации, средством держать рабочих в узде, предотвращать их протест. Ведь машина «громогласно и преднамеренно прокламируется и используется капиталом как враждебная рабочему сила. Она становится самым мощным боевым орудием для подавления периодических возмущений рабочих, стачек и т. д., направленных против самодержавия капитала»³. Борясь против машин, рабочие отстаивали свое «право на жизнь», и порой им удавалось достигать, пусть ненадолго, тех ограниченных экономических целей, которые они перед собой ставили (повышение заработной платы и т. д.). В этом смысле

¹ F. Crouzet. Op. cit., t. II, p. 799 sq.

³ К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 23, стр. 445.

195 луддизм был исторически прогрессивным явлением. Показательно и то, что в требованиях луддитов было немало таких, которые предвосхищали лозунги рабочего движения более позднего периода, когда оно достигло большей зрелости: установление гарантированного минимума заработной платы, ограничение эксплуатации женского и детского труда, обеспечение занятости. Во всех этих отношениях устремления луддитов были также обращены вперед — к фабричному законодательству ближайшего столетия.

Существенны, наконец, и отмеченные ранее политические тенденции английского луддизма как компонента массового демократического движения; в частности, именно луддитские организации дали опытных, обладающих организаторскими способностями руководителей местным демократическим союзам.

Луддизм сыграл большую роль в истории раннего рабочего движения. Энгельс с полным основанием видел в выступлениях луддитов первые подлинно классовые акции рабочих: «Рабочий класс впервые выступил против буржуазии тогда, когда он силой воспротивился введению машин, что произошло в самом начале промышленного переворота»¹. Английские историки-коммунисты отмечали, что «луддизм во всех его формах помог проложить путь к солидарности и массовым действиям последующего времени»².

И все же в качестве метода пролетарского сопротивления капиталу луддизм оказался скоропреходящим: в целом протест разрушителей машин имел изолированный характер, ограничивался отдельными местностями, главное же, он был направлен «лишь против одной стороны современных отношений. Едва рабочим удавалось достичь мимолетного успеха, как общественная власть всей своей тяжестью обрушивалась на вновь ставших беззащитными преступников, подвергая их всевозможным карам, а машины все же вводились»³. Нужны были иные способы противодействия натиску буржуазии, и они были найдены. Наиболее значение среди них уже на ранних ступенях промышленной революции получили экономические забастовки, остающиеся и по сей день одним из важнейших средств защиты непосредственных интересов рабочего класса в условиях господства капитализма и вместе с тем подготовки к борьбе против эксплуататорской системы в целом.

Раньше всего ареной развертывания стачечного движения стала Англия. Первыми, притом довольно часто, начали прибегать к стачкам как методу экономической борьбы рабочие текстильных отраслей⁴ — занятые в домашней промышленности, ремесленные под-

¹ К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 2, стр. 439.

⁴ Одна из наиболее ранних стачек хлопкоткачей близ Манчестера произошла в 1758 г. (H. A. Turner. Trade Union Growth, Structure and Policy. A Comparative Study of the Cotton Unions. London, 1962, p. 80).

196 мастерья небольших мастерских и, уже позднее, фабричные рабочие. С 60-х гг. XVIII в. в забастовочную борьбу включаются шахтеры; бастуя, они нередко сжигали запасы угля, приводили в негодность оборудование копей¹. Сильные волнения горняков происходили в начале 90-х гг. (Бристоль, Уиган и др.). В конце XVIII — начале XIX в. внушительный отряд стачечников составляли матросы английского торгового флота и портовые рабочие.

Крупнейшие стачечные выступления обычно происходили в периоды особенно резкого понижения жизненного уровня масс. Таковы, например, стачки ручных ткачей Шотландии в 1804—1805 гг. и Ланкашира в 1808 г. (последняя стачка длилась свыше месяца, и предприниматели вынуждены были увеличить заработную плату на 20%, ткачи требовали ее повышения на 33%); ланкаширская забастовка 1810 г. (¹/₃ ее участников составляли прядильщики); мощная стачка шотландских ручных ткачей 1812 г., когда 40 тыс. человек, по свидетельству враждебно настроенного к ткачам современника, действовали с большим единодушием и твердостью, а их руководители «проявляли удивительное хладнокровие»². Среди многих других выделяются стачки пролетариев Ланкашира летом — осенью 1818 г., в том числе рабочих, обслуживавших механические ткацкие станки. Здесь, в Стокпорте, произошла первая зарегистрированная в истории стачка фабричных ткачей. В забастовках участвовали также фабричные прядильщики (работавшие на машинах «дженни») и рабочие смежных профессий; к текстильщикам присоединились шахтеры, прекратившие доставку угля на фабрики, ручные ткачи многих поселков и городов, красильщики, шляпники, столяры и др.³ Правительственные репрессии и истощение средств бастующих, а также отсутствие необходимого единства положили конец этому движению⁴.

В конце XVIII — первой половине XIX в. стачечное движение возникает и в других европейских странах, вставших на путь промышленного переворота, а также в США.

В период наполеоновской империи, а затем в годы Реставрации ширится забастовочная борьба во Франции. В 1806 г. разразилась крупная стачка парижских строителей, вызванная недовольством условиями труда; в 1817 г. — стачка лионских шляпников, протестовавших против снижения расценок; в 1824 г. произошла большая и весьма характерная для Франции того времени забастовка на хлопчатобумажной мануфактуре в г. Ульме, охватившая 800 рабочих; они требовали восстановить обеденный перерыв, урезанный хозяином на полчаса, и повысить заработную плату. Стачка была подав-

¹ См. А. Л. Мортон, Дж. Тэйт. Указ. соч., стр. 31.

⁴ J. L. Hammond and B. Hammond. Op. cit., p. 109—121.

197 лена вооруженной силой, один из руководителей рабочих, Рустель, по приговору суда был казнен, 28 участников приговорены к каторжным работам и тюремному заключению¹. Серией стачек ремесленных, мануфактурных и отчасти фабричных рабочих были отмечены 1825—1827 гг., когда бастовали столичные жестянщики и оцинковщики, марсельские булочники, глазуровщики и шахтеры в Комментри, каменщики в Тулоне, прядильщики в Ульме и Сент-Кантене и др. Типична по характеру требований стачка руанских прядильщиков в августе 1830 г.: они добивались 12-часового рабочего дня, уничтожения правила о штрафах за несвоевременную явку на работу (эти штрафы равнялись двойной заработной плате за пропущенное время) и отмены удержаний за недовыполненную работу².

В период Июльской монархии — господства банкиров и «королей» промышленности — стачки следуют одна за другой. Бастуют пролетарии самых различных профессий и отраслей в столице и в провинциальных городах, рабочие мануфактур, ремесленные подмастерья и фабрично-заводские пролетарии. По данным швейцарского историка Ж. Агэ, между 1830 и 1847 гг. во Франции произошло 382 стачки. Они охватили рабочих 71 профессии в 121 местности³. Особенно бурный рост стачечной борьбы наблюдается в 40-х гг., когда резко усиливается пауперизация полупролетарских и пролетарских слоев. При этом особенно возрастает мощь забастовок, происходивших на фабриках, в частично механизированных мануфактурах, в горной промышленности, в портах страны. Самыми значительными из таких забастовок были стачки углекопов в Рив-де-Жье в феврале 1840 г. и апреле — мае 1844 г. Вторая стачка длилась около полутора месяцев и отличалась большой организованностью; шахтеры получили поддержку городского и сельского населения округи⁴. К числу столь же острых стачечных выступлений рабочих крупнокапиталистической промышленности относятся: стачка анзенских углекопов в 1837 г., во время которой они в ответ на отказ хозяев копей повысить заработную плату погасили топки котлов паровых машин-подъемников, извлекавших уголь на-гора, и забросали шахты камнями, углем, поленьями; стачка фабричных бумагопря-

¹ См. Е. В. Тарле. Рабочий класс во Франции во времена машинного производства..., стр. 112 и сл.

⁴ См. подробнее: Е. В. Тарле. Крупная стачка шахтеров в Рив-де-Жье в 1844 г. — Соч., т. VI. М., 1959, стр. 291—318; P. Guillaume. Grèves et organisations chez les mineurs de la Loire au milieu du 19e siècle. — «Le Mouvement social», 1963, № 43, p. 6—9.

198 дильщиков в Лилле в 1839 г.; стачка 550 руанских литейщиков, в том числе англичан, в 1842 г.; стачка рабочих обойных фабрик Сент-Антуанского предместья столицы в 1844 г., встретившая сочувствие парижских рабочих других профессий, и др. Как и раньше, крупные контингенты стачечников составляли типичные для Франции ремесленно-мануфактурные рабочие: ткачи мануфактур г. Нима (1836 г.), парижские печатники, протестовавшие в том же году против введения штрафов за опоздания на работу; 240 плотников г. Лилльбонна, потребовавшие в 1840 г. снижения хлебных цен; участники многочисленных стачек в Париже, происходивших в 1840 г. (портные, булочники, сапожники, каменотесы, строители, столяры, гвоздильщики, слесари каретных мануфактур, седельщики и пр.).

Крупные стачки шахтеров зарегистрированы в 1830 г. в Бельгии¹.

Довольно рано приобретает постоянство и систематичность стачечное движение в США². Начало стачечной борьбы было положено здесь в 1786 г. крупной стачкой подмастерьев-печатников г. Филадельфии, сумевших благодаря единодушию добиться удовлетворения своих требований. В 90-х гг. стачечные выступления в стране продолжали нарастать, захватывая различные группы рабочих (филадельфийские плотники — 1791 г., матросы Балтимора — 1795 г., нью-йоркские каменщики и плотники — 1795 г. и т. д.). Эти выступления приняли более широкие размеры в первые десятилетия XIX в. В 1823 г. в Нью-Йорке состоялась — впервые в истории американского рабочего движения — всеобщая забастовка женщин-портных. С середины 20-х гг. развертываются упорные стачки за 10-часовой рабочий день. В них участвовали бостонские корабельные плотники (1825 г.), плотники Филадельфии (1827 г.) и многие другие категории рабочих. А в 1828 г. вспыхнула первая в стране забастовка фабричных рабочих: забастовали хлопчатобумажники г. Патерсона (штат Нью-Джерси), причем наряду со взрослыми рабочими и работницами в стачке приняли участие также дети.

Большой ожесточенности стачечные бои достигли в 30—40-х гг. Борьба против предпринимателей, в частности на строительстве железных дорог в 1831—1834 гг., сопровождалась серьезными эксцессами; по отношению к стачечникам применялись жестокие репрессии вплоть до смертной казни вожаков. Только за четыре года — с 1833 по 1837 — в стране произошло 168 забастовок, в том числе 103 — за повышение заработной платы и 26 — за 10-часовой рабочий день. Бастовали строители, портные, шляпники, пекари, матросы, рабочие канатных фабрик, печатники, мастеровые правительственных арсеналов, железнодорожники, портовые грузчики и другие рабочие.

¹ См. Б. С. Шлепнер. Сто лет социальной истории Бельгии. М., 1959, стр. 40.

² См. Ф. Фонер. Указ. соч., стр. 87 и сл., 122 и сл., 126 и сл., 129 и сл., 139 и сл.

199 Все более активное участие в стачечной борьбе принимают работницы. В 1834 г. забастовали сотни работниц Довера и Нью-Гемпшира, которым предприниматели урезали заработную плату. Работницы проиграли забастовку, но, не желая мириться «с рабской системой, которую хотят установить на наших предприятиях», отказались вернуться к станкам и разъехались по домам. В том же году бросили работу 800 фабричных работниц Лоуэлла (в связи со снижением на 15% заработной платы). Вскоре к ним присоединились свыше 12 тыс. работниц, поклявшихся «не возвращаться на фабрики, пока наша заработная плата не будет выплачиваться в прежнем размере». После поражения забастовки многие девушки-работницы возвратились домой, на фермы. В 1836 г. произошла забастовка текстильщиц в Омсбори: причиной было увеличение объема работы — каждая работница отныне обязана была обслуживать два станка вместо одного, при этом ускорялись и темпы работы, а заработная плата оставалась прежней. Непреклонная решимость рабочих заставила фабриканта пойти на уступки.

Одним из центральных лозунгов стачечной борьбы в 30-х гг. было требование 10-часового рабочего дня. Его удалось добиться во многих городах среднеатлантических штатов (например, в Филадельфии в 1835 г. в результате успешно проведенной всеобщей забастовки и т. д.).

Все эти и множество других фактов показывают, между прочим, насколько искусственны и хрупки конструкции тех американских буржуазных историков, которые считают, что рабочий класс США шел своим, особым путем, что якобы эта страна не знала классовых битв, подобных имевшим место в европейских странах, что вообще-де здесь отсутствовала «классовая борьба в марксистском понимании»¹. В действительности в США, как и всюду, происходило нарастание стачечных конфликтов; как и всюду, экономические стачки здесь представляли собой важную форму и вместе с тем стадию развития классовой борьбы и классового самосознания поднимавшегося пролетариата.

В странах, где промышленный переворот начался позднее (в Германии, Италии, Испании, Скандинавских государствах и т. д.), стачечное движение приобретает серьезный размах к середине и во второй половине XIX в.

В первой половине XIX в. забастовочные выступления в Германии были сравнительно редкими. Их участниками являлись главным образом ремесленные подмастерья и мануфактурные рабочие. Между 1820 и 1847 гг. общее количество таких выступлений не превысило нескольких десятков и, за небольшими исключениями, в течение года происходило не более одной-двух стачек².

¹ M. Lerner. America as Civilization. New York, 1957, p. 330.

² E. Todt, H. Radant. Zur Frühgeschichte der deutschen Gewerkschaftsbewegung 1800—1849. Berlin, 1950, S. 78—79.

200 В Италии в 60-х гг. забастовки все еще оставались спорадическими и непродолжительными. Их масштабы ограничивались одним предприятием, требования забастовщиков были крайне скромными, формы борьбы во многих случаях луддитскими. Расширение забастовочного движения намечается только к концу десятилетия.

Первой крупной забастовкой, ставшей важной вехой в истории рабочего движения Испании, явилась охватившая многие города забастовка в мае 1855 г.; в нее включились рабочие самых разнообразных профессий ¹.

Заметным событием в рабочем движении Швеции стала стачка на фарфоровой фабрике Густавсберг (близ Стокгольма) в 1850 г. Поводом к стачке послужили введение казарменной дисциплины и угроза снижения заработной платы. Стачка отличалась бунтарским характером и запечатлелась в памяти трудящихся как «Густавсбергское восстание» ². Позднее в различных районах страны происходят новые стачки: рудокопов Фалуна (1855 г.), каменщиков Кристиансенхамна и плотников Мальмё (1855 г.), судостроителей Стокгольмской верфи (1856 г.), моряков и портовых грузчиков в Стокгольме (1859 г.), вторично горняков Фалуна (1857 г.), портняжных подмастерьев в Эребру (1859 г.) и др.³

Стачечное движение развертывается в начальную пору промышленного переворота и в России. В нем участвовали различные категории рабочих (как вольнонаемные, так и рабочие принудительного труда). Волнения, связанные с отказом от работы, во многих отношениях отражали специфику положения формирующегося российского пролетариата; подчас они были обращены не только и не столько против капиталистической, сколько прежде всего против феодальной эксплуатации: ведь именно сочетание крепостнической кабалы с гнетом предпринимателей обрекало массы рабочих на самую беспросветную нужду и крайне униженное социальное положение.

Возмущение рабочих тем и другим зачастую выливалось поэтому в формы, свойственные еще предшествующей стадии рабочего движения — эпохи мануфактуры. Бегство с мест работы, к чему широко прибегали в рассматриваемый период вотчинные (помещичьи) рабочие, а также рабочие казенных предприятий, — наиболее часто практиковавшийся способ протеста. Так, в 1838 г. покинули золотые прииски в Вологодской губернии 300 из 700 государственных крестьян, прибывших сюда по вольному найму ⁴; невыносимые условия труда и

¹ M. Nuñez de Arenas, M. Tuñon de Lara. Historia del movimiento obrero español. Barcelona, 1970, p. 70.

⁴ См. «История СССР с древнейших времен до наших дней», т. IV. М., 1967, стр. 303.

201 жизни заставили около тысячи рабочих в течение нескольких недель бежать со строительства Волжско-Донской железной дороги накануне реформы 1861 г.¹ Нередко рабочие, доведенные до отчаяния материальными тяготами и «обидами», причинявшимися предпринимателями, управляющими, подрядчиками, подавали коллективные жалобы на притеснителей местному начальству; известно свыше полусотни подобных прошений, поданных в 30—40-х гг.² Бегство с предприятий, жалобы — это были традиционные, пассивные средства сопротивления, привычные крепостным людям, уходившим «в бега» или искавшим управу на господ у высших властей.

Одновременно рабочие, обираемые до нитки хозяевами и притесняемые самыми варварскими способами внеэкономического принуждения, не видя проблеска в своем существовании, все чаще стихийно становятся на путь совместного отпора угнетателям. Его важнейшей формой являлось массовое прекращение работы, т. е. стачки. Масштабы стачечных выступлений были сравнительно невелики: стачки происходили лишь в виде единичных, изолированных выступлений, захватывавших отдельные предприятия. Между 1830 и 1850 гг. имело место около двух десятков случаев коллективного отказа от работы типа стачек³.

Чаще всего «трудовые конфликты» возникали на строительстве дорог, каналов, дамб, где рабочие (и вольнонаемные, и работники принудительного труда) жили и работали поистине в каторжных условиях. Не удивительно, что, например, только за пять месяцев 1844 г., как свидетельствуют документы, рабочие, занятые на строительстве Петербургско-Московской железной дороги, четыре раза бросали работу, требуя улучшения условий труда⁴. Характерно, что среди требований, отражавших специфически рабочие интересы (повышение заработной платы, отмена штрафов и вычетов, обеспечение доброкачественного «харча» и т. п.), большое место занимали такие, как прекращение надругательств и жестокого обращения с рабочими, соблюдение условий договоров о найме — требования, типичные для раннего этапа классовой борьбы формирующегося пролетариата.

Иногда массовый отказ от работы перерастал и в открытые «бунты» — в вооруженные выступления рабочих. Важнейшим очагом наиболее острых вспышек борьбы являлся горнозаводской Урал (рабочие волнения в этом районе были наиболее частыми, длительными и напряженными). Одно из самых крупных волнений уральских горнозаводских людей второй четверти XIX в.— восстание углежогов на Ревдинском металлургическом предприятии заводчиков

¹ См. В. К. Яцунский, М. К. Рожкова. Рабочие дореформенной России, стр. 236.

⁴ См. «Рабочее движение в России в XIX веке». Сборник документов и материалов, т. I, ч. 2. М., 1951, стр. 653—656.

202 Демидовых в апреле 1841 г. Непосредственной причиной послужило повышение норм выработки (увеличение меры угольного короба). Углежоги бросили работу и потребовали не только возвращения к прежней мере угля, но и повышения заработной платы, а также списания долгов, числившихся за ними по книгам заводской конторы; вместе с тем было выдвинуто требование положить конец надругательствам над рабочими. Вскоре к углежогам присоединились несколько сот тружеников других профессий (кричных мастеров, плотников, каменщиков и т. д.), так что численность участников волнений достигла 800 человек. Рабочие проявили большую выдержку, сплоченность и решительность (элементы организованности, присущие этому выступлению, — характерная черта, отмечаемая всеми исследователями). Вооружившись кольями и ружьями, рабочие бесстрашно вступили в бой с воинским отрядом, посланным на усмирение «бунтовщиков». Военное командование пустило в ход артиллерию; картечью были убиты на месте 33 рабочих, в том числе один из самых смелых предводителей восставших — Мирон Щукин. Вслед за кровавой трагедией в Ревде была учинена судебная расправа; по приговору, скрепленному подписью самого царя Николая I, основных руководителей «бунтовщиков» сослали на вечную каторгу; 300 мастеровых, избранных жребием, подверглись порке розгами¹.

Другим значительным очагом рабочих волнений в России в начальной стадии промышленного переворота служили Московский и Петербургский промышленные районы. Здесь, так же как и на Урале, протест рабочих против гнета предпринимателей переплетался с протестом против крепостничества и его проявлений. Однако в рабочем движении этих районов больший удельный вес принадлежал волнениям вольнонаемных людей, поскольку наемный труд оброчников тут доминировал над принудительным трудом крепостных людей.

В характере требований, за которые боролись уральские рабочие, с одной стороны, и рабочие Московского и Петербургского промышленных районов — с другой, тоже прослеживаются определенные различия: уральцы на первый план выдвигали свои «крестьянские», земельные интересы, тогда как москвичи и петербуржцы — специфически пролетарские требования (повышение заработной платы и т. п.)².

Тем не менее основное объективное содержание происходивших в дореформенное время выступлений российских рабочих, еще не отделенных достаточно четкой социальной гранью от крестьян, состав-

¹ См. подробнее: М. А. Горловский, А. Н. Пятницкий. Из истории рабочего движения на Урале. Очерки о положении крепостных рабочих Среднего Урала и их борьбе за ликвидацию крепостничества (1800—1870 гг.). Свердловск, 1954, стр. 244 и сл.

² Ср. «История рабочего класса России...», стр. 65.

203 ляет борьба против крепостничества. Не случайно почти половина выступлений за 60 лет XIX в. приходится на два предреформенные десятилетия (1840—1860 гг.), а наиболее высокий подъем пролетарской активности относится ко второй половине 50-х гг., т. е. ко времени складывания в стране первой революционной ситуации. В течение пятилетия, непосредственно предшествовавшего реформе 1861 г., в стране произошло столько же рабочих волнений, сколько их было за 10 предыдущих лет. По форме фабричные «беспорядки» этого времени обнаруживают несомненное сходство с крестьянским протестом.

К концу предреформенного периода в борьбе рабочих начинают уже более явственно звучать классово-пролетарские мотивы, предвещающие, по выражению А. М. Панкратовой, скорое наступление стачечных битв промышленного пролетариата ¹. Тем не менее и в первое пореформенное десятилетие протест рабочих еще остается спонтанным, случайным, неорганизованным. Его масштабы и интенсивность в целом незначительны: 10 стачек и немногим более 40 волнений — таков итог неполного десятилетия (1861—1869 гг.).

При этом рабочие волнения 60-х гг. в целом еще тесно связаны с борьбой за ликвидацию остатков крепостничества. Характерно, что основная часть волнений и стачек, о которых говорилось выше, падает на самые первые пореформенные годы (до 1864 г.). Эти выступления как бы продолжают в новых условиях линию антикрепостнического «бунта» предреформенного периода. В волнениях рабочих (в массе своей крестьян-отходников) ненависть к помещику проявлялась в такой же, если не в большей степени, чем к фабриканту.

Этим определялась и локализация рабочих волнений в 60-е гг. Они захватили преимущественно казенную промышленность, в первую очередь Урала; здесь произошла почти половина всех выступлений. Продолжались волнения рабочих и в Центральном промышленном районе, наиболее крупным из которых была стачка 1863 г. на Морозовской мануфактуре в г. Орехово-Зуеве ².

Поднимаясь на борьбу, рабочие выражали возмущение тяжелыми условиями труда, произволом, грубостью, жестокостью начальства, применением телесных наказаний на предприятиях. Участники волнений требовали сокращения рабочего времени, уменьшения штрафов, повышения заработной платы. Подобно тому как это было в начале XIX в. в западноевропейских странах, российские рабочие обращали свой гнев на фабричное оборудование: ломали механизмы, разбивали стекла в окнах фабричных зданий, громили лавки и конторы своих притеснителей-хозяев. Бастуя, рабочие не выдвигали са-

¹ См. А. М. Панкратова. Волнения рабочих в крепостной России первой половины XIX в. (Вступительная статья).— «Рабочее движение в России в XIX веке», т. I, ч. I. М., 1955, стр. 12.

² См. подробнее: «История рабочего класса России...», стр. 69 и сл., 74.

204 мостоятельных классовых требований. Их движение продолжало сохранять стихийный характер, соответствующий низшей стадии борьбы формирующегося пролетариата.

Со второй половины XIX в. стачка как форма пролетарской борьбы используется также рабочим классом колониальных и экономически отсталых стран.

В «белой колонии» Англии — Австралии могучий толчок рабочему движению дало разразившееся в 1854 г. восстание на золотых приисках Виктории: как отмечал Маркс, характеризуя это восстание, «сопротивление монополистам, связанным с колониальной бюрократией, начато рабочими» ¹. В том же году забастовали шахтеры Ньюкасла, после упорной трехнедельной борьбы они добились повышения заработной платы. Новые стачки ньюкаслских углекопов вспыхнули в 1855 и 1861 гг. Каждый раз стачечникам удавалось продержаться в течение двух — двух с половиной месяцев ².

Своеобразное переплетение забастовок с неорганизованными, бунтарскими выступлениями — характерная особенность и раннего рабочего движения в странах Латинской Америки. В Чили с момента возникновения стачечной борьбы (середина XIX в.) и до конца 60-х гг. произошло 15 стачек и волнений. В них участвовали швейники Сантьяго (1849 г.), рудокопы Малого Севера (1851 г.), обувщики Вальпараисо (1853 г.) и др.³ В 1841 г. имела место крупная забастовка строителей на Кубе — в Гаване ⁴. Во второй половине 50-х гг. зарождается стачечная борьба и в Бразилии; ее начальными вехами стали забастовка рабочих английской газовой компании в Рио-де-Жанейро в конце 1857 — начале 1858 г., возникшая как отклик на нее забастовка столичных печатников — в январе 1858 г., крупная стачка железнодорожников в Барра — ду — Пираи в 1863 г. и другие выступления ⁵.

В Китае, где промышленные рабочие раньше всего начали испытывать гнет иностранной буржуазии, самые первые стачки, происходившие в 40—50-х гг., были направлены против чужеземных эксплуататоров. Китайские рабочие уже в ту пору приобретают и некоторый опыт борьбы против колониализма. В 1858 г., во время осады г. Гуаньчжоу англо-французскими войсками, более 20 тыс. муниципальных и транспортных рабочих Гонконга объявили забастовку; бросив работу, они уехали на материк.

¹ К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 11, стр. 111.

⁵ Б. И. Коваль. История бразильского пролетариата (1857—1967). М., 1968, стр. 54—56.

205 Общей чертой всех стачечных выступлений рассматриваемого периода, где бы они ни происходили, было то, что в них выдвигались главным образом требования экономического порядка: установления минимума или увеличения заработной платы, ее своевременной выдачи, сокращения или по крайней мере сохранения прежнего рабочего дня, соблюдения времени обеденного перерыва, обязательного отдыха по церковным праздникам и воскресеньям, оплаты сверхурочных не ниже, чем по обычным расценкам, отмены штрафов и всякого рода удержаний из заработной платы и т. д. При этом наблюдается постепенное повышение уровня требований. Вначале борьба велась за удовлетворение одного какого-нибудь требования. Позднее рабочие переходят к борьбе за удовлетворение ряда экономических нужд. На первых порах рабочие выступали, как правило, по конкретному поводу, против непосредственного действия, направленного на ущемление их интересов, в защиту статус-кво. Со временем выдвигаются требования, которые выходят за рамки чисто оборонительных.

Другая особенность раннего забастовочного движения состояла в том, что повсюду, даже в Англии, его наиболее инициативной и активной силой выступал вначале ремесленно-мануфактурный пролетариат, квалифицированные рабочие ремесленного типа (ручные ткачи и прядильщики, сапожники, шорники, пекари, строители, каменотесы, корабельные плотники, печатники и т. п.), а также отдельные категории крупнопромышленного пролетариата (шахтеры, реже металлурги). Эти группы пролетариев обладали известными традициями стачечных боев, сложившимися еще до промышленной революции. У фабричных рабочих такого опыта не было, да и быть не могло: фабричный пролетариат только появился. Процесс внутреннего сплочения тех разнородных элементов деревни и города, которые начинали «вариться в фабричном котле», находился на самой ранней стадии. Ряды фабричных рабочих заполнялись людьми, утратившими прежние, но еще не установившими новые общественные связи и социально-психологически еще не подготовленными к совместным организованным акциям. К тому же среди фабричных рабочих (во всяком случае в текстильных отраслях) преобладали женщины и дети.

Вот почему, например, во Франции в период Июльской монархии количество стачек, в которых участвовали рабочие крупнопромышленных предприятий, было приблизительно втрое меньшим, чем у рабочих ремесленных профессий. В текстильном производстве, где статистический показатель стачечной борьбы, охватывавшей сравнительно большие предприятия, наиболее высок (82 стачки из 98 в крупной промышленности, включая горнодобывающую)¹, самое зна-

¹ Оценки различных исследователей расходятся между собой; некоторые из них называют цифру в 130—150 стачек (P. N. Stearns. Patterns of industrial strike activity in France during the July Monarchy.— «Quantitative History». Homewood, 1969, p. 218—219).

206 чительное число забастовочных выступлений, притом лучше всего организованных, приходится на отрасли, еще не затронутые механизацией (шелкоткачество, изготовление лент и пр.). Весьма велика также доля стачек, участниками которых являлись рабочие домашней промышленности и подмастерья мелких мастерских.

Постепенно, однако, в стачечную борьбу включаются и фабричные рабочие, обучаемые, объединяемые и организуемые «механизмом самого процесса капиталистического производства» ¹.

Развертывание стачечного движения, в которое вовлекались все большие массы рабочих, знаменовало собой переход классовой борьбы формирующегося промышленного пролетариата на новую, более высокую ступень. К л а с с о в ы й и н с т и н к т, изначально присущий пролетариям, в стачке перерастал уже в к л а с с о в у ю п о з и ц и ю, которая начинала приобретать рациональный характер.

Стачки служили мощным фактором дальнейшего развития зачатков классового самосознания пролетариата, поскольку показывали рабочим силу союза и учили их давать организованный отпор предпринимателям. Совместные акции оказывали глубокое влияние на бастующих, усиливали понимание общности их классовых интересов. «Стачка, — писал В. И. Ленин, — учит рабочих понимать, в чем сила хозяев и в чем сила рабочих, учит думать не об одном только своем хозяине и не об одних только ближайших товарищах своих, а о всех хозяевах, о всем классе капиталистов и о всем классе рабочих» ².

Стачки укрепляли дух классовой общности еще и потому, что требовали от участников незаурядного мужества. «...Для рабочего, знающего по опыту, что такое нищета, — отмечал Ф. Энгельс, — вовсе не пустяк смело идти навстречу нужде, обречь на нее жену и детей, месяцами терпеть голод и лишения, оставаясь твердым и непоколебимым».

Подчеркивая мужество английских рабочих, особенно часто прибегавших к стачкам, Энгельс писал: «Сравните смерть или галеры, угрожающие французскому революционеру, с тем, что английский рабочий терпит, чтобы не подчиниться игу имущего класса, с медленной смертью от голода, с необходимостью изо дня в день смотреть на голодающую семью, с сознанием, что буржуазия когда-нибудь да отомстит тебе» ³.

О том, что забастовочная борьба представляла собой ступень перерастания классового инстинкта в нечто более высокое — в классовую позицию все более обширных групп пролетариев, свидетельствуют многие характерные черты ранних стачечных выступлений. Так, например, уже в ту пору рабочие нащупывали и применяли р а з н о о б р а з н ы е с п о с о б ы забастовочных действий, ко-

¹ См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 23, стр. 772.

³ К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 2, стр. 449.

207 торые получат свое развитие в последующее время. Матросы Гулля, Ньюкасла и Саут-Шилдса (Англия), бастовавшие в 1815 г., заняли доки¹. Когда в сентябре 1839 г. забастовали фабричные бумагопрядильщики в Лилле (Франция), стачка охватила вначале только некоторые предприятия, а на других работа продолжалась. Тогда бастовавшие рабочие произвели «вторжение» на эти фабрики, и вскоре стачка охватила, как признавался затем прокурор, «почти все прядильни города»². Забастовки ланкаширских прядильщиков в 1810 г., а также в 1830 г. развертывались как «перекатывающиеся забастовки» (rolling strikes): в борьбу попеременно включались отдельные группы рабочих сперва одной, затем нескольких местностей. Этот метод использовали и английские ситцепечатники³.

Одной из примечательных форм стачечного движения становятся возникающие в эту пору забастовки солидарности.

В 1826 г. бумажники г. Тьера (Франция) забастовали в знак солидарности с необоснованно уволенным товарищем⁴. В 1836 г. рабочие г. Нанта (Франция) — мужчины, женщины и подростки — выступили в знак протеста против судебной расправы над каменщиками, осужденными за стачку⁵. Когда в 1834 г. в Лоуэлле (США) была уволена работница, принадлежавшая к числу вожаков текстильщиц, которые начали кампанию протеста против снижения заработной платы на 15%, уволенная, покидая фабрику, пишет американский историк-марксист Ф. Фонер, сорвала с головы чепчик и подбросила его вверх, подав тем самым сигнал своим товаркам, прильнувшим к окнам. Тотчас 800 работниц бросили станки, объявили забастовку и прошли колонной по городу, а на второй день опубликовали прокламацию, название которой чрезвычайно показательно: «В единении — сила»⁶.

Классовая солидарность во время стачек принимала самые разнообразные формы: все чаще совместные действия объединяли рабочих как одной и той же, так и разных отраслей труда. В свете реальных фактов отчетливо выступает несостоятельность стараний ряда буржуазных и реформистских исследователей (Г. Хардах, Э. Доллеан и др.) опровергнуть марксистское положение относительно возрастания классово-объединяющей роли первых конфликтов пролетариата с капиталом⁷, о том, что значение этих конфликтов не в преходящих

¹ См. Е. Б. Черняк. Демократическое движение в Англии..., стр. 74.

⁷ Г. Хардах вслед за Э. Доллеаном и Ж. Деовом утверждает, например, что стачки и коалиции во Франции в конце XVIII — первой половине XIX в. «ни в коей мере не были выражением крепнувшей классовой солидарности рабочих», напротив, в их основе (вопреки-де тезису «Манифеста Коммунистической партии», цитируемому этим историком) якобы лежал «дух цеховой

208 победах пролетариев. «Действительным результатом их борьбы является не непосредственный успех, а все шире распространяющееся объединение рабочих»¹.

В 1840 г. объединились, например, забастовавшие шахтеры нескольких городков французского департамента Ньевр; углекопы всех шахт, вооружившись дубинами и топорами, ушли вместе с семьями в один из каменноугольных центров департамента, г. Десиз, и таким путем добились снижения хлебных цен и отмены угрожавшего им сокращения заработной платы; правда, они не смогли удержать завоеванные уступки: власти направили в район стачки внушительные военные силы². Парижских портных в 1840 г. поддержали их собратья по профессии в других городах, а также столичные рабочие иных профессий; в течение трех летних месяцев различные отрасли труда попеременно, одна за другой, включались в стачечную борьбу под лозунгами сокращения рабочего дня и увеличения заработной платы, пока наконец в начале сентября не разразилась массовая забастовка, вылившаяся в попытку восстания республиканского характера; она была, однако, задушена в самом зародыше³.

Показателем усиления солидарности рабочих может служить учащавшееся сотрудничество квалифицированных мастеровых и фабричных рабочих; так, в 1835 г., когда забастовали дети на текстильных фабриках г. Патерсона (США), потребовавшие сокращения непомерно длинного рабочего дня, отмены издевательских штрафов и системы лавочных талонов, выдававшихся вместо заработной платы, их поддержали денежными средствами мастеровые Ньюарка и Нью-Йорка; в результате предприниматели согласились уменьшить рабочий день детей на полтора-два часа⁴.

Даже ранние стачечные выступления предполагали некоторый минимум согласованности в действиях определенной группы рабочих. По мере развития забастовочного движения степень организованности возрастала: в одних случаях рабочие договаривались о стачке заранее, в других — в ходе борьбы вырабатывали общие требования. Иными словами, борьба велась на основе пусть первоначально элементарной, но все же общей программы действий.

Одним из признаков возраставшей организованности стачечной борьбы и вместе с тем повышения уровня классовой сознательности рабочих являлся подчас сам выбор времени для проведения стачки. Первоначально стачки чаще всего приходились на периоды промышленных застоев и экономических кризисов. Такие стачки

исключительности и стремление не допустить конкуренции неквалифицированного труда» (G. H. Hardach. Op. cit., S. 178).

⁴ См. Ф. Фонер. Указ. соч., стр. 132—133.

209 обладали малыми шансами на успех: при застое в «делах» предприниматели не склонны были идти на уступки. Однако уже на ранней стадии забастовочного движения встречаются факты, когда рабочие намеренно прекращали работу при благоприятной для предпринимателей хозяйственной конъюнктуре, как бы «планируя» стачки с учетом общей экономической ситуации. Так, в 1831 г. шахтеры Алэ (Франция) забастовали, убедившись, что предприниматели в данный момент крайне нуждаются в угле. Точно так же шерстяники Лодева и Кастра (важные центры текстильного производства в Южной Франции) поднялись на стачку в 1839 г., когда в промышленности наступило «процветание» (бастующие рассчитывали, что им наверняка удастся заставить хозяев пойти на уступки)¹.

В разных случаях нарастание элементов организованности и сплоченности среди рабочих проявлялось по-разному. Создаются первые фонды резервных средств для оказания помощи бастующим (хлопкоткачи в Лилле в 1839 г., шерстяники и шахтеры Анзена и Рив-де-Жье в 40-х гг. и т. д.)². Применяются санкции по отношению к хозяевам предприятий, которые проявляют наименьшую уступчивость. В Кастре в 1840 г. рабочие договорились по окончании стачки помешать наиболее упорным фабрикантам в наборе рабочей силы.

Шахтеры Рив-де-Жье в 1844 г. своевременно приняли меры по предотвращению актов штрейкбрехерства. У входа в шахты установили пикеты. Кроме того, были созданы дежурные отряды забастовщиков, готовые в случае необходимости прийти на помощь пикетчикам. Примечательно, что шахтеры не уничтожали машины, но, разобрав их, временно приводили в негодность. Своей организованностью эта забастовка произвела сильное впечатление на современников. «Стачка, по-видимому, прекрасно организована», — сообщал лионский прокурор министру юстиции, квалифицируя выступление шахтеров как «превосходно организованный мятеж»³.

Нередко стачки отличались большим упорством. Их участники проявляли необычайное мужество и стойкость. Ланкаширские прядильщики бастовали в 1810 г. в течение четырех месяцев, забастовка в Манчестере в 1829 г. длилась полгода. Хотя в тот период стачки в основном были локальными и охватывали чаще всего рабочих одной профессии (или одного предприятия), иногда, однако, они, поднимаясь волна за волной, распространялись на многие отрасли. Так было в Бирмингеме в 1791—1793 гг., где последовательно бастовали машиностроители, рабочие пороховых заводов и др. Это повторилось и в Ланкашире в 1818 и 1826 гг. (хлопкопрядильщики, шахтеры и т. д.). Летом 1840 г. таким же образом развертывалось забастовочное движение в Париже — оно происходило путем «цеп-

¹ P. N. Stearns. Op. cit., p. 224.

³ Е. В. Тарле. Крупная стачка шахтеров в Рив-де-Жье.., стр. 297, 300, 311.

210 ного» включения в стачечную борьбу рабочих различных отраслей труда¹.

Порой стачки охватывали довольно обширные территории; в октябре 1816 г. в Англии бастовали, например, металлисты и шахтеры нескольких графств. Численность участников стачек достигала по тем временам значительных размеров; так, в каждой из упомянутых ранее стачек шотландских ручных ткачей (1804—1805 и 1812 гг.) участвовало 40 тыс. человек, в стачке прядильщиков (1810 г.) — 30 тыс., в стачке прядильщиков в Эштоне в 1830 г. — 20 тыс. человек² и т. д.

Таким образом, стачки везде были, по словам Энгельса, «военной школой, в которой рабочие подготовляются к великой борьбе, ставшей уже неизбежной, они являются манифестацией отдельных отрядов рабочего класса, возвещающих о своем присоединении к великому рабочему движению»³. Энгельс называл стачки незаменимыми именно в качестве «школы войны» пролетариата «против господства буржуазии»⁴. В. И. Ленин в свою очередь рассматривал стачки как «одно из великих столкновений формирующегося класса пролетариев с его врагами»⁵, как «одно из глубочайших и наиболее могучих проявлений»⁶ его классовой борьбы.

Принципиально новое содержание стачечного движения, поскольку оно приобретает все более массовый и систематический характер, заключается в том, что выступления отдельных групп рабочих, какие бы непосредственные задачи ни ставились ими в каждом отдельном случае, по существу превращаются в борьбу рабочего класса против капиталистического строя в целом. «...Вытекая из самой сущности капиталистического общества, стачки, — писал В. И. Ленин, — означают начало борьбы рабочего класса против этого устройства общества»⁷.

Хотя стачки являлись преимущественно формой экономической борьбы рабочего класса, все более заметной особенностью развития ранних забастовочных схваток становилась их постепенно усиливавшаяся связь с общеполитической борьбой. Это было закономерным явлением. Как уже говорилось, рабочий класс едва начал выделяться из массы мелкобуржуазного люда. Обширные слои молодого пролетариата были тысячами нитей связаны с плебейскими слоями города и деревни, с мелкими ремесленниками, лавочниками, крестьянством. Вместе с ними рабочие, естественно, включаются в политическую борьбу, которую буржуазия ведет во имя ин-

¹ См. Ф. В. Потемкин. Указ. соч., т. II, стр. 137.

⁷ В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 4, стр. 292.

211 тересов своего класса — сначала против аристократии, позднее против тех частей самой же буржуазии, интересы которых приходят в противоречие с прогрессом промышленности. В этой борьбе буржуазии приходится опираться на массы, апеллировать к народу в целом, а значит, и к пролетариату, призывать его на помощь и вовлекать его, таким образом, в политическое движение. Буржуазия «для достижения своих собственных политических целей должна, и пока еще может, — указывалось в «Манифесте Коммунистической партии», — приводить в движение весь пролетариат»¹.

В результате зарождающийся рабочий класс получает от буржуазии элементы ее собственного «политического образования»; вовлеченный ее наиболее прогрессивными фракциями в битвы, цель которых — дальнейшее буржуазное преобразование старого общества, он выступает с самого начала в рядах а к т и в н ы х б о р ц о в з а д е м о к р а т и ю.

Таким путем в рабочем движении, делающем еще свои первые шаги, возникает тенденция к перерастанию экономической борьбы в политическую борьбу; оба этих вида социальной активности сочетаются друг с другом. Такая тенденция возникает, следовательно, еще д о т о г о, как рабочий класс осознает необходимость уничтожения господства капитала. Она выражается в форме более или менее энергичного участия определенных слоев и групп рабочего класса в завоевании, а затем в упрочении и распространении вширь и вглубь буржуазной демократии. На данной стадии развития рабочего движения это — важнейшее направление процесса перерастания экономической борьбы в политическую. В конечном итоге именно борьба за полную политическую свободу образует исходный пункт «всякого «серьезного» рабочего движения»². Знамя такой борьбы за демократические права и свободы рабочий класс пронесет со времени своих первых выступлений через многие десятилетия классовых битв вплоть до наших дней.

В конце XVIII — начале XIX в. важным руслом, в которое выливается нарастающая политическая активность а н г л и й с к о г о пролетариата, становится его широкое участие в радикально-демократическом движении в стране. Огромное влияние в этом отношении оказали на рабочих и ремесленников Англии идеи Французской буржуазной революции конца XVIII в. В ее поддержку выступали симпатизировавшие ей передовые элементы зарождавшегося рабочего класса, группировавшиеся в «корреспондентские общества» (первое из них, Лондонское корреспондентское общество, было основано в 1792 г., его руководителем стал башмачник Томас Харди). В дальнейшем такого рода организации объединили десятки тысяч рабочих и ремесленников, выступавших с требованиями избирательного права для всех взрослых мужчин и равного представительства в парла-

¹ К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 4, стр. 432.

² См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 32, стр. 115.

212 менте¹. Голод и лишения вели как фабричный пролетариат, так и полупролетарские слои населения, прежде всего в индустриальных районах, в ряды сторонников глубоких демократических преобразований, борцов за парламентскую реформу.

Особенно выделяется своим размахом и массовостью движение 1816—1818 гг.² Активность рабочих в этом демократическом движении внушала страх господствующей олигархии, которая все чаще обрушивала террор на стачечников и их руководителей, на участников массовых митингов, созывавшихся буржуазными радикалами. Трагическим днем вошли в историю рабочего класса Англии события 16 августа 1819 г., когда власти Манчестера разогнали массовый митинг на площади Питерсфильд, бросив кавалерию против собравшихся там рабочих, главным образом ткачей, в том числе женщин. 11 человек были зарублены насмерть, свыше 500 получили ранения. Эта чудовищная бойня известна под названием «битвы при Питерлоо» (гусары, разгонявшие митинг, в 1815 г. сражались против Наполеона при Ватерлоо)³. Прогрессивный английский историк Э. П. Томпсон с полным основанием характеризует события Питерлоо как «классовую войну»⁴. После кровавой резни 16 августа правительство издало шесть актов, доведших репрессивные меры против демократических сил до высшей точки (запрещение созыва собраний с числом участников более 50 человек, предоставление местным властям права на обыск у «подозрительных» и пр.).

Выдающимся событием английского рабочего движения начала XIX в., характеризующим процесс перерастания экономической борьбы пролетариата в политическую, явилась стачка в Шотландии в апреле 1820 г. — первая в мировом рабочем движении в с е о б щ а я п о л и т и ч е с к а я з а б а с т о в к а. Руководила ею тайная радикально-революционная организация, образовавшаяся в Глазго в 1819 г. и подготовлявшая совместно с радикалами промышленных районов Англии свержение правительства. В забастовку включились ручные ткачи, горняки, машиностроители, литейщики, хлопкопрядильщики Глазго, ткачи, каменщики, хлопкопрядильщики Пэйсли, фабричные рабочие Джонсона (близ Пэйсли) — всего свыше 60 тыс. человек. Провал революционных начинаний радикалов, не сумевших осуществить руководство поднявшимися на борьбу массами, обусловил поражение забастовки.

Во Ф р а н ц и и постепенное усиление политической активности рабочих, отражавшееся прежде всего на специфике стачек, выступает особенно явственно в период Июльской монархии. С начала 30-х гг.

¹ См. подробнее: А. Л. Мортон, Дж. Тэйт. Указ. соч., стр. 38 и сл.; Е. Б. Черняк. Массовое движение в Англии и Ирландии..., гл. 2.

⁴ E. P. Thompson. Op. cit., p. 686.

213 стачечная борьба становится повсеместной и более систематической, чем раньше, она приобретает нередко наступательный характер и, что очень показательно, отчетливо проявляющуюся республиканскую окраску. Учащавшиеся столкновения бастующих рабочих с жандармерией; жестокие полицейские репрессии против стачечников; аресты участников забастовок и судебные процессы над ними; сходки рабочих, где распространялись прокламации, содержавшие угрозы королю и республиканские призывы (1839, 1841 гг.); такие события, как фактически всеобщая забастовка 7 сентября 1840 г. в Париже, во время которой гремели революционные песни, а среди рабочих Сент-Антуанского предместья, вышедших на демонстрацию и столкнувшихся с полицией, раздавались крики: «К оружию! Отмщение прислужникам тиранов!», — показывают, что дело явно шло к республиканскому восстанию. Если добавить к этому, что многие бастовавшие рабочие были связаны с тайными республиканскими и коммунистическими обществами, то станет очевидным рост политической активности рабочих, все большее переплетение в рабочем движении экономической и политической борьбы. Свое дальнейшее развитие эти тенденции получат в таких выдающихся событиях классовой борьбы европейского пролетариата, как Лионские восстания — во Франции, чартизм — в Англии, восстание силезских ткачей — в Германии¹.

Черты политизации рабочего движения наблюдаются в конце XVIII — начале XIX в. также в Соединенных Штатах Америки, где в 20—30-х гг. XIX в. во многих городах США образовались первые американские рабочие партии.

Итак, массовое рабочее движение изучаемого времени отмечено сочетанием различных форм борьбы, характеризующих ступени возмужания складывающегося промышленного пролетариата, роста его классового самосознания. Старые, выдвигавшиеся при господстве мануфактуры цели и методы борьбы рабочих переплетаются с новыми, порожденными коренными изменениями как в составе, так и в положении пролетариата в условиях промышленной революции, все больше наполняются антикапиталистическим содержанием. От голодных бунтов и разрушения машин, от спорадических стачек, в которых вначале участвуют лишь ремесленные и мануфактурные рабочие, пролетариат, включая и фабричных рабочих, начинает переходить к систематическому, стойкому сопротивлению буржуазии; от разрозненных, стихийных, локальных выступлений ко все более сплоченным, согласованным действиям по широкому фронту борьбы, в которых принимают самое энергичное участие наряду с ремесленно-мануфактурными рабочими пролетарии крупнокапиталистической промышленности. Сражаясь на этом фронте и подчас переходя в наступление, рабочий класс не только отстаивает свои непосредственные экономические интересы, но и выступает смелым поборником идей демократии и социального прогресса.

¹ См. главу пятую.

214 Имея в виду черты двойственности в характере раннего рабочего движения, английский историк Э. Хобсбом образно сравнивал устремления пролетариев с устремлениями иммигрантов, прибывавших из Европы в США и вначале все еще мечтавших о возвращении на родину; так и рабочие, по его словам, повсюду «начинали подобно американским иммигрантам, вышедшим из доиндустриальной среды... Подобно всем иммигрантам, они столько же оглядывались назад, как и смотрели вперед...»¹. И, однако, чем дальше, тем больше давало себя знать новое содержание классовых битв пролетариата, тем явственнее вырисовывалась их новая направленность. Постепенно вырабатывавшиеся новые, чисто пролетарские методы и средства социальной активности знаменовали собой упрочение солидарности рабочих в борьбе против буржуазии.

ПЕРВЫЕ ОРГАНИЗАЦИИ РАБОЧИХ. ЗАРОЖДЕНИЕ ПРОФЕССИОНАЛЬНЫХ СОЮЗОВ​

По мере того как ширится классовая борьба формирующегося пролетариата и растет сознание общности его интересов, возникают первые рабочие организации — профессиональные союзы. Борясь против угнетения и нужды, протестуя против своего бесправного положения, «рабочие начинают с того, что образуют, — говорится в «Манифесте Коммунистической партии», — коалиции против буржуа; они выступают сообща для защиты своей заработной платы. Они основывают даже постоянные ассоциации для того, чтобы обеспечить себя средствами на случай возможных столкновений»². Под рабочими коалициями и ассоциациями К. Маркс и Ф. Энгельс понимали профессиональные союзы. Их появление было чрезвычайно важной ступенью в развитии рабочего движения. Создание коалиций и ассоциаций означало большой шаг вперед по пути перехода пролетариев от разъединенных к объединенным действиям, от разрозненности — к организованности, от распыленности — к сплочению сил для более стойкого и эффективного сопротивления хозяевам. Профессиональные союзы, отстаивавшие прежде всего и главным образом повседневные нужды рабочих, стали, таким образом, наиболее ранними центрами их консолидации в борьбе за практические, будничные, жизненные интересы — против голода, нищеты, эксплуатации, унижений, которым подвергались рабочие со стороны капиталистов и их управителей, «оплотом рабочих в их борьбе против предпринимателей»³. Именно вокруг

¹ E. J. Hobsbawm. Primitive Rebels. Studies in Archaic Forms of Social Movement in the 19th and 20th Centuries. Manchester, 1959, p. 108.

³ См. там же, стр. 182.

215 профессиональных союзов и через них объединялись пролетарии, борясь против ужасов наемного рабства. Вот почему создание профессиональных союзов, по выражению В. И. Ленина, было «гигантским прогрессом рабочего класса в начале развития капитализма». Он рассматривал их как «переход от распыленности и беспомощности рабочих к начаткам классового объединения»¹. Действительно, прошло сравнительно немного времени, и профсоюзы превратились в могучую силу концентрированного отпора рабочего класса буржуазии.

Возникновение профессиональных союзов, несмотря на специфику этого процесса в отдельных странах, связанную с конкретно-историческим своеобразием формирования пролетариата и развития его социальной активности, повсюду тем не менее характеризуется некоторыми сходными чертами, иногда общими для всех стран, иногда лишь для некоторых из них. Так, в ряде западноевропейских стран (особенно во Франции и Германии) на первых фазах объединения борющегося пролетариата еще продолжали функционировать старинные организации рабочих, сложившиеся в доиндустриальную эпоху; то были тайные союзы ремесленных подмастерьев (французские компаньонажи, аналогичные немецкие союзы и т. д.). Объединяя рабочих мелких ремесленных заведений и различных мануфактур, они по-прежнему сохраняли свое корпоративное обличье (ритуальную обособленность, закрепленную статутами, внутреннюю иерархию и дисциплину, традиционные обычаи, знаки отличия — посохи, ленты, пароли, прозвища и пр.). Удерживали эти союзы и былые, чисто корпоративные функции, среди которых одной из главных являлось обеспечение высокого уровня профессиональной квалификации (отсюда практика странствования подмастерьев с целью постигнуть все «секреты» ремесла, требование представления «шедевра» в качестве обязательного условия принятия в компаньонаж). В начале XIX в., как и в давние времена, эти корпоративные функции осуществлялись с помощью целой системы искони сложившихся институтов (разбросанных по городам харчевен во главе с «матерью», обычая выдачи денег на дорогу и пр.)².

Вместе с тем в новых социально-экономических условиях, созданных промышленной революцией, которая чем дальше, тем сильнее ставила под удар ремесленное производство, все более значительное место в деятельности товариществ подмастерьев получали их защитные функции, достаточно четко выкристаллизовавшиеся уже в предшествующий период; как и тогда, союзы подмастерьев приходили на помощь своим сочленам, оказывали им содействие в подыскании ра-

¹ См. В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 41, стр. 33.

² См. подробнее: E. Coornaert. Les compagnonnages en France du moyen âge à nos jours. Paris, 1966, p. 178 ss., 188 ss., 214 ss., 227 ss., 257 ss., 314 ss. c. a.; E. Todt, H. Radant. Op. cit., S. 38 ff.

216 боты, проводили бойкотирование отдельных предпринимателей и налагали запреты в отношении найма в целых городах, организовывали стачки и т. д. Для того чтобы придать противодействию предпринимателям наибольшую эффективность путем установления максимально полного единства в собственной среде, союзы подмастерьев широко прибегали в начале XIX в. к такому средству, как наложение штрафов на «желтых», т. е. на тех, кто уклонялся от участия в общей стачке¹.

Союзы подмастерьев были довольно многочисленны; во Франции — классической стране этих объединений — они имелись в начале XIX в. у каменотесов, каменщиков, плотников, шорников, стекольщиков, дубильщиков, столяров, кровельщиков, седельщиков, ножовщиков, гвоздильщиков и мастеровых многих других профессий. Такие же организации существовали, правда в гораздо меньших масштабах, в Австрии, Бельгии, Германии, Дании, Швеции.

Несомненно, при возникновении профессионального движения союзы подмастерьев играли существенную роль, выступая вначале опорными звеньями экономической борьбы ремесленно-мануфактурного пролетариата. Однако, хотя такие союзы все более энергично брались за решение ее задач и в этом смысле являлись своего рода авангардом начавших складываться профессиональных объединений, все же последующее развитие профессионального движения (в тех странах, где организации подмастерьев существовали) не могло исходить из ассоциаций подобного рода. Компаньонажи и сходные с ними организации со свойственным им партикуляризмом и узкопрофессиональной замкнутостью представляли собой в последнем счете «обломки истории». В обстановке неуклонного обострения классовой борьбы пролетариата, вовлечения в нее широких масс и усиливавшихся стремлений различных групп рабочих к солидарным действиям против капитала явственно обнаруживались реакционные черты этих союзов, принадлежавших по сути пройденному этапу развития рабочего класса. Они были глубоко проникнуты вскормленным столетиями сектантским духом исключительности и нетерпимости по отношению друг к другу, духом соперничества и взаимной вражды. В пору формирования промышленного пролетариата, по словам Маркса и Энгельса, рабочие еще «образуют рассеянную по всей стране и раздробленную конкуренцией массу»². Практика товариществ подмастерьев сама по себе не только отражала этот факт, но и во многом способствовала сохранению конкурентных настроений среди рабочих. Союзы разных ритуалов (объединявшие подчас рабочих одних и тех же специальностей), враждуя между собой, нередко даже теперь устраивали, как и встарь, побоища, оставляя на улицах городов раненых и убитых: так, в 1808 г. произошла баталия ангулемских башмачников и кожевников, в 1817 г. разразилось

¹ M. Bouvier-Ajam. Op. cit., p. 85.

² См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 4, стр. 432.

217 длившееся несколько дней сражение между каменотесами в Люнеле, в 1820 г.— между строителями в Бордо, причем каждый раз успех какой-либо стороны сопровождался буйным торжеством и отмечался «каннибальскими», как отзывался о них современник, песнями, словно одерживалась победа в настоящей войне¹.

Чувство солидарности, проявлявшееся внутри этих союзов, одновременно противопоставляло их друг другу, и, таким образом, они были не в состоянии преодолеть разобщенность, возникавшую на почве конкуренции на рынке труда между представителями одинаковых или смежных ремесел. Естественно, что организации такого типа уже не удовлетворяли объективным потребностям развития классовой борьбы складывавшегося промышленного пролетариата. Внедрение машинного производства и фабричной системы сопровождалось, как мы видели, деквалификацией ремесленников, массовыми миграциями, образованием прежде не существовавших категорий промышленных рабочих. Новый социальный статус и образ жизни основной массы пролетариев, обусловившие их стремление к сплоченности, пришли в противоречие с принципами функционирования старинных товариществ подмастерьев. В их собственной среде неоднократно предпринимались попытки покончить с былым взаимным соперничеством и распрями, однако ни съезд делегатов ряда французских компаньонажей, собравшийся в Бордо в 1821 г., ни старания «реформаторов», приложенные в конце 30 — начале 40-х гг. к реорганизации этих союзов и связанные с именами А. Пердигье и Флоры Тристан, не смогли решить проблему². После 1830 г. компаньонажи все больше клонятся к упадку, теряя свое влияние и постепенно утрачивая на практике всякое значение в качестве реального фактора пролетарской организации (хотя остатки компаньонажей уцелели во Франции по сей день).

Центрами профессионального сплочения пролетариата отныне становятся другие объединения, охватывающие более обширные слои рабочих и в большей мере соответствующие новым условиям, потребностям классовой борьбы. Эти объединения образуются вне рамок союзов подмастерьев, хотя по необходимости и воспринимают некоторые исторически оправдавшие себя стороны их устройства и деятельности. Иначе говоря, формировавшемуся пролетариату приходилось ассоциироваться заново, но он не мог не учитывать — в соответствии с уровнем собственного развития и своими возможностями — позитивный опыт прошлого.

Этим в значительной мере объясняется наиболее типичная черта, которой было повсеместно отмечено возникновение профессионального движения. Первые ассоциации рабочих подобно товариществам подмастерьев и в отличие от сложившихся позднее профсоюзов совре-

¹ E. Coornaert. Op. cit., p. 80—81.

² Ibid., p. 83—84; P. Kessel. Le proletariat français. Avant Marx. 1789—1830—1848. Les révolutions éscamotées. Paris, p. 201 ss.

218 менного типа строились по профессиям, а часто даже по узким специальностям (например, союзы корабельных плотников, ткачей-одеяльщиков, льноткачей, шелкоткачей, ткачей материй для рубашек, столяров-краснодеревщиков, железнодорожных машинистов, строителей паровых машин, чугунолитейщиков, литейщиков-медников и т. д. и т. п.). Такие объединения были самой простой и доступной для рабочих, вышедших из ремесленной среды, формой организации, необходимой для того, чтобы сообща добиваться сносной заработной платы, сокращения рабочего дня, улучшения условий труда и т. д. Ведь многие из этих рабочих еще недавно являлись или даже продолжали по характеру своей производственной деятельности оставаться ремесленниками, работниками мелких и среднего размера мастерских, основанных на ручном труде, или частично механизированных мануфактур, занимавших как бы промежуточное положение между предприятиями «доиндустриальной» и «индустриальной» эпохи. Да и попав на фабрику, эти люди не сразу осваивались с новой, фабричной обстановкой, уравнивавшей всех перед лицом капиталиста, по мере того как машины все более стирали различия между отдельными видами труда¹, не сразу сближались с незнакомыми товарищами по работе, трудившимися в соседних помещениях того же предприятия и выполнявшими иные производственные операции. Кроме того, часть этих мастеровых, уже став фабрично-заводскими рабочими, все еще использовалась в качестве квалифицированной рабочей силы и до поры до времени не сливалась с фабричной массой. Наконец, о чем уже было сказано в другой связи, в силу неравномерности распространения машинного производства на ранних ступенях промышленной революции многие отрасли производства вообще сохраняли архаичный, ремесленно-мануфактурный облик, а рабочие-ремесленники поначалу составляли преобладающую категорию занятых в промышленности, «фабричные» рабочие представляли меньшинство пролетарской массы².

Все это и предопределяло формы рабочих ассоциаций, они были в точном смысле слова «профессиональными» союзами. Сплачиваясь по профессиям (но уже для существенно иных целей и на принципиально иной основе, чем средневековые по происхождению и установлениям объединения подмастерьев), рабочие получали возмож-

¹ См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 4, стр. 432.

² Любопытно следующее терминологическое наблюдение Э. Хобсбома, указывающее на большую роль квалифицированных рабочих (из ремесленной среды) в крупном промышленном производстве Англии изучаемого периода: понятие «квалифицированный рабочий» в английском языке передается с помощью термина «инженер» (journeyman engineer), обозначающего также «подмастерье», «строитель паровых машин» (journeyman steamenginemaker). — E. J. Hobsbawm. Les classes ouvrières anglaises et la culture depuis les débuts de la révolution industrielle. — «Niveaux de culture et groupes sociaux. Actes du colloque réuni de 7 à 9 mai 1966 à l'Ecole Normale supérieure». Paris — La Haye, 1967, p. 194.

219 ность в определенной степени уменьшать конкуренцию друг с другом на рынке труда и хотя бы частично ослаблять ее пагубные последствия.

Натиску капиталистов противопоставлялись, таким образом, согласованные усилия определенных, пусть пока еще довольно узких, но все же несравненно более значительных, чем в компаньонажах и им подобных союзах, групп рабочих одной профессии (специальности). Созданию именно таких групповых объединений (по профессиям) способствовали и традиции цехового строя, существовавшего некогда едва ли не во всех западноевропейских странах, а кое-где так или иначе удерживавшегося и в первые десятилетия XIX в. (во всяком случае до 1848 г.). Эти традиции оказались весьма живучими среди вчерашних мелких ремесленников, ремесленных подмастерьев и специализированных мануфактурных рабочих, тем более что в некоторых странах продолжали функционировать прежние союзы подмастерьев, выступавшие прямыми носителями указанных традиций. Конечно, в эпоху развертывавшейся промышленной революции цехи и прочие корпоративно-ремесленные ассоциации все больше становились анахронизмом, но традиции, особенно если они встречают объективно благоприятную почву для своего сохранения, всегда играют огромную роль в общественной жизни. Именно так обстояло дело в те времена, когда среди промышленных рабочих стала проявляться тяга к объединению.

Первыми потянулись к организации, естественно, квалифицированные рабочие ремесленно-мануфактурного типа, обладавшие исторически более развитым классовым инстинктом, более высоким интеллектуальным уровнем и уровнем классового самосознания, а также, что имело немалое значение, более широким культурным кругозором. Показательно, например, что если среди рабочих французской металлургической промышленности (а это были в значительной мере рабочие-специалисты) число грамотных достигало, согласно материалам анкетного опроса 1848 г., 25—80% (в зависимости от района и возрастной группы), то процент грамотных батраков не превышал 10—20% всех рабочих этой категории¹. В свою очередь английские ручные ткачи были самой образованной частью пролетариата: по данным 1840 г., в Глочестершире 57% ручных ткачей умели читать и писать и лишь 8% совершенно не знали грамоты (для сравнения можно, забегая вперед, отметить, что среди рабочих, арестованных в 1842 г. за участие в чартистских выступлениях, читали и писали только 13% ²). Не менее симптоматично и то обстоятельство, что, как правило, именно из пролетарско-ремесленной среды выходили первые «идеологические кадры» рабочего класса: они принадлежали к разряду квалифицированных рабочих ремесленного типа, рабочих домашней

¹ G. H. Hardach. Op. cit., S. 86.

² E. J. Hobsbawm. Les classes ouvrières anglaises et la culture..., p. 194.

220 промышленности и т. д. Разумеется, в выработке пролетарского классового сознания участвовали и фабрично-заводские рабочие. Нет никаких оснований думать вслед за Л. Уэном, будто крупное производство являлось фактором, который не только не способствовал, но якобы мешал осознанию рабочими своей социальной общности, выработке у них чувства классовой солидарности и пр.¹. Тем не менее вплоть до 40-х гг. главную силу пролетарского движения составляли именно квалифицированные категории работников, приходившие в упадок с развитием крупной промышленности².

В результате воздействия всех указанных причин социально-экономического и исторического порядка цеховые традиции неизбежно всплывали наружу в процессе создания первых объединений рабочих (поскольку это были союзы квалифицированных рабочих), сказываясь в том, что пролетарские организации строились подобно старинным корпорациям ремесленных мастеров и братствам подмастерьев, кое-где уцелевшим еще в эпоху промышленного переворота, а именно по «цехам», т. е. по профессиональному признаку. Сплошь и рядом новые рабочие ассоциации словно воспроизводили, правда в сильно модифицированном виде, структуру, а иногда и внутренние распорядки организаций мастеровых (так, по правилам английских профессиональных обществ ручных ткачей вдова члена союза не вправе была выйти замуж за работника, не состоявшего в данной ассоциации, и т. д.).

Помимо отмеченных общими или во всяком случае сходными чертами характеризуются также пути возникновения, устройство, характер деятельности первых профессиональных союзов. В разных странах они образуются не в одно и то же время. Раньше всего, уже в середине XVIII в., рабочие ассоциации появились в Англии. Процесс сплочения рабочих в профессиональных рамках интенсивно развернулся вначале среди квалифицированных рабочих хлопчатобумажных производств, в 70—80-х гг.— у шелкоткачей и трикотажников. С 90-х гг. он охватил многие другие профессии и отрасли производства. Именно в это время профессиональные союзы, или тред-юнионы, зарождаются у ведущего отряда формирующегося рабочего класса — ланкаширских прядильщиков, а также у шерстяников Йоркшира, шеффилдских метизников и т. д. До конца XVIII в. союзы организуют самые различные группы квалифицированных рабочих мануфактурного производства — корабельные плотники, столяры-краснодеревщики, дубильщики, щеточники, корзинщики, брючники, наборщики, писчебумажники и другие, в среде которых удерживались традиционные профессиональные связи. В эти годы появляются также первые организации горняков и фабричных рабочих-текстильщиков северных и центральных графств.

¹ L. Uhen. Op. cit., S. 47—48.

² E. J. Hobsbawm. Les classes ouvrières anglaises et la culture..., p. 197.

221 В конце XVIII – начале XIX в. образуются первые рабочие союзы в США (в 1792 г. — труд-юнионы наемных рабочих-сапожников в Филадельфии, портных — в Балтиморе, печатников — в Нью-Йорке, в 1796 г. — нью-йоркских мебельщиков, в 1803 г. — нью-йоркских корабельных плотников и др.) и во Франции (в 1790 г. — клуб парижских печатников, в 1791 г. — братский союз плотников в столице, общество грузчиков парижского порта и др.). Позднее создаются профессиональные организации в других европейских странах: в 20–30-х гг. — в Германии (страховые кассы ткачей, ситцепечатников, типографов и др.), в 30–40-х гг. — в Бельгии (союз шляпников — 1838 г., типографов — 1842 г.); однако первая организация фабричных рабочих — ткачей и прядильщиков Гента — возникла только в 1857 г.; в первой половине 40-х гг. — в Испании (общество взаимопомощи барселонских ткачей и др.), начиная с 40–50-х гг. — в Италии (главным образом в Ломбардии, Пьемонте и Тоскане), в Швейцарии, в 50–60-х гг. — в Швеции.

Тогда же, т.е. во второй половине XIX в., зарождаются профессиональные ассоциации в некоторых колониальных, полуколониальных и экономически отсталых странах: к 50–60-м гг. относится появление профсоюзов в Австралии (строителей, шахтеров и др.) и в отдельных государствах Латинской Америки (1853 г. — общества взаимопомощи типографов в Сантьяго и в Рио-де-Жанейро), в 1855 г. — в Вальпараисо, в 1857 г. — в Буэнос-Айресе, в конце 50-х гг. — ряд аналогичных обществ в Гаване (табачников, портовиков и др.), в 60-е гг. — товарищества и общества рабочих-текстильщиков, каменщиков, портных и печатников в Мексике и др.). В 1858 г. в Китае, в Гуанчжоу, была создана местная ассоциация упаковщиков — самая ранняя организация китайских транспортных рабочих.

Несмотря на неизбежную разновременность этого процесса и пестроту первоначальных форм ассоциаций, он везде проходил примерно через одни и те же ступени. Двумя главными из них повсюду являлись: общества взаимопомощи, первоначально ограничивавшие свою деятельность преимущественно сферой благотворительности, и выросшие затем из них (или создававшиеся независимо от них) союзы активного противодействия рабочих предпринимателям. Кроме того, имелись еще и промежуточные формы организации, в разных странах разные: страховые кассы, временные забастовочные коалиции и пр. Расстояние между основными ступенями развития в отдельных конкретных случаях было неодинаковым; зачастую грань между ними и вовсе стиралась, так что практические общества взаимопомощи со времени своего учреждения функционировали как профессиональные союзы.

Наиболее яркую картину профессиональной консолидации рабочих в период «раннего индустриализма» рисует детально изученная история возникновения рабочих ассоциаций в Англии. Первоначально многие из них представляли собой примитивные аморфные

222 образования локального масштаба. Часто отправным пунктом создания организации становились более или менее регулярные сходки работников промышленного поселка (или района города), происходившие в каком-нибудь обычно посещаемом ими кабачке и являвшиеся вместе с тем своего рода «биржей труда» (именно сюда обращались предприниматели, когда им нужны были дополнительные рабочие руки). Со временем такие товарищеские сходки превращались в профессиональные к л у б ы. Тут заслушивались сообщения о потребности в рабочей силе, об оплате труда, о конфликтах с хозяевами в тех или иных местах, обсуждались и решались вопросы отношений с предпринимателями, вырабатывались требования относительно ставок оплаты, производились сборы пожертвований в пользу нуждающихся сотоварищей. Здесь же принимались постановления о проведении каких-либо согласованных действий против предпринимателей, будь то представление петиции о повышении расценок или отказ от работы по пониженным ставкам и т. п. Клуб — это было еще неоформленное объединение, в определенной степени, однако, уже выполнявшее профсоюзные функции: «соглашение посредством бунта» — определяет смысл деятельности таких ассоциаций Э. Хобсбому¹.

Другой (близкий к клубу) первичный тип тред-юниона, получивший в XVIII в. широкое распространение, — дружеские общества (friendly societies). Они ставили своими задачами оказание материальной помощи сочленам в период болезни, выдачу денег на похороны, воспомоществование по безработице, по случаю переезда в поисках работы в другой город (при этом размер выдаваемой суммы зависел либо от времени, требуемого на переезд, либо от расстояния). Подобные общества стихийно возникли по всей стране главным образом в 70-90-х гг. Поскольку денежные фонды общества, составлявшиеся из вступительного и еженедельных (ежемесячных) взносов, хранились в особой шкатулке, сами эти организации зачастую именовались «клубами-шкатулками» (box-clubs). Многие из них имели печатные уставы, подлежавшие, согласно парламентскому акту 1793 г., регистрации. Судя по сохранившимся материалам, к началу XIX в. в Англии существовало несколько тысяч таких обществ взаимопомощи. В некоторых местностях и городах, к примеру близ Шеффилда, в них состояли, по словам современника, почти все проживавшие здесь рабочие². В одном только промышленном Ланкашире насчитывалось, по данным на 1801 г., свыше 800 таких обществ (более, чем где бы то ни бы)³.

223 Общества взаимопомощи отнюдь не всегда ограничивали сферу своей деятельности благотворительностью. В первую очередь рабочих занимали вопросы заработной платы, продолжительности рабочего дня, занятости. Денежные фонды обществ нередко использовались для материальной помощи рабочим во время стачки. Таким образом, дружеские общества, как и клубы, практически выступали в качестве профессиональных союзов в собственном смысле слова, отстаивавших экономические интересы рабочих в борьбе с предпринимателями. Вообще четкая граница между обществом взаимопомощи и тред-юнионом в прямом смысле слова отсутствовала. Немало тред-юнионов ради того, чтобы избежать репрессий, принимали обличье клубов (например, клубы лондонских плотников и водопроводчиков) и «обществ-шкатулок» (например, столичных портных и т. д.). В то же время третья (или четвертая) часть всех существовавших к началу 90-х гг. XVIII в. дружеских обществ воздерживалась от регистрации, предписанной актом 1793 г., рассчитывая избежать тем самым ограничения своей деятельности рамками взаимопомощи, как этого требовал закон¹.

Повседневная деятельность тред-юнионов заключалась в том, что, стремясь оградить рабочих «от тирании и бездушного отношения буржуазии»², они определяли, предъявляли хозяевам и выговаривали у них условия найма для своих сочленов (расценки и пр.)³, причем вели переговоры с работодателями коллективно, как сила; организовали выступления за улучшение условий труда, повышение оплаты, сокращение рабочего времени, против найма предпринимателями необученных рабочих и т. д.; добивались проведения в жизнь правила, согласно которому на работу должны были приниматься только мастеровые, состоявшие в союзе (принцип «закрытого цеха»). Предпринимателям, нарушившим этот порядок и любые другие выговоренные условия, обязательные для всех, угрожали общий бойкот и стачка. Подчас тред-юнионы и возникали во время стачек. Временный комитет, избиравшийся рабочими для руководства стачкой, служил базой для создания постоянной организации — тред-юниона данной профессии.

Большое внимание уделялось тред-юнионами предупреждению штрейкбрехерства во время стачек: рабочих, соглашавшихся работать по неудовлетворительным, с точки зрения членов союза, расценкам и вопреки его воле, предавали публичному осмеянию, воздействовали на них угрозами, руганью, а то и учиняли над ними физическую расправу. В уставах союзов штрейкбрехеры (скэбы) приравнивались к изменникам родины», их поведение резко осуждалось. Уставом объ-

¹ W. Bowden. Op. cit., p. 297, 301.

³ Первый договор между рабочими и хозяевами о расценках датируется 1785 г.; он был заключен одним из союзов наборщиков (см. С. и Б. Вебб. История тред-юнионизма. Вып. I. Происхождение тред-юнионизма. М., 1924, стр. 43, прим. 2).

224 единенного общества хлопкопрядильщиков Манчестера члену общества под угрозой исключения запрещалось наниматься на какое-либо предприятие, где происходит стачка. Борьба со штрейкбрехерством повсюду занимала важное место в деятельности первых профессиональных союзов; в тред-юнионах США, например, штрейкбрехерство считалось самым тяжелым преступлением для члена союза; штрейкбрехера немедленно изгоняли. Уже в начале XIX в. тред-юнионы разных городов в США обменивались списками штрейкбрехеров, что являлось в ту пору своеобразным методом проявления солидарности между различными местными союзами данной профессии.

Одним из направлений деятельности английских тред-юнионов являлось представление петиций в парламент и возбуждение перед судами различных ходатайств, требовавших выполнения старинных законов, которые ограничивали число учеников у одного хозяина, устанавливали обязательный 7-летний срок обучения мастерству, регулировали ставки заработной платы, законов, не совместимых с развитием промышленного капитализма и фактически, а затем и юридически все более утрачивавших свою силу.

Забота о претворении в жизнь этого архаического трудового законодательства эпохи абсолютизма, будучи немаловажной функцией ранних тред-юнионов, получила отражение и в их уставах. Сам состав многих тред-юнионов, выступавших преемниками организаций мелких ремесленников и подмастерьев мануфактурного периода, обусловливал их стремление сохранить былую регламентацию производства. «...Путем ограничения приема учеников союзы старались поддержать спрос на рабочих и тем удержать заработную плату на известной высоте»¹, — писал Ф. Энгельс.

В рассматриваемое время существовали также тред-юнионы, соответствовашие «переходным» формам промышленного развития и объединявшие рабочих с мелкими промышленниками, подмастерьев — с мастерами для защиты против скупщика-капиталиста (аналогичная ситуация наблюдалась и в первых тред-юнионах в США). Такие союзы весьма слабо обеспечивали интересы собственно пролетарских элементов: на первый план здесь выдвигались интересы мелких буржуа. Отдельные тред-юнионы даже подчеркивали мирный и легальный характер своих действий, выражали неодобрение «беспорядкам» и в своих уставах оттеняли «общность интересов» потребителей, хозяев и работников.

В дружеских обществах и тем более в выраставших из них профессиональных союзах появляются первые элементы стабильного организационного устройства. В уставах подробно разрабатываются права и обязанности члена тред-юниона, предусматривается размер вступительного и регулярных взносов, рекомендации для вступающего, штрафы, налагаемые на слэбов и прочих нарушителей устава, порядок избрания официальных должностных лиц, периодичность

¹ К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 2, стр. 440.

225 собраний, кары за их непосещение, структурные подразделения союза, правила проведения стачки (по решению большинства)¹. Во многих союзах вводятся постоянные членские карточки (билеты). Как отмечается в одном парламентском отчете, показав свой билет с выгравированной на нем эмблемой союза, «рабочий сразу же доказывал свою принадлежность к обществу»², благодаря чему приобретал возможность получать поддержку от товарищей по профессии и указания, где легче будет найти работу. При перемене места жительства членская карточка позволяла рабочему автоматически быть зачисленным в аналогичный союз другого района. У пабойщиков ситца членский билет давал право бродячему мастеровому, переходящему с места на место, собирать в любом округе взносы с рабочих местного союза — сперва добровольные, а затем и обязательные (полпенни — в Англии и 1 пенни — в Шотландии). Таким образом, тред-юнионы в сущности переняли у былых товариществ подмастерьев одну из их функций — поддержки странствующих рабочих (trampers).

Для сбора взносов в общую кассу и выдачи денег избирался распорядитель шкатулки (box steward), т. е. казначей, первоначально являвшийся главным должностным лицом в союзе (впоследствии стали избирать председателя и секретаря).

Обычно тред-юнионы, в какой бы форме они в ту пору ни возникали и какие бы названия ни принимали, являясь организациями цехового характера, были невелики по размерам; их деятельность сосредоточивалась, как правило, в какой-либо одной местности; долгое время профессиональные общества осуществляли свою работу в отрыве друг от друга. Постепенно в процессе роста классового самосознания рабочих союзы одной и той же специальности, действовавшие в данной местности, в целях наиболее успешного проведения совместных акций против предпринимателей вступают сперва в эпизодические, а затем относительно постоянные контакты между собой. Так, еще в 1758 г. во время стачки манчестерских ткачей было устроено собрание 18 казначеев отдельных союзов (участники этого совещания вскоре были арестованы); в 70-х гг. в Лондоне трижды происходили собрания «делегатов» от столичных клубов шляпников; в 1780 г. клубы ткачей Глазго сообща выступили в поддержку единого тарифа расценок; в 90-х гг. союзы манчестерских ткачей посылали уполномоченных на ежемесячные общие собрания; аналогичного порядка придерживались ланкаширские ситцепечатники, делегаты которых съезжались даже из различных городов. «Система делегатов» служила на первых порах общепринятым методом связи между разрозненными союзами.

¹ См., например, устав объединенного общества взаимопомощи сапожников Вестминстера.— Articles of the Friendly and United Society of Cordwainers, Instituted at Westminster on 4 June 1792.— «The Early English Trade Unions...», p. 82—90.

² С. и Б. Вебб. Указ. соч., стр. 56.

226 Уже в XVIII в. предпринимаются попытки создания более широких обществ профессионального характера и установления более прочных организационных форм. В 1771 г. образовалась федерация шляпников, сплотившая клубы примерно десятка городов. В 1775 г. она сумела добиться повышения заработной платы и принятия предпринимателями правила о найме лишь членов клубов. Позднее ланкаширские прядильщики стали избирать комитет из руководителей местных союзов, отвечавший за выполнение договоров с предпринимателями, но никакого формального устройства эта «федерация» еще не имела. Делегаты обществ шерстяников Уэст-Райдинга составляли центральный комитет, члены которого, как гласит современный документ, «встречались по мере нужды в разных местах соответственно удобству»¹. В 1799 г. была учреждена ассоциация ланкаширских ткачей, объединившая 14 местных союзов и насчитывавшая около 10 тыс. членов. Комитет, состоявший из делегатов этих союзов, собирался в Болтоне. Таким образом, ранние попытки объединения разобщенных союзов представляли собой лишь как бы более развитую (или расширенную) «систему делегатов».

Во многом, хотя и не во всем, сходным путем шло образование и первых профессиональных объединений в других странах.

Во Франции общества взаимопомощи (или ссудо-сберегательные общества) вырастают в большом числе в период Консульства и Империи. Они также организовывались по профессиональному признаку, объединяя рабочих лишь в пределах одного города (общество перчаточников Гренобля — 1803 г., шляпников Лиона — 1804 г., парижских чесальщиков пеньки и сапожников — 1804 г., парикмахеров — 1805 г., каменотесов — 1806 г., ткачей, суконщиков и слесарей — 1808 г., всего свыше сотни союзов взаимопомощи). Такие общества представляли собой первые ростки пролетарской солидарности. Рабочие, вступавшие в общество, регулярно уплачивали в его кассу определенные взносы и в случае болезни, увечья или безработицы получали денежную помощь в виде ссуды. Как ни узки были рамки деятельности ссудо-сберегательных обществ (подчас вообще быстро распадавшихся из-за скудости средств), тем не менее они послужили для рабочих своеобразной школой организации, приучавшей их систематически отчислять часть заработка в фонд общества, посещать его собрания, избирать сборщиков взносов. Со временем, начиная с эпохи Реставрации, в условиях подъема рабочего движения в стране число обществ взаимопомощи возрастает. Между 1815 и 1830 гг. они организуются в большинстве профессий. Так, в Париже в 1819 г. существовало 45 обществ взаимопомощи, в 1823 г. их стало 132, и они насчитывали в общей сложности свыше 11 тыс. членов, в 1826 г. количество столичных обществ взаимопомощи выросло до 184, а членский состав достиг 17 тыс. человек. Одновременно подобные организации создавались и в провинции. Этот процесс еще более ускорился.

¹ С. и Б. Вебб. Указ. соч., стр. 56.

227 лее усилился в годы Июльской монархии: накануне революции 1848 г. во Франции действовали более 2 тыс. обществ взаимопомощи, выступавших под самыми различными вывесками (братств, филантропических союзов и т. п.).

Ведущая линия развития профессиональных объединений во Франции состояла в том, что из благотворительных в основном организаций они превращались в о б щ е с т в а с о п р о т и в л е н и я, которые использовали свои средства не только и не столько в целях материальной помощи особо нуждающимся сочленам, сколько прежде всего для поддержки рабочих во время стачек. Не отказываясь от функций взаимопомощи, такие общества важнейшей задачей ставили уже проведение активных, боевых стачечных выступлений пролетариев. Общества сопротивления возникли в конце периода Реставрации (лионское общество шелкоткачей — 1828 г.) и получили широкое распространение в период Июльской монархии (общества парижских ткачей и литейщиков меди — 1832 г., нантских типографов и сент-этьенских позументщиков — 1833 г. и многие др.).

Так же как и в Англии, во Франции подчас трудно провести четкую демаркационную линию между обществами взаимопомощи и сопротивления, так что деление это весьма условно. По отношению к обществам взаимопомощи закон Ле Шапелье фактически не применялся, и подчас даже сами предприниматели вносили известную сумму в их фонды в расчете на то, что благотворительная деятельность таких обществ послужит преградой для активной борьбы рабочих за повышение заработной платы. Само превращение одних объединений в другие часто совершалось вначале незаметно, исподволь. Какое-либо легально действовавшее общество взаимопомощи, вступая на путь решительного отпора капиталистам, втайне создавало резервный денежный фонд, средства из которого расходовались отныне для поддержки «безработных сопротивления», т. е. забастовщиков¹. Легальная вывеска взаимопомощи в подобных случаях служила лишь маскировкой, прикрывавшей деятельность общества сопротивления. Однако сплошь и рядом создавались и действовали нелегальные общества сопротивления, энергично боровшиеся за улучшение условий труда и жизни рабочих путем организации стачечных выступлений. Общества имели локальный характер.

Руководство стачечной борьбой и материальная поддержка бастующих все больше превращаются в начале XIX в. в главную сферу деятельности и рабочих ассоциаций С Ш А. Здесь, в частности, широко практикуется пикетирование мастерских «передвижными рабочими комитетами»². Путь от касс взаимопомощи (Unterstützungskassen) и временных забастовочных объединений (Streikkoalitionen) к постоянным профессиональным организациям борьбы проделал также н е м е ц к и й рабочий класс. Кассы взаимопомощи

¹ E. Dolléans, G. Déhove. Op. cit., p. 238—240.

² См. Ф. Фопер. Указ. соч., стр. 93.

228 ремесленных и фабричных рабочих, особенно в 30—40-х гг., нередко выступали как организации защиты интересов трудящихся перед мастерами, фабрикантами и властями. По данным немецкого историка Э. Тодт, за время с 1801 по 1847 г. в разных немецких городах было основано около 70 таких касс¹. Их средства шли на поддержку безработных, а подчас и бастующих рабочих (так было, например, во время стачки гамбургских ткачей-суконщиков в 1835 г. и берлинских набойщиков ситца в 1844 г.)². В еще большей мере зачатками профессиональных союзов служили здесь упомянутые тайные забастовочные коалиции.

Важной чертой, характеризующей возникновение и ранний период деятельности профессиональных союзов, было то, что они складывались в обстановке гонений со стороны господствующих классов и органов их государственной власти, переживая более или менее длительные периоды подпольного существования.

В Англии рабочие союзы на протяжении всего XVIII в. часто подвергались преследованиям на основе расширительно толковавшихся средневековых законов о «заговорах», отдельных парламентских статутов, касавшихся объединений в тех или иных производствах³. Десятки рабочих союзов фактически уже тогда являлись нелегальными или полулегальными организациями. В конце столетия, однако, правящие круги сделали принципиально новый шаг на пути борьбы с усилившимся рабочим движением: в 1799—1800 гг. английский парламент принял законы, направленные против тред-юнионов в целом (Combination Acts).

Актами 1799—1800 гг. профсоюзы и стачки были категорически запрещены. За создание тред-юниона и участие в нем, за агитацию в пользу стачки и ее проведение устанавливались суровые наказания: заключение в тюрьму на срок до трех месяцев или двухмесячное пребывание в исправительном доме; денежные средства тред-юниона подлежали конфискации. Вопреки всем нормам английского права одна из статей упомянутых актов принуждала рабочих, против которых выдвигалось обвинение, давать показания против самих себя и своих товарищей. Легальная профсоюзная деятельность в ее активных формах по сути лишалась права на существование. Формально закон, правда, запрещал в равной мере объединения и рабочих, и предпринимателей. На практике, однако, за все годы его действия не было ни одного случая привлечения к ответственности и осуждения предпринимателей. Напротив, опираясь на эти драконовские законы, предприниматели с помощью властей преследовали участников забастовочного движения, организовывали гонения на тред-юнионы, прежде всего в новых промышленных округах. Главные усилия хо-

¹ E. Todt, H. Radant. Op. cit., S. 61—64.

³ Всего было издано около 40 таких статутов (см. С. и Б. Бебб. Указ. соч., стр. 82, прим. 3).

229 зяев были обращены на срыв стачек. Тысячи рабочих и их вожаков были брошены в тюрьмы по приговору мировых судей.

Репрессии не сломили рабочих. Акты о запрещении коалиций вызвали возмущение в массах. Под руководством опытных профсоюзных вожаков тред-юнионы Ланкашира, Йоркшира и других мест оказали сопротивление проведению этих законов в жизнь. Движение было настолько мощным, что власти подозревали наличие серьезного революционного («якобинского») заговора¹. В результате отпора рабочих антипрофсоюзное законодательство на практике не смогло быть осуществлено в полном объеме: оно применялось нерегулярно и не во всех отраслях промышленности. Предприниматели зачастую сами не отваживались прибегать к нему, опасаясь крайними мерами возбудить негодование рабочих. Для некоторых традиционных видов профсоюзной деятельности — «клубов-шкатулок», больничных касс — сохранялись легальные возможности; многие тред-юнионы так же, как и раньше, продолжали функционировать под видом легальных объединений этого типа.

Тем не менее значительная часть тред-юнионов все же была вынуждена уйти в подполье и превратиться в тайные организации. Вступление в них теперь усложнялось мистическими церемониями посвящения, торжественными ктвами верности постановлениям союза и решениям его большинства; нарушивший их рисковал получить в сердце удар кинжалом или, как гласил текст клятвы союза шахтеров Северной Англии, «оказаться в положении человека, которому выпущены кишки»². Собрания нелегальных союзов устраивались в ночное время, в глухих, укромных местах; постановления держались втайне. На террор властей и хозяев тред-юнионы отвечали насилием: так, организованный в 1816 г. в Глазго союз хлопкопрядильщиков, отличавшийся большой сплоченностью, назначал даже премии за убийство штрейкбрехеров и особо ненавистных фабрикантов.

Период нелегального тред-юнионизма длился четверть века (1799—1824 гг.). В эти годы вопреки надеждам господствующих классов в профсоюзном движении был достигнут большой прогресс. Продолжали функционировать не только многие старые союзы, но возникло немало и новых профессиональных объединений. У тред-юнионов сложилась сеть тайных домов собраний; по-прежнему выдавались членские билеты; используя легальные возможности, некоторые тред-юнионы даже хранили свои денежные средства в банках³. Веббы считали, что в ряде производств, например в Лондоне, «рабочие... никогда не были столь хорошо организованы, как в период между 1800 и 1820 гг.» (заводские токари по металлу, столяры-краснодеревцы и многие другие)⁴. Основное внимание тайные союзы уделяли стачеч-

¹ См. E. P. Thompson. Op. cit., p. 501.

⁴ См. С. и Б. Вебб. Указ. соч., стр. 97.

230 ной борьбе. Упомянутые выше массовые забастовки 1808, 1810, 1812, 1818 гг. и ряд других были организованы и финансировались именно тред-юнионами. Так, стачкой 1810 г. руководила федерация прядильщиков, созданная незадолго до этого¹: в течение нескольких недель она выплачивала бастующим по 1500 ф. ст. еженедельно. Объединение ткачей Глазго в 1812 г. собрало 3 тыс. ф. ст., чтобы отстоять в борьбе выдвинутые им ставки заработной платы². Инициативе тред-юнионов обязана своим происхождением такая форма забастовочных действий, как «перекатывающаяся стачка».

Протестуя против усиления эксплуатации, тред-юнионы нередко посылали петиции в парламент с требованиями установления минимума заработной платы, ограничения числа учеников, отмены антирабочих законов. В борьбе против последних принимали деятельное участие нелегальные тред-юнионы Лондона, Манчестера, Глазго, Шеффилда, Ньюкасла. Они выделяли специальные группы агитаторов, которые убеждали рабочих в необходимости во что бы то ни стало добиться отмены запрещения профессиональных союзов³. Во главе тайных тред-юнионов часто стояли радикально настроенные, смелые люди, умевшие организовать рабочих, вести корреспонденцию и распоряжаться финансовыми средствами, советоваться с адвокатами, составлять и направлять петиции. Наиболее высокий уровень организованности наблюдался, как и прежде, у ремесленных рабочих. Объединения фабричных рабочих, выходцев из разных местностей, не обладавших устойчивыми корпоративными традициями и подвергавшихся особенно бесчеловечной эксплуатации (к тому же среди них преобладали женщины и дети), были еще сравнительно редкими и отличались недолговечностью.

Полулегальную и нелегальную деятельность вынуждены были на протяжении многих десятилетий вести и профессиональные объединения в других странах. Характерно, что только за время с 1830 по 1847 г. во Франции подверглись судебным преследованиям за нарушение закона о коалициях свыше тысячи рабочих объединений. В немецких государствах в первой половине XIX в. (до 1847 г.) было издано около 30 законов, распоряжений, регламентов и т. п., направленных против рабочих объединений: над ними учреждался полицейский контроль, им запрещалось поддерживать межлокальные связи друг с другом и т. д.

Упорной борьбой рабочий класс добивался отмены суровых антипрофсоюзных законов, завоевывал себе право на организацию. Однако вынужденное нелегальное существование профессиональных союзов на протяжении более или менее длительного времени не могло не наложить отпечаток на их развитие; они были сравнительно мало-

¹ G. D. H. Cole. Attempts at General Union. A Study in British Trade Union History 1818—1834. London, 1953, p. 7.

³ См. А. Хатт. Английское профсоюзное движение (краткая история). М., 1954, стр. 119.

231 численны, охватывали лишь небольшую часть пролетариев, действовали разрозненно и в территориально ограниченных пределах, а потому не могли добиться значительных результатов. Имея в виду период нелегального тред-юнионизма в Англии, Энгельс отмечал, что «тайный характер всей деятельности задерживал развитие этих ассоциаций»¹. Вместе с тем, находясь в подполье, рабочее и профсоюзное движение обогащалось ценным опытом: профессиональные союзы учились сочетать легальные и нелегальные методы борьбы, укреплять рабочую солидарность.

Практические потребности все больше диктовали необходимость преодоления цеховой узости и локальной разобщенности профессиональных организаций. Постепенно для этого складывались как объективные — социально-экономические, так и субъективные — социально-психологические и идейные предпосылки. Образование национальных рынков, рост средств сообщения, создававшийся крупной промышленностью, способствовали установлению связей между рабочими различных местностей. «Лишь эта связь, — писали К. Маркс и Ф. Энгельс, — и требуется для того, чтобы централизовать многие местные очаги борьбы, носящей повсюду одинаковый характер, и слить их в одну национальную, классовую борьбу»². Вместе с тем рабочий класс на собственном опыте убеждался, что разрозненность сил оказывает пагубное влияние на результаты его противодействия буржуазии. Постепенно, по мере повышения уровня классового самосознания пролетария, началось сплочение его ранее локально распыленных и малочисленных организаций, стали предприниматься систематические усилия по налаживанию согласованных действий между ними в широких размерах и по созданию организаций более всеобъемлющего типа.

Этот процесс совершался одновременно по двум направлениям, которые условно можно было бы обозначить как «вертикальное» и «горизонтальное». Учащаются контакты между цеховыми союзами одной и той же профессии, и на этой основе с течением времени образуются сперва местные объединения федеративного типа, а затем в отдельных случаях и большие общенациональные союзы рабочих данной профессии. Так, в Англии в 1810 г. прядильщики многих городов Ланкашира, о чем уже было упомянуто, образовали свою федерацию (Всеобщий союз прядильщиков). Аналогичные объединения складываются у дубильщиков, чесальщиков шерсти и у рабочих некоторых других профессий. Набойщики ситца, чугунолитейщики и бумажники объединяются в этот период уже в н а ц и о н а л ь н о м масштабе: появляются первые общенациональные тред-юнионы³. С другой стороны, намечается тенденция к созданию постоянных органов сотрудничества союзов р а з н ы х профессий на местах, различных рабо-

¹ К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 2, стр. 440.

³ См. А. Хатт. Указ. соч., стр. 24.

232 чих ассоциаций (в городах, областях и т. д.). В Англии в период нелегального тред-юнионизма образуются местные комитеты различных рабочих ассоциаций для выработки общих петиций, оплаты адвокатов в судебных процессах и пр.¹ Одновременно делаются попытки и к более тесному сплочению местных цеховых союзов разных профессий. Во время стачечных выступлений различные союзы подчас оказывают друг другу финансовую поддержку. Характерным является хотя бы такой факт: как свидетельствует официальное донесение, посланное в марте 1823 г. заместителю министра внутренних дел, по данным бухгалтерских книг и «разных бумаг», «захваченных констеблями» у союза хлопкопрядильщиков в Болтоне, бастовавшим присылали деньги помимо их собратьев по профессии из 28 ланкаширских городов (все они перечисляются в этом полицейском донесении) также бумажники, углекопы, набойщики коленкора, булавочники, отбельщики, краснодеревщики, машиностроители, портные, литейщики и т. д. из многих мест².

Все более настойчиво осуществляются поиски организационных форм сплочения рабочих, принадлежащих к разнородным союзам. В последние дни стачки 1818 г. по почину прядильщиков в Манчестере состоялось собрание делегатов ряда тред-юнионов, главным образом хлопчатобумажной промышленности, постановившее учредить Всеобщий союз профессий. В целях маскировки он принял название Филантропического общества. В его состав вошли, как видно из постановления собрания, кроме текстильщиков также шахтеры, строители, сапожники, кузнецы, машиностроители и многие другие. Целью общества ставилось проведение согласованных забастовочных выступлений. Делегаты союзов, входивших в него, должны были собираться регулярно «во второй понедельник каждого месяца». Намечалось создание единого денежного фонда для «сопротивления нажиму» «алчных предпринимателей»³. Общество издавало журнал «Гогэн». Союз этот оказался поверхностным и непрочным и вскоре перестал существовать⁴: слишком сильно еще давали себя знать традиции цеховой замкнутости.

И все же общий размах рабочего и профсоюзного движения заставил правящие классы страны уступить рабочим. В 1824 г. парламент отменил антирабочие законы 1799—1800 гг. Деятельность тред-юнионов формально была разрешена. Это явилось крупной победой английского пролетариата. Рабочим отныне стало легче объединяться в тред-юнионы: они сделались легальными. Правда, практически их функционирование во многих отношениях было все же стеснено. Тред-юнионы, в частности, не имели прав юридического лица, не могли выступать в суде, предъявлять судебные иски, заключать ка-

¹ См. С. и Б. Вебб. Указ. соч., стр. 105 и сл.

⁴ См. Н. А. Turner. Op. cit., p. 100; G. D. H. Cole. Op. cit., p. 8 sq.

233 кие-либо договоры или соглашения. Тем не менее начиная с 1824—1825 гг. профсоюзное движение стало быстро расширяться. Возникли новые местные и общенациональные союзы, такие, как Общество строителей паровых машин (1824 г.) и Всеобщий союз плотников и столяров (1827 г.)¹. В волне забастовок, прокатившихся по стране во второй половине 20-х — начале 30-х гг. и возглавлявшихся тред-юнионами, участвовали наряду с ремесленниками рабочие крупно-капиталистической промышленности Ланкашира (стачки хлопкопрядильщиков и шахтеров в 1826 г.), Дургама (стачки шахтеров в 1831—1832 гг., жестоко подавленные военной силой) и других округов. В Уэльсе в 1831 г. вспыхнуло рабочее восстание, явившееся ответом на локаут, объявленный промышленниками с целью уволить всех членов совместной организации горняков и металлистов — Союзного клуба. После расправы над участниками восстания Союзный клуб был запрещен, что заставило местные профсоюзы создать тайную террористическую организацию. Как отмечалось в прессе того времени, «уже не какая-либо отдельная группа рабочих в каком-либо месте начинает стачку ради повышения заработной платы, а почти все без исключения рабочие королевства объединились, решив предписать свои условия работы предпринимателям» ².

После отмены актов о запрещении коалиций еще больше возрастает тяга к созданию профессиональных объединений всеобъемлющего характера. Одна из попыток, направленных к этой цели, была вновь предпринята в 1826 г. ланкаширскими прядильщиками, однако созвать профсоюзную конференцию не удалось. В 1829 г. под руководством опытного профсоюзного деятеля Джо Доггерти основывается первая национальная организация хлопкопрядильщиков — Великий всеобщий союз прядильщиков Соединенного Королевства ³. План его создания был разработан на съезде профсоюзных делегатов английских, шотландских и ирландских прядильщиков в декабре 1829 г. на острове Мэн; предусматривалось учреждение трех самостоятельных исполнительных органов (для Англии, Шотландии и Ирландии), позднее они были заменены общим исполнительным комитетом из пяти членов, из которых три представляли прядильщиков Манчестера. В 1830 г. после упорных стачек в Эштоне и Гайде снова по инициативе прядильщиков была организована Национальная ассоциация защиты труда ⁴. Ее целью была координация борьбы против снижения заработной платы. Помимо текстильщиков в нее вошли горняки, гончары, механики и др. Всего ассоциация включала 150 тред-юнионов общей численностью около 100 тыс. человек, а ее влияние распространялось также на Мидленд и Йоркшир. В числе крупных организаций, примкнувших к ней, был тред-юнион уэльских

¹ См. Д. Кол. История рабочего движения в Англии. 1789—1925. Т. I. 1789—1848. Л., 1927, стр. 73.

⁴ Ibid., p. 30 sq.

234 углекопов, образовавшийся в 1831 г. Однако и эта ассоциация оказалась непрочной: когда союзы текстильщиков отказались поддержать забастовки в Средней Англии в 1832 г., она распалась¹.

В США тред-юнионы стали расти особенно бурно в 1833—1837 гг. Их численный состав увеличился с 26 тыс. до 300 тыс. человек; было организовано около 150 союзов (включая союзы рабочих тех профессий, которые раньше стояли в стороне от профдвижения, — ручных ткачей, штукатуров и др., а также женщин-работниц — портних, работниц зонтичных, переплетных, обувных мастерских и фабричных работниц). В это время организуются первые местные объединения тред-юнионов: Союз мастеровых производственных ассоциаций в Филадельфии (1827 г.), объединивший 15 профессиональных организаций города, аналогичные союзы в Нью-Йорке, Балтиморе, Бостоне² и т. д. В 1836 г. в США имелось 13 территориальных (городских) межпрофсоюзных объединений, среди которых особенно выделялся организованностью Генеральный союз тред-юнионов Нью-Йорка (1833 г.). Им был создан постоянный забастовочный фонд, налажены связи с тред-юнионами других городов, выпускалась ежедневная газета «Юниэн». В США были предприняты и попытки сплотить тред-юнионы в общенациональном масштабе: в 1834 г. создается Национальное объединение тред-юнионов, просуществовавшее, однако, лишь три года³.

В дальнейшем аналогичные процессы в той или иной форме развертываются в других странах: с 50-х гг., например, периодически созываются съезды рабочих организаций Пьемонта в Италии; в 1856 г. в Мельбурне (Австралия) образовалась Лига восьмичасового рабочего дня, которая поставила своей задачей объединить, как говорилось в постановлении ее организационного комитета, «рабочих всех профессий и специальностей»⁴.

Более широкое развитие объединительные тенденции в профессиональном движении получат, однако, в последующий период классовых битв пролетариата.

* * *

Процесс профессиональной консолидации пролетариата повсюду развивается в сходных формах, хотя и в разное время. Борьба рабочих вначале является стихийной, и лишь постепенно они становятся на путь более организованных действий: создаются профессиональные объединения. Формы и сама деятельность профсоюзов имеют на первых порах элементарный характер: ассоциации пролетариев идут

¹ H. A. Turner. Op. cit., p. 101.

⁴ См. К. В. Малаховский. История Австралийского Союза, стр. 106.

235 словно ощупью, вслепую, прокладывая себе дорогу к организации широких масс. Законченная структура этих рабочих объединений еще не сложилась. Она отличается большим разнообразием. Да и сами рабочие союзы в тот период малочисленны и неустойчивы. В основном они охватывают рабочих данной профессии в какой-либо одной местности, причем большинство рабочих еще остается вне организации. Лишь иногда предпринимаются попытки создания более широких объединений, но поначалу такие усилия терпят неудачу. Во многом это объясняется отсутствием надлежащего опыта у рабочих и силой привычки: она заставляла рабочего видеть в собрате возможного конкурента, претендующего на то же место у станка, которое он занимал или рассчитывал занять сам. Созданию крупных союзов мешали суровые антипрофсоюзные законы, на долгое время загонявшие эти организации в подполье. У рабочего класса не было теории, которая бы освещала ему путь к конечной цели. И все же возникновение первых рабочих объединений являлось крупным шагом вперед в развитии пролетарского движения. А за первым шагом вскоре последовали и другие, поднявшие борьбу рабочего класса на новую, более высокую ступень.

236

Глава четвертая. ПРЕДШЕСТВЕННИКИ НАУЧНОГО СОЦИАЛИЗМА. УТОПИЧЕСКИЙ СОЦИАЛИЗМ ПЕРВОЙ ПОЛОВИНЫ XIX в.​

РАННИЕ СОЦИАЛИСТИЧЕСКИЕ И КОММУНИСТИЧЕСКИЕ УТОПИИ​

На ранних ступенях своего социального бытия, когда пролетариат только формировался как общественный класс — антагонист буржуазии, он еще не имел собственной теории. В силу неразвитости борьбы против капиталистического гнета, отсутствия досуга и образования рабочие, рядовые участники массового движения, были не в состоянии осмыслить свое истинное положение в обществе и судьбы общественных классов, создать систематически оформленное представление о социальном устройстве, свободном от эксплуатации, увидеть исторические перспективы своей борьбы. В массе тружеников, работавших по найму, недавних крестьян и ремесленников, тем не менее жили смутные надежды на грядущее общественное переустройство, мечтания о лучшем будущем. Эти утопические чаяния и мечты о совершенном обществе, появившиеся одновременно с капиталистической эксплуатацией, т. е. задолго до победы буржуазного строя, способствовали формированию социального идеала наемных работников.

Еще в средние века преимущественно крестьянской мечтой становится выступавший в религиозной оболочке утопический эгалитаризм (значительно реже он отражает устремления цеховых ремесленников). Утопический образ будущего, созданный тогда крестьянскими массами, оказал известное воздействие на социальный утопизм гуманистов и просветителей XVI—XVIII вв. Они неоднократно предпринимали попытки разобраться в закономерностях общественной жизни и, главное, наметить основы некоей идеальной организации человеческого общежития, свободного от пороков. Однако ученые, философы, государственные и церковные деятели эпохи Возрождения, а затем Просвещения (исключение представляет, пожалуй, только Мелье) не понимали народных революционных устремлений. В основе взглядов Томаса Мора (1478—1535), основателя утопического социализма ¹, лежит светская, лишенная религиозной мистики, глубокая критика современного ему общества. Но хотя особое внимание Т. Мора привлекает воздействие нарождающегося капитализма на угнетенные слои населения, его гуманистическая утопия все же не сливалась с народными утопиями. То же самое относится и к другим гуманистам и просветителям XVI—XVIII вв. Они были

¹ См. Томас Мор. Утопия. М., 1953.

237 полни почтения к религиозным и прочим устоям современного им общества (Мор умер на плахе как верный католик). Утопия Мора, несмотря на всю новизну предлагаемых им социальных решений, отмечена стремлением вернуться к неподвижным формам традиционного общества. В то же время здесь впервые выдвигается идея социального равенства и отказа от частной собственности: эта идея представляется требованием разума, освобождается от мистического покрова, в котором она выступала в крестьянско-плебейских еретических движениях XV—XVI вв. Аналогичным духом проникнута созданная сто лет спустя утопическая система Томмазо Кампанеллы¹.

В XVIII в. утопическая мысль, как правило, остается гуманистической и метафизической. Утописты (за исключением Н. Ленге) не дают анализа экономической структуры общества, в их взглядах на общественное развитие отсутствует историзм. Вместе с тем, оставаясь на позициях философского Просвещения, утописты этого периода вслед за Ж.-Ж. Руссо подвергают критике неравенство в человеческих отношениях, включая феодальные институты.

Один из виднейших утопистов XVIII в., Морелли, считая подобно Руссо частную собственность главной причиной социального зла, создает картину общества без частной собственности, неравенства и эксплуатации. В коммунистической общине, описанной им в книге «Кодекс природы» (1755 г.)², труд является обязанностью всех граждан. Как и большинство утопистов XVI—XVIII вв., Морелли не выделяет рабочих в качестве отдельного класса или сословия. В его идеальной общине каждый трудящийся соединяет в одном лице крестьянина, ремесленника и должностное лицо, на каждом из основных общественных поприщ он трудится в соответствии с имеющимися у него способностями и силами в определенный возрастной период.

Несмотря на крайнюю умозрительность своих построений, Морелли оставил глубокий след в истории утопического социализма³ прежде всего потому, что под его сильным влиянием находились провозвестники чаяний раннего пролетариата — бабувисты.

Особое место в ряду утопистов XVIII в. принадлежит Жану Мелье (1664—1729). Священник сельского прихода в Шампани, он не только хорошо знал нужды и стремления крестьян, но и глубоко сочувствовал им. После его смерти осталась объемистая рукопись — «Завещание». Отрывки из этого сочинения были опубликованы Вольтером, а полностью оно увидело свет лишь в 1864 г.⁴ В этом труде Мелье выступает против частной собственности, за установление

¹ См. Т. Кампанелла. Город Солнца. М., 1954.

⁴ См. Ж. Мелье. Завещание, т. I—III. М., 1954.

238 «справедливого и разумного» строя общности. Ячейкой такого идеального порядка ему представлялась сельская или городская община: все ее члены должны совместно трудиться и совместно пользоваться одинаковым питанием и одеждой. Расплывчатый общинный коммунизм Мелье отражал прежде всего чаяния сельской бедноты.

В отличие от других утопических произведений французских просветителей в «Завещании» открыто звучит призыв к народу осуществить насильственное свержение власти угнетателей, подняв вооруженное восстание во имя установления социального равенства и общности имущества. Свою аргументацию Мелье черпал прежде всего из религиозной литературы, истолковывая ее на свой лад, подобно тому как это делали идеологи многих крестьянских восстаний средневековья и начала нового времени.

Важнейшим рубежом в развитии утопического социализма была Французская буржуазная революция XVIII в.¹ Писатели предшествующего времени, чья мысль двигалась в русле идей гуманизма и Просвещения, считали свои утопии в сущности красивой мечтой, в лучшем случае — благими пожеланиями, а не практическими проектами переустройства общества. Правда, и ряд деятелей революции впитал вместе с идеями просветителей некоторые взгляды утопистов-эгалитаристов (в частности, Морелли), но в целом между утопиями и реальными народными движениями, в особенности выступлениями раннего пролетариата, вплоть до конца XVIII в. связь наблюдается далеко не всегда. Исключение составляют, например, утопические программы Томаса Мюнцера и Джерарда Уинстенли². В программе Мюнцера, по словам Ф. Энгельса, зачатки коммунистических идей впервые становятся выражением устремлений определенной общественной группы, а именно того класса, который был более или менее развитым предшественником современного пролетариата и который выдвигал требование установления общности имущества³.

Крестьянские выступления против феодалов в начале Французской революции XVIII в., а также движение плебса в городах выдвинули на первый план социальный вопрос, который рассматривали в своих сочинениях утописты. Теперь этот вопрос был поставлен практически. Вместо социального равенства, которого требовали трудящиеся массы, революция дала им лишь политическое равенство. Даже якобинцы не смогли преодолеть противоречие между провозглашенным ими правом человека на существование и сохранением частной собственности и частной инициативы в экономике. Особенно обделенными чувствовали себя беднейшие слои городского населения.

¹ Об утопическом коммунизме в этот период см.: А. Р. Иоаннисян. Коммунистические идеи в годы Великой Французской революции. М., 1966.

³ См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 7, стр. 364; т. 19, стр. 191; т. 20, стр. 345.

239 ния. Под влиянием острой классовой борьбы уже в период якобинской диктатуры из общей массы плебейства, входившего в третье сословие, стал более четко, чем ранее, выделяться в идейно-политическом плане пролетариат как особая социальная прослойка, имеющая свои требования. Вскоре после свержения якобинцев программа требований этого слоя была выдвинута Бабёфом и его товарищами в виде системы взглядов, глубоко расходившихся с мировоззрением официальных идеологов третьего сословия.

Гракх Бабёф (1760—1797) в отличие от Морелли, оказавшего на него огромное влияние, считал, что уклад первобытных народов не может рассматриваться в качестве идеала будущего общественного порядка; коммунистический строй, который возникнет на развалинах неравенства, будет отвечать не первобытным потребностям, а естественному праву, которое должно быть завоевано бедными у богатых в ожесточенной борьбе¹. Вся деятельность Бабёфа и бабувистов опиралась на уверенность в том, что французская революция — провозвестник другой, подлинно великой и последней революции. В произведениях Г. Бабёфа и его соратников отсутствуют понятия классов и классовой борьбы, они не выделяют буржуазию и пролетариат как четко обособленные антагонистические общественные группы, однако их рассуждения полны исторического реализма и революционного духа. В отличие от Руссо и других просветителей, исходивших из чисто моральных аргументов, Бабёф проявлял живой интерес к условиям жизни работников физического труда, взывал к их интересам, ненавидел феодальную собственность и требовал ее преобразования².

План вооруженного восстания, разработанный Тайной директорией бабувистов, предусматривал ряд таких мер по обеспечению нужд беднейшего населения, которые должны были помочь укрепиться временной революционной власти (бесплатная раздача продовольствия, вселение в дома, конфискованные у противников переворота, и др.). Эта власть — революционная диктатура наиболее преданных революции и опытных людей — призвана была подготовить переход к строю общности имуществ. Полноправные трудоспособные граждане республики бабувистов снабжаются всем необходимым для «среднего достатка» на основах строгого равенства. Все они обязательно трудятся в различных областях деятельности, которые признаны полезными для общества. Из круга полезных занятий исключаются торговля и искусства. Частная собственность сохраняется, но право наследования отменено, и поэтому через одно поколение все имущество станет достоянием республики.

Еще прежде в построениях утопистов насилие играло роль предварительного условия утверждения нового строя (например, война

¹ См. «Предшественники современного социализма в отрывках из их произведений», ч. I. М.— Л., 1928, стр. 201.

² См. В. М. Далин. Гракх Бабёф накануне и во время Великой французской революции. М., 1963, стр. 102, 103—109 и др.

240 в «Утопии» Т. Мора). Со времени Французской буржуазной революции конца XVIII в. насильственный переворот, тщательно подготовленный в подполье, провозглашается необходимым для установления сначала переходного периода, когда действует разработанная система подавления нежелательных элементов, а потом введения коммунистического строя с общностью благ и работ. Коммунизм Бабёфа и его виднейшего сподвижника Филиппо Буонарроти (1761—1837)¹, как он выражен в программе «Заговора равных» (1795 г.), был коммунизмом распределения, уравнительным коммунизмом. Вместе с тем в этой коммунистической доктрине была выдвинута важнейшая идея, согласно которой политическая революция должна быть дополнена революцией социальной; только в этом случае трудящиеся добьются осуществления своих чаяний.

АНГЛИЙСКИЙ УТОПИЧЕСКИЙ СОЦИАЛИЗМ​

ПРЕДШЕСТВЕННИКИ ОУЭНА

На примере бабувизма видно, какой мощный импульс дала социалистической мысли Французская буржуазная революция конца XVIII в. Другим важнейшим фактором развития социалистических идей была промышленная революция. Ломка общественных отношений и бедствия трудящихся масс, порожденные промышленной революцией прежде всего в Англии, создали питательную среду для распространения здесь во второй половине XVIII в. радикально-демократической идеологии. Она формировалась в ходе деятельности демократических обществ (например, Лондонского корреспондентского общества), в процессе борьбы за избрание в парламент кандидатов, выражающих чаяния трудящихся. Демократические общества были горячими поборниками идей Французской революции. В своих выступлениях лидеры английских «якобинцев» Джон Селуолл и Томас Спенс (1750—1814) отстаивали интересы народа, разумея под ним ремесленников и крестьян. Т. Спенс требовал отмены лендлордизма, передачи всей земли общинам с последующим выделением участков в наследственную индивидуальную аренду и призывал народ к восстанию во имя достижения этих целей.

Чарлз Голл (1745—1825), исследуя экономические и социальные отношения зарождавшегося капитализма, констатировал, что с развитием цивилизации «рост богатства и силы одних вызывает увеличение бедности и подчиненности других». При этом «бедным классом» Голл считал тех, кто живет продажей труда, т. е. пролетариев, а богатым — покупателей этого труда, капиталистов и землевладельцев. В отношениях между классами, писал Голл, нет даже юридического равенства: на стороне богатых — закон и собственность. Несмотря на

¹ См. изложение доктрины бабувистов в кн.: Ф. Буонарроти. Заговор во имя равенства, т. I—II. М., 1963.

241 филантропическое отношение к «бедному классу» и ограниченность практических требований (реформа права наследования и запрещение производства средств роскоши), Голл в своих трудах сделал значительный шаг вперед в выявлении противоположности интересов антагонистических классов общества.

Видный английский утопист этого периода Уильям Годвин (1756—1836) считал, что человек не имеет врожденных достоинств или пороков, у него есть лишь некая склонность к справедливости и добродетели. Эта склонность не получает развития и применения в обществе, построенном на принципе частной собственности. Более того, общество воспитывает в человеке низменные качества прежде всего потому, что частная собственность делит всех на бедных и богатых и убивает все способности. Государство, защищающее собственность,— неразрывная часть общей системы зла. Из этого Годвин делает вывод о ненужности государства и связанного с ним правопорядка, на котором зиждется частная собственность.

В своем главном произведении «Рассуждение о политической справедливости» (1793 г.)¹ Годвин набросал картину нового общества. Оно представляет собой совокупность небольших общин, образованных в результате добровольного объединения производителей. Средства производства остаются в индивидуальном владении, однако продукты, произведенные внутри общины трудом всех ее членов, распределяются по потребностям. При всей радикальности система Годвина не носила сколько-нибудь четких коммунистических черт: она не предусматривала ни совместной обработки земли, ни общественных мастерских, ни обобществления средств производства. Вместе с тем в системе Годвина много анархических элементов: общины независимы друг от друга, труд остается неорганизованным, все дела решаются внутри общин «велением разума». Остатки государственной власти (народные собрания, суды, даже армия — на случай необходимости организовать оборону) сохраняются до тех пор, пока разум не одержит полную победу.

По словам Энгельса, некоторыми чертами своей доктрины Годвин «граничит с коммунизмом», но при этом «... решительно антисоциален»² в силу анархических сторон политической программы. Исследовавший доктрину Годвина видный советский ученый В. П. Волгин считает его родоначальником индивидуалистического анархизма³.

Ряд положений Годвина (например, о труде как единственном источнике всякого дохода, о совпадении интересов личности с интересами всего общества), его выступления против буржуазной государственности произвели большое впечатление на английских ради-

¹ Наиболее важная часть трактата опубликована в переводе на русский язык: У. Годвин. О собственности. М., 1958.

³ См. В. П. Волгин. Социальные идеи Годвина.— У. Годвин. О собственности, стр. 31.

242 калов и социалистов; среди последователей Годвина были: сторонница женского равноправия Мэри Уолстонкрафт (1759—1797), поэт Перси Биши Шелли (1792—1822) (исследователи видят в его произведении «Королева Маб» поэтическое изложение идей Годвина) и др. Произведения Годвина, Шелли и других служили чрезвычайно ценным материалом для просвещения рабочих. Неслучайно книга Годвина быстро нашла дорогу в рабочие кварталы, а Шелли пользовался неизменным восхищением и любовью английских пролетариев.

Своеобразное отражение социальные чаяния формировавшегося рабочего класса нашли в этот период в различных течениях английского религиозного раскола. Такого своеобразного явления не было на континенте. Как отмечал К. Маркс, Английская революция XVII в. происходила в библейских одеждах, язык и страсти пророков Ветхого завета были усвоены деятелями революции, которые вкладывали в них свой смысл. Идейные традиции революции, закрепленные в литературе, позднее питали не только буржуазный радикализм, но и рабочую идеологию.

Эти традиции легко сочетались с наследием английской реформации, которой была свойственна, в частности, нетерпимость к вмешательству государства в дела религии и в частную жизнь. Все это способствовало укреплению среди наименее зрелых слоев складывающегося пролетариата различных течений нонконформистского протестантизма. Значительное распространение получили в рабочей среде диссидентские секты, которые, считая бедность знаком особого божьего предпочтения, обещали верующему спасение в лоне религии. Наиболее влиятельной среди них была секта методистов. В ее состав входили христиане всех оттенков: от католиков до квакеров. Единственным условием вступления в секту было стремление к спасению своей души.

Методизм в определенной степени способствовал росту самосознания (пусть в религиозной форме) и организованности рабочих. В секту методистов входило много горняков и сельских рабочих в графствах Дургам, Порфолк, а также в Западной и Юго-Западной Англии. Методисты активно участвовали в стачках; почти все видные лидеры стачечников — шахтеров и батраков были членами методистской секты¹. Влияние методизма, особенно сильное во время наполеоновских войн, сохранялось вплоть до первой половины 50-х гг. XIX в. Были методисты среди луддитов, среди английских якобинцев (т. е. революционно настроенных участников демократических обществ)², в рядах чартистов. Подчас из среды сектантов выходили ораторы и организаторы тред-юнионов. Участие рабочих накладывало заметный

¹ E. J. Hobsbawm. Primitive Rebels. Studies in Archaic Forms of Social Movement in the 19 th and 20 th Centuries. Manchester, 1959, p. 134—140.

² См. подробнее: А. Л. Мортон, Дж. Тэйт. История английского рабочего движения 1770—1920. М., 1959, стр. 33—49.

243 отпечаток на деятельность религиозных общин, модифицировало присущие им понятия и устремления, пробуждало чувство взаимопомощи и содействовало упрочению солидарности. Даже религиозные тексты, из которых черпали свои взгляды рабочие-диссиденты, часто применялись в целях обоснования классовой борьбы. Так, в 1801 г. рабочие Ланкашира использовали библейский текст (из книги пророка Иезекииля), проникнутый ненавистью к богачам-насильникам, в качестве клятвы при вступлении в тайное общество¹.

В то же время практика выступлений рабочих чем дальше, тем отчетливее показывала, что сектантская идеология во многом противоречит их классовым нуждам. Действительно, приверженность к евангельским истинам вела к распространению в рабочем классе примиренческих настроений. Следуя учению кальвинизма о «светском призвании», методизм утверждал, например, что всякий труд должен быть актом добродетели, совершаемым в ожидании грядущего спасения, что всякая работа должна быть непременно проникнута любовью к богу, что рабочие обязаны безропотно нести свой крест.

С другой стороны, на сознание формировавшегося рабочего класса воздействовали радикальные и демократические идеи. Как отмечает прогрессивный английский историк Э. Томпсон, «города и даже деревни гудели от деятельности энергичных самоучек»². Нередко рабочие, батраки, ремесленники, клерки, лавочники из тех, кто получил в детстве начальное образование, продолжали учиться самостоятельно или группами, иные читали Вольтера и Гиббона, а кое-кто постигал и азы буржуазной политэкономии, изучая труды Рикардо; для тех рабочих, которые были неграмотны, в харчевнях вслух читали и обсуждали обращенные к труженикам письма У. Коббета, самого талантливого представителя «старого английского радикализма»³. По свидетельству современника, почти в каждой лачуге текстильных рабочих Ланкашира, Шотландии и других районов можно было видеть его сочинения⁴. И хотя сознание рабочего класса было еще крайне неоднородно, в целом можно сказать, что возникавший рабочий класс, являвшийся первоначально пассивным объектом воздействия и традиций, шедших извне, усваивая их, переосмысливая, преломляя через призму собственных реальных интересов, стал сам участвовать, таким образом, в формировании своего классового сознания.

Этот процесс происходил неравномерно в разных слоях рабочего класса. Активные участники якобинского движения и луддизма вербовались главным образом среди ремесленных рабочих и квалифицированных рабочих мелких мастерских. Точно так же радикальное, [неразборчиво] движение.

¹ E. P. Thompson. The Making of the English Working Class. London, 1963, p. 369.

⁴ См. Г. Веерт. Избранные произведения, т. 2. М., 1957, стр. 187.

244 а затем и социалистическое движение в Англии почти до середины XIX в. имело в качестве основной опоры не рабочих фабричной, вообще крупной капиталистической промышленности, а рабочих-ремесленников и работников мелкого производства¹.

СИСТЕМА ОУЭНА

Однако социалистические системы в их утопической форме, как правило, вырабатывались все же не рабочими; они возникали у прогрессивных мыслителей, принадлежавших к другим классам.

Великий английский социалист-утопист Роберт Оуэн (1771—1859) родился в семье ремесленника, но к 20 годам стал предпринимателем. С 1779 по 1829 г. он управлял бумагопрядильной фабрикой в Нью-Ланарке (Шотландия) и много сделал для улучшения труда и быта рабочих. Размышления над результатами своей деятельности приводят Оуэна к мысли о необходимости преобразования общества.

Утопическая система Оуэна сложилась к 20-м гг. XIX в.; в последующие десятилетия она развивалась и комментировалась как самим Оуэном, так и его последователями. Центральное звено этой системы образуют представления Оуэна о человеческой природе. Вслед за французскими рационалистами XVIII в. он полагал, что характер человека создается в результате взаимодействия его природной организации с окружающей средой. При этом, с точки зрения Оуэна, решающим фактором является влияние внешних условий, социальной среды, а индивидуальным усилиям, предпринимаемым с целью формирования характера, принадлежит второстепенное место: «Человек... никогда не формирует, и невозможно, чтобы он когда-либо мог сформировать свой собственный характер»². Не только каждый человек в отдельности не ответствен за свой характер и свою систему взглядов, но в таком же положении находятся целые общественные классы. Отсюда, в частности, Оуэн делает вывод о том, что классовый антагонизм подобно ненависти, мести в отношениях между отдельными людьми представляет собой неразумное проявление чувств: ведь каждый класс — жертва собственной идеологии. Следовательно, заключал Оуэн, не классовая борьба, а познание закономерностей образования характеров может привести рабочих к освобождению. Свое учение о характере он считал не только основным законом человеческой природы, но и величайшей истиной, открывающей путь к разумному устройству общества. Критикуя капиталистический строй, его экономические и моральные устои, а также пытаясь наметить контуры грядущего и даже немедленно практически осуществить

¹ E. J. Hobsbawm. The Age of Revolution, Ch. II. London, 1969; E. P. Thompson. Op. cit., p. 192.

² R. Owen. A New View of Society and Other Writings. London, 1927, p. 44—45.

245 его образцы, Оуэн исходил именно из этого учения. В самом деле, если характер и сознание человека формирует внешняя среда, а таковой является буржуазное общество, то оно, это общество, ответственно за всю ту сумму зла, которая накопилась в течение длительного времени его существования: эксплуатацию, нищету, невежество, чувства ненависти и мести, всевозможные пороки.

Исследуя воздействие среды на человека, Оуэн углубился в анализ экономических отношений капитализма, которые сложились в Англии в связи с промышленным переворотом, всерьез задумался над условиями создания национального богатства. Занятие Оуэна этими темами стимулировал в особенности экономический кризис 1816—1819 гг., который последовал за годами экономического подъема, вызванного войнами с Францией. Другой причиной обращения Оуэна к экономическим вопросам были неудачи его многочисленных призывов к богатым и власть имущим, а также учащавшиеся попытки войти в контакт с рабочим классом; они усиливали сочувственный интерес к положению этого класса. Раздумывая над мерами, которые могут уничтожить безработицу, Оуэн подверг критике важнейшие черты капиталистического строя: частную собственность, разделение труда, искажающее естественные задатки человека, алчность и погоню за прибылями, конкуренцию и кризисы перепроизводства ¹. Важнейшей заслугой Оуэна является то, что он оценил историческое значение подъема производительных сил в эпоху промышленной революции. Рост крупной фабричной промышленности на базе машинной техники, констатировал он, стал проклятием для трудящихся, обрекающим их на безработицу. Вместе с тем, полагал Оуэн, материальные силы, которые зреют в глубинах общества, в конечном счете приведут к социальным преобразованиям. В свое видение идеального общества он включил существенным компонентом промышленный и научно-технический прогресс. При этом Оуэн подчеркнул, что благодетельная, освобождающая человека роль машины проявится лишь тогда, когда экономический прогресс будет подчинен разумно понятой цели — счастью человечества. Бурный рост производительных сил обеспечит всем необходимым любое количество населения (мальтузианские страхи не имеют основания).

Если же, несмотря на распространение машинного производства в современной Англии, массы испытывают нужду и бедствия, значит, заключает Оуэн, «существующая общественная система изжила себя» ².

Таким образом, Оуэн приблизился к мысли о том, что историческое развитие связано с изменениями в способе производства. Это ставит его впереди не только утопистов XVI—XVIII вв., но и ряда

¹ R. Owen. Report to the County of Lanark of a Plan for Relieving Public Distress. London, 1821.

² Роберт Оуэн. Избранные сочинения, т. II. М.— Л., 1950, стр. 90.

246 современных ему социалистов-утопистов и вносит определенный материалистический элемент в его мировоззрение.

Учение Оуэна о характере лежало также в основе его представлений о будущем обществе и путях перехода к нему. В самом деле, если характер человека, а следовательно и его способность ощущать себя счастливым или несчастливым, определяются внешними воздействиями, то систематическими и целенаправленными усилиями можно изменить этот характер в нужном направлении. Такие усилия только тогда принесут необходимый результат, когда индивид будет помещен в условия общества или по крайней мере общины, основанной на истинных и разумных принципах, соответствующих природе человека.

Общины, по мысли Оуэна, группируются в федерации в национальном, а затем и в международном масштабе и в течение нескольких лет покрывают всю землю¹. Одновременно во всем мире распространятся один язык, один свод законов и одна система управления. Население земного шара станет одной большой семьей².

Мысль о создании таких общин — островков «рационального общества» — приводит Оуэна к разработке принципов их устройства и функционирования.

Каждая община, полагает Оуэн, должна строиться на основах коллективного труда, общности владения, равенства в правах и обязанностях всех ее членов. Поскольку все люди имеют общие свойства, каждый член поселения должен быть обеспечен всем необходимым в соответствии с его возрастом, без чего, утверждает Оуэн, не может быть ни справедливости, ни единства, ни добродетели, ни длительного счастья. Необходимым условием социального равенства Оуэн считает устранение сословных и классовых различий, возникших потому, что люди отошли от естественных законов³. По его мнению, разумно и естественно деление общества только по степеням овладения отдельными индивидами знаниями и опытом, т. е. по возрасту. Каждая возрастная группа получает такое занятие, которое наиболее соответствует ее возможностям и силам, ни для кого не делается исключений и никому не предоставляется каких-либо привилегий. Все трудятся на равных основаниях, «начиная от короля и кончая нищим», причем наиболее тяжелую и грязную работу выполняют машины. При такой системе способности и навыки будут развиваться значительно быстрее, чем при существующем строе. Вместе с тем, подчеркивает Оуэн, новое деление общества принесет пользу только тогда, когда оно будет проведено повсеместно, среди всех народов. Когда последовательно будет осуществлено равенство положений, утверждал Оуэн, исчезнут и все конфликты между богатыми и бедными.

¹ R. Owen. The Revolution of the Mind and Practice of Human Race, 1848.— A. L. Morton. The Life and Ideas of Robert Owen. New York, 1969, p. 174.

³ См. Роберт Оуэн. Избранные сочинения, т. II, стр. 59.

247 исчезнет классовая борьба. «Либо все люди должны быть счастливы, либо никто»¹ — так представлял он себе универсальный девиз людей всех стран.

Принцип равенства лежит также в основе конституции общинпоселков, которая изложена в работе Оуэна «Новый нравственный мир» (1836—1844 гг.)².

Будучи страстным противником частной собственности, Оуэн рассматривал ее в качестве фактора, который сохраняет и усиливает моральную деградацию всех классов общества, являясь причиной общественной вражды и войн между народами. Поскольку частная собственность несправедлива в принципе и неразумна на практике, она не может существовать в рационально устроенном обществе³.

Резко отрицательным было отношение Оуэна к официальной церкви и к институту буржуазного брака. Церковь, по его словам, проповедует ложное и деморализующее учение, будто причина зла — в человеке, а не в окружающей среде. Религиозные заблуждения превратили человека в «слабое, глупое животное, в ожесточенного ханжу и фанатика, в несчастного лицемера...»⁴. Тем не менее сам Оуэн до конца жизни был пантеистом и допускал возможность своеобразной светской, «рационалистической» религии в качестве высшего освящения будущего коммунистического общества. Частная собственность, буржуазный брак и религия — вот та «троица зол», которая сделала весь мир ареной соперничества из-за обладания богатством и властью⁵. Для избавления человека от «троицы зол» надо с детства развивать в нем хорошие качества, данные природой.

Рационализм представлений Оуэна о новом обществе отразился и в его представлениях о путях социальных преобразований, способах перехода к разумно организованному общественному строю.

В работе «Революция в сознании и деятельности человеческого рода» (1849 г.) он подчеркивал, что переход к новому обществу «ни в коем случае не может быть осуществлен путем насилия или гнева и зложелательности к какой-либо части человечества»⁶. Только пропагандой и разъяснением основных истин можно произвести великую революцию — революцию в сознании людей как результат направленного воспитания народа.

Условиями перехода к новой, разумной общественной системе Оуэн считал одновременность и постепенность; правительств всех стран должны «одновременно отказаться от принципа лжи, на котором все они покоятся, и постепенно переменить нынешние дурные

¹ Роберт Оуэн. Избранные сочинения, т. II, стр. 220.

⁶ Там же, стр. 117.

248 общественные порядки на благие»¹. Эта перемена не может быть делом одной какой-либо партии или класса или явиться результатом заговора. «Она должна быть произведена... сразу — всеми объединившимися властями цивилизованного мира»².

Чтобы успешно проводить преобразования, правительствам необходимо создать новый орган — комитет или совет из нескольких человек, «самых рассудительных и практических людей, каких только можно найти»³. Комитет займется в первую очередь воспитанием ударной силы нового общества из надлежаще подобранных рабочих; эта группа рабочих-добровольцев будет поставлена в положение «военных рекрутов» на период подготовки из них воспитателей подрастающего поколения. Комитет назначает компетентный руководящий персонал для промышленности, сельского хозяйства, учреждений, ведающих образованием, и т. п. Вслед за тем он формирует гражданскую армию из числа безработных или не полностью занятых рабочих, которые добровольно согласятся выступать в роли производителей предметов потребления, а в случае необходимости — в роли защитников страны от нашествия неприятеля. На некоторый период сохранится и регулярная армия, она будет, однако, использоваться только за пределами страны⁴.

На гражданскую армию возлагается также обязанность содействовать созданию новых поселков. Для этого правительства постепенно скупают у частных собственников землю и делят ее на участки, которые могут прокормить то количество людей, которое живет в поселке и подчиняется единому распорядку. Земля отводится из расчета 1—2 акра хорошей земли на каждого мужчину, женщину и ребенка (впоследствии, полагал Оуэн, новые методы обработки земли сократят этот минимум в 2—3 раза).

Многие годы Оуэн надеялся быстро реализовать свои планы. Доказательством их осуществимости он считал эксперимент в Нью-Ланарке,— по его словам, «единственную когда-либо сделанную попытку управлять обществом на началах добра и истины...» Путешествуя по Англии, Франции, Германии, Соединенным Штатам Америки, Мексике, он направлял правительствам разных стран свои многочисленные проекты. «Постройте общество на том же начале, что в Нью-Ланарке,— обращался он к ним,— и зло быстро исчезнет»⁵. По возвращении в Англию Оуэн снова обращался в советы графств, в парламент, к отдельным влиятельным и выдающимся людям, выступал перед многочисленной аудиторией, писал брошюры и статьи в газеты. Однако, чем глубже разрабатывал он свои идеи, тем прохладнее относилась к нему буржуазная публика, увидевшая в планах

¹ Роберт Оуэн. Избранные сочинения, т. II, стр. 179.

⁵ Там же, стр. 133.

249 Оуэна покушение на основы своего государства. По словам Энгельса, Оуэн «знал, что ему предстоит стать отверженным в среде официального общества и лишиться своего общественного положения»¹, но не прекратил своих усилий.

В 1824 г. Оуэн сделал попытку на практике осуществить то, что он уже ряд лет проповедовал. К этому времени организация сельскохозяйственных колоний все более связывалась в его планах с созданием коммунистических ячеек. Именно таков был смысл его эксперимента в Новой Гармонии. Поскольку ничто не могло заставить богатых людей дать деньги на подобный опыт, он отправился в Америку, где купил у одной религиозной общины поселок Гармония и участок земли в 30 тыс. акров, истратив на это почти все свое довольно значительное состояние. На призыв Оуэна откликнулись около 800 поселенцев, и в мае 1825 г. Новая Гармония была открыта. Однако за два года ее существования (большую часть этого периода Оуэн жил в Англии) сменилось несколько уставов общины, начались ссоры, образовались враждующие группировки, и весной 1827 г. Новая Гармония фактически перестала существовать. Сын Оуэна, Роберт Дейл Оуэн, в автобиографии приписывает неудачу начинания нежеланию отца производить отбор кандидатов в члены общины в надежде на моральное их перевоспитание в коллективе; именно бродяги и авантюристы разложили Новую Гармонию изнутри². Этому способствовало и еще одно обстоятельство: после первых успехов колонии Оуэн поспешил перейти от вознаграждения по труду к принципу равного для всех вознаграждения. В таких условиях, разумеется, перевоспитание и не могло осуществиться, оно даже не начиналось. Кроме того, в колонии было много буржуазных интеллигентов, которые так и не смогли найти общий язык с поселенцами из рабочих³.

В то время, когда Оуэн был занят своим экспериментом, активизируется английское рабочее движение. Ряд социалистов — У. Томпсон, Дж. Брей, Дж. Грей, Т. Годскин — опубликовали произведения, близкие по идеям к тем, которые развивал Оуэн. Появляются органы печати, в какой-то мере отражающие интересы рабочего класса (например, «Пур мэнз гардиан», основанный в 1830 г.)⁴. Складываются группы последователей Оуэна в рабочей среде. Одним из них был ремесленник Абрам Комб (1785—1827) из Эдинбурга. В 1820 г. он посетил Нью-Ланарк и в следующем году основал в родном городе оуэнистский клуб. Вскоре его состав достиг почти 500 человек, все они были рабочими. При клубе работала школа для детей. Участники клуба предприняли попытку осуществить организацию коопера-

¹ К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 20, стр. 274.

⁴ «Poor Man's Guardian», 1830; J. Godechot (ed.). La Presse ouvrière 1819—1850 en Angleterre. Paris, 1966. Index.

250 тивного поселка ¹. Свидетельством интереса рабочих к оуэнизму служит деятельность в начале 20-х гг. группы лондонских печатников (ремесленников) во главе с Джоном Муди и Генри Гетерингтоном. Они пытались найти пути практического применения идей Оуэна. Однако создание кооперативного поселка оказалось в финансовом отношении неосуществимым, и участники этой группы после долгих дискуссий стали организовывать кооперативные книжные магазины (прибыль распределялась после продажи книг как дивиденд). С 1826 г. начали образовываться кооперативные общества, конечной целью которых было создание поселений в духе идей Оуэна, а также производственные общества — кооперативы по сбыту товаров, произведенных рабочими-ремесленниками ².

По мере своего развития практический оуэнизм все сильнее расходится с доктриной самого Оуэна. Его воззвания и работы служили материалом для выработки рабочими своих собственных взглядов. Вернувшись в 1829 г. в Англию, Оуэн вначале не уделял внимания этим небольшим и малообещающим, по его мнению, экспериментам. Однако неудача, постигшая его собственный утопический проект в Америке, разорение способствовали тому, что взгляды Оуэна, по-прежнему исполненного желанием помочь трудящимся, постепенно становятся более реалистичными. Он задумывается над возможностями социальных преобразований, которые открывает быстрый рост рабочего класса.

Первое заметное участие оуэнистов в практическом рабочем движении относится к области кооперативных начинаний. К тому времени, когда Оуэн вернулся из Америки, кооперативные общества столкнулись с большими трудностями в сбыте готовой продукции и решили применить на практике оуэновскую идею меновых базаров. В ее основе лежало представление о несправедливости металлических денег и золотого стандарта, чему якобы можно положить конец, выпустив бумажные банкноты, обеспеченные достоянием Британской империи; тогда драгоценные металлы станут цениться не выше железа и стали ³. Если обменивать продукты труда без помощи денег, считал Оуэн, можно содействовать преобразованию общества, ибо сфера деятельности порочной капиталистической системы сократится. Улучшая благосостояние рабочих, устраняя нужду и невежество, такой обмен приведет к победе у них лучших черт человеческой природы и подготовит их к вступлению в «новый нравственный мир». Практически это означало, что рабочие-ремесленники различных профессий приносят произведенные ими продукты на центральный обменный пункт, «базар», где получают за них «трудовые талоны» — свидетельства о выполненной ими работе с учетом стоимости сырья и затрат рабочего времени. На практике меновые базары, созданные

¹ J. F. C. Harrison. Op. cit., p. 104.

³ См. Роберт Оуэн. Избранные сочинения, т. II, стр. 204.

251 в 1827—1832 гг., не привились. Единственным положительным результатом этого неудачного начинания можно считать лишь то, что рабочие, участвовавшие в базарах, косвенно вовлекались в ряды сторонников Оуэна.

Пропагандируя меновые базары, Оуэн близко соприкоснулся с рядовыми членами тред-юнионов, которые нередко составляли преобладающую часть его аудитории: они жадно впитывали все, что могло послужить разрешению их насущных проблем. Внимательно изучая состояние организации рабочего класса, Оуэн обратил внимание на то, что тред-юнионы были мелкими, строились по цеховому признаку, включали ремесленников или рабочих лишь одной местности. Непосредственно и через своих сторонников Оуэн горячо поддержал идею создания широкой федерации рабочих всех профессий и разработал для нее общую программу сотрудничества и кооперации на основах равенства.

На рубеже 20—30-х гг. Оуэн и оуэнисты пользовались наибольшим влиянием в Лондоне, Бирмингеме, Йоркшире и Ланкашире, а также на гончарных заводах Стаффордшира. В руках лондонских оуэнистов-кооператоров был журнал «Крайзис», оказывавший влияние на тред-юнионы. Под влиянием Оуэна находился также бирмингемский союз строителей. К лету 1833 г. Оуэну удалось добиться поддержки тред-юнионистов Йоркшира и Ланкашира ¹. В это время у него возникает мысль превратить тред-юнионы в производственные корпорации, которые возьмут в свои руки управление соответствующими отраслями производства. Постепенно вся страна покроется такими корпорациями, а государство за ненадобностью отомрет. Иными словами, организованные в тред-юнионы рабочие массы послужат той силой, которая пробьет первую брешь в здании буржуазного правопорядка и добьется преобразования экономического и социального строя.

С интересом знакомясь с проектами Оуэна, иногда с энтузиазмом поддерживая их, рабочие не могли, однако, принять их, отказаться от своих классовых позиций. Для них тред-юнионы представляли прежде всего инструмент практической борьбы за насущные нужды. Между тем Оуэн как бы не замечал этого аспекта, важнейшего в деятельности тред-юнионов. Поэтому в конечном счете неизбежен был конфликт между ним и организованными в профсоюзы массами; вопрос заключался лишь в том, когда он произойдет и каковы будут его формы. Вначале это противоречие не выступало на первый план только благодаря большому личному авторитету Оуэна. К тому же лидеры профсоюзов рассматривали его участие в тред-юнионистском движении как большую моральную поддержку.

В середине 30-х гг. Оуэн отходит от практической деятельности в тред-юнионах. Оставаясь еще жизнеспособным идейным течением, оуэнизм отстраняется от борьбы за удовлетворение непосредствен-

¹ J. F. C. Harrison. Op. cit., p. 10.

252 ных интересов рабочего класса и превращается в пропагандистскую секту. Тем не менее и в эти годы Оуэн выдвигает ряд плодотворных идей, распространение которых способствовало просвещению рабочих, уяснению ими своего общественного положения. Среди них можно назвать идею, развитую впоследствии У. Томпсоном и Дж. Бреем, о том, что труд — источник народного богатства и мера стоимости, что в иных условиях он может из проклятия превратиться в источник благосостояния и счастья трудящихся. Оуэн вскрыл также позитивные последствия уничтожения противоположности между городом и деревней, сформулировав тем самым идею, воспринятую и разработанную впоследствии научным социализмом¹.

Основоположники научного коммунизма подвергали анализу различные аспекты деятельности Оуэна. Так, Энгельс в 1844 г. писал о нем как о родоначальнике английского социализма, стоящем далеко от рабочего движения². Однако спустя четверть века в «Анти-Дюринге», давая развернутую оценку Оуэну, Энгельс подчеркивал прежде всего положительное историческое значение деятельности великого утописта. «Все общественные движения, которые происходили в Англии в интересах рабочего класса, и все их действительные достижения, — писал он, — связаны с именем Оуэна»³. Таким образом, в противоположность вульгарным теоретикам вроде Дюринга, претендовавшим на роль менторов рабочего класса и вместе с тем искажавшим и замалчивавшим учение великого утописта, Энгельс счел необходимым подчеркнуть заслуги Оуэна, его вклад в дело рабочего класса и социализма.

Оуэн жил в эпоху, когда классовые бои становились все более ожесточенными. Однако его рационалистическое мировоззрение было абсолютно несовместимо с принятием насилия. Чтобы сделать характер человека идеальным, рассуждал Оуэн, нужно сделать самого человека счастливым. Этого можно добиться только в том случае, если человек будет поставлен в новые условия, если ему будет дано новое воспитание в духе разума и всеобщей любви. Насилие может только повредить делу, может испортить, а не улучшить нравы, оттолкнуть людей друг от друга, ожесточить их и сделать непригодными для совместного коммунистического бытия. Метафизический характер мышления Оуэна, который в этом отношении был ближе просветителям XVIII в., чем революционным мыслителям XIX в., мешал ему постигнуть ту истину, что причинно-следственные связи человека и его окружения являются диалектическими: не только среда формирует человека, но и сам человек изменяет среду. В общественной жизни этот последний процесс немыслим без классовой борьбы, о чем в сущности свидетельствует вся история общества. Переход от одной стадии социального развития к другой совершается не вследствие

¹ A. L. Morton. The Life and Ideas of Robert Owen, p. 56.

³ К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 20, стр. 274.

253 духовного совершенствования человечества, а под воздействием изменений в материальных условиях его существования и в соответствующих им общественных отношениях. Для Оуэна же классовая борьба — результат невежества масс, и поэтому, полагал он, добиться ее устранения можно только путем просвещения. «Тяжелые страдания масс, — писал Оуэн, — вполне оправдывают их стремление к прекращению классового законодательства. Но массы еще слишком невежественны, чтобы знать, чем оно должно быть заменено» ¹.

Именно это представление заключало в себе одну из причин сравнительно слабого влияния социальной доктрины Оуэна на рабочих, хотя его коммунистический идеал привлекал многих тружеников. Несмотря на искренние и бескорыстные попытки служения делу рабочих, Оуэн не смог стать их действенным практическим руководителем. Он хотел поучать и воспитывать, пусть с искренней симпатией к рабочим и бескорыстно, не понимая, однако, того, что их классовое самосознание к середине 30-х гг. достигло такого уровня, когда они стали все более ясно постигать необходимость политической борьбы. Оуэн не пошел за рабочими, но и рабочие не пошли за ним. Как отмечал Г. В. Плеханов, передовые рабочие оставили в стороне призывы Оуэна к отказу от политической борьбы, хотя и взяли на вооружение его кооперативные, а отчасти и коммунистические идеи ². Они взяли у него совсем не то, что он считал наиболее важным, не то, что он предлагал им сам, а то, что отвечало их собственным интересам и целям, то, что могло дать им силу в борьбе, — уверенность в возможности построения нового общества в той привлекательной форме, которую придала ему утопическая мысль Оуэна.

ФРАНЦУЗСКИЙ УТОПИЧЕСКИЙ СОЦИАЛИЗМ​

УТОПИЧЕСКОЕ УЧЕНИЕ СЕН-СИМОНА

В первой половине XIX в. во Франции возникло множество утопических школ. Их появление объясняется прежде всего тем обстоятельством, что Французская буржуазная революция конца XVIII в., ликвидировав феодальный строй и обеспечив господство буржуазных порядков, не осуществила созидательных чаяний трудящихся. В результате этого обострилась проблема изыскания новых путей общественного развития.

Более позднее вступление Франции на путь промышленной революции и сравнительная неразвитость рабочего движения явились причиной того, что пышный расцвет утопически-социалистической мысли первоначально был лишь в очень слабой степени связан с ростом классового самосознания пролетариата. Она, в отличие от Англии, гораздо сильнее опиралась здесь на традиции Просвещения, чем

¹ Роберт Оуэн. Избранные сочинения, т. I, стр. 113.

² Г. В. Плеханов. Утопический социализм XIX века. М., 1958, стр. 31.

254 отражала процесс собственно экономического развития. Эти особенности общественной эволюции Франции отразил в своей деятельности великий французский мыслитель-утопист Анри де Сен-Симон (1760—1825). Выходец из родовитой дворянской семьи и воспитанник одного из виднейших энциклопедистов, д’Аламбера, он с детства усвоил идеи философов-просветителей. В возрасте 42 лет, когда за плечами Сен-Симона была бурная, полная неосуществленных проектов жизнь, он выступил с теоретическими произведениями.

Пытаясь осмыслить исторический путь и основные закономерности прошлого, Сен-Симон отходит от принципов естественного права, на которые опирались рационалисты XVIII в. В своих произведениях он дает подробную характеристику исторических периодов, пройденных человечеством, и общественных слоев, порожденных ими, развивая одну из важнейших сторон своей доктрины — теорию классов и классовой борьбы. Существование классов в качестве субъектов истории он отмечал уже в своей первой работе — «Письма женевского обитателя» (1803 г.). Позднее Сен-Симон ставит вопрос о происхождении классов и вносит крупный вклад в разработку этой проблемы.

Продолжая традиции ряда представителей французской социальной мысли, Сен-Симон прослеживает борьбу угнетенных, неимущих слоев населения и собственников на всех основных этапах истории — борьбу рабов и рабовладельцев, плебеев и патрициев, крепостных и феодалов. Вслед за Мабли он приходит к выводу, что классы возникли в результате завоевания. Уже в средние века, полагал Сен-Симон, оформился класс «промышленников», который состоял в основном из городских ремесленников и купцов. Этот класс «важнее всех, потому что он может обходиться без всех других классов, но никакой другой класс не может обходиться без него, потому что он существует своими собственными силами и своим личным трудом»¹.

Позднее Сен-Симон обращает внимание на противоречия внутри класса «промышленников»: он различает в нем немногочисленный класс собственников, с одной стороны, и с другой — обширный класс неимущих; между собственниками и пролетариями, констатирует он, неизбежна борьба. Сен-Симон оправдывает выступления народа в период революции 1789—1794 гг.² Беду революции он видит в том, что руководство ею захватил промежуточный класс, который занял место феодалов (Сен-Симон нередко именует этот класс буржуазией). Поэтому революция не создала строя, который соответствовал бы

¹ А. Сен-Симон. Избранные сочинения, т. II. М., 1948, стр. 122. Подробнее о взглядах Сен-Симона на возвышение класса «промышленников» см.: М. А. Алпатов. Французские утопические социалисты и буржуазная теория классовой борьбы XIX в.— «Из истории социально-политических идей». М., 1955, стр. 385—412.

² См. А. Сен-Симон. Избранные сочинения, т. I. М.— Л., 1948, стр. 312, 313, 321.

255 интересам «самого бедного и самого многочисленного класса», а значит, нужна новая революция — ради общественного блага. «Мы того мнения, — писал Сен-Симон, — что это изменение должно совершиться именно резко и сразу» ¹.

Социалистические мотивы в творчестве Сен-Симона усилились в последние годы его жизни, сказавшись особенно в таких произведениях, как «Катехизис промышленников» (1823—1824 гг.) и «Новое христианство» (1825 г.). К этому времени Сен-Симон проникся мыслью, что основу общества образуют не промышленники, а пролетариат — «рабочие, занимающиеся ручным трудом» ².

Главной целью своей деятельности в этот период Сен-Симон ставит работу «над улучшением морального и физического существования самого бедного класса; общество должно быть организовано так, чтобы наилучшим образом прийти к этой великой цели» ³. Как отмечал Маркс, в 1825 г. Сен-Симон «прямо выступил как выразитель интересов рабочего класса и объявил его эмансипацию конечной целью своих стремлений» ⁴.

Будущий общественный строй Сен-Симон называет «промышленной системой». Переход к ней он мыслит чаще всего в виде мирной эволюции, осуществляемой путем убеждения, хотя иногда и допускает возможность кратковременной острой конфронтации классов. Средства перехода — реформы, вначале частного характера (устранение наследственной знати, выкуп земель у землевладельцев-тунеядцев, т. е. не занимающихся сельским хозяйством, облегчение положения крестьянства), но прежде всего обеспечение существования самого многочисленного класса, или пролетариата (к этому термину Сен-Симон все чаще обращается в последние годы жизни). Исходя из положения о том, что все должны трудиться, он формулирует также мысль о праве на труд; правда, эта идея не получает у него полного развития ⁵.

Строй, который рисовался воображению Сен-Симона, не был социалистическим в полном смысле слова. При этом строе исчезает хозяйственная анархия, присущая капитализму, производство осуществляется по плану, однако сохраняются частная собственность и прибыль. Сен-Симон нигде не говорит об обобществлении средств производства. Государство лишь подчиняет действия промышленников общему плану. Представление, будто при такой общественной системе можно достигнуть социального освобождения трудящихся, было, разумеется, иллюзией, но идея единого планового хозяйства в национальном и в мировом масштабах, впервые высказанная Сен-Симоном, стала прочным достоянием социалистической мысли.

Система Сен-Симона во многом противоречива. Она складывалась в течение длительного времени и несет на себе следы многократных

¹ А. Сен-Симон. Избранные сочинения, т. II, стр. 346.

⁵ См. В. П. Волгин. Сен-Симон и сенсимонизм. М., 1961, стр. 57.

256 переработок. Так, в конце жизни Сен-Симон стремился придать своему учению религиозную окраску; усвоение сильными мира сего «нового христианства», полагал он, поможет созданию такой духовной атмосферы, которая будет способствовать возникновению новой общественной системы.

Вокруг идейного наследия Сен-Симона до сих пор ведутся бурные споры. Буржуазные исследователи рассматривают его как теоретика организованного капитализма. На него нередко ссылаются некоторые защитники концепции пресловутой «гармонии труда и капитала». Охотно спекулируют его взглядами проповедники технократической теории вроде Дж. Бернхема. Однако, несмотря на все заблуждения великого мыслителя, его социальный идеал бесконечно далек от целей апологетов монополистического капитала.

Очень неточна общая оценка деятельности и доктрины Сен-Симона, данная известным лейбористским историком Дж. Коулом, который не учитывал эволюции взглядов Сен-Симона. Так, Коул утверждал, будто у Сен-Симона не только не выработана теория классовой борьбы, но нет даже и намека на существование антагонизма между капиталистами и рабочими и что он никогда не обращался к рабочему классу, чтобы привлечь его на свою сторону¹.

Некоторые современные исследователи-марксисты, впадая в другую крайность, безоговорочно причисляют его к социалистам. Такая концепция упрощает противоречивость взглядов Сен-Симона, свойственную ему и в последний период жизни. Несомненно, что в это время социалистические тенденции, которые постоянно боролись в его творчестве с либеральными, стали брать верх. Однако выводы из социалистических тенденций, заложенных в учении Сен-Симона, сделали его последователи уже после смерти учителя. Сам Сен-Симон даже в последние годы своей деятельности, когда он выступил в качестве защитника рабочего класса, не формулировал таких требований, как отмена частной собственности на средства производства, передача их в собственность всего общества, уничтожение классов и эксплуатации человека человеком.

СЕНСИМОНИЗМ

Ближайшие ученики и последователи Сен-Симона сначала популяризировали, а затем стали развивать отдельные стороны его учения. В середине 20-х гг. большую активность проявлял сенсимонист П. А. Леру (1797—1871), постепенно превративший редактируемый им либеральный журнал «Ле Глоб» в социалистическое издание. От взглядов Леру с характерным для них сильным налетом мистицизма существенно отличались позиции основной группы сенсимонистов, наиболее известными представителями которой были С. А. Базар (1791—1832), Б. Т. Анфантен (1796—1864) и О. Родриг (1794—1851).

¹ G. D. H. Cole. Socialist Thought. The Forerunners 1789—1850. vol. 1. London, 1955, p. 37, 43, 49.

257 Их трактовка взглядов учителя нашла отражение в издававшемся Родригом журнале «Ле Продюктэр» и в совместном сочинении «Изложение учения Сен-Симона»¹.

В отличие от самого Сен-Симона эта группа его последователей постепенно выдвигает на первое место вопрос о собственности, решая его в социалистическом духе: необходимо передать частную собственность государству, которое, по их мнению, станет «ассоциацией рабочих»². Частная собственность должна быть отменена, писали сенсимонисты, потому что она прямо связана с эксплуатацией труда капиталом. Само выражение «эксплуатация человека человеком» впервые встречается именно в «Изложении учения Сен-Симона». Пролетариату и частной собственности в этом труде посвящена отдельная глава (лекция), где и буржуазный и феодальный собственники противопоставляются не имеющему собственности рабочему³. Такая концепция представляла собой шаг вперед по сравнению со взглядами Сен-Симона. Интересен сам подзаголовок лекции: «Господин, раб. — Патриций, плебей. — Сеньор, крепостной. — Праздный, трудящийся». Мысль о том, что рабочий генетически связан с другими исторически обусловленными состояниями зависимости и эксплуатации, высказывалась уже в XVIII в. Н. Ленге⁴. Последний считал, однако, что положение рабочего было хуже, чем раба. Сенсимонисты же говорили об ослаблении эксплуатации человека человеком, связанном с историческим изменением форм собственности⁵. Рабочий, будучи объектом эксплуатации, подчеркивали они, — прямой наследник раба и крепостного, но отличается от них тем, что не прикреплен больше к земле. Он юридически свободен, но может существовать только на условиях, диктуемых ему собственниками орудий производства. Поэтому рабочий эксплуатируется и материально, и интеллектуально, и морально.

Идеальное состояние общества — всемирную ассоциацию — сенсимонисты представляли себе как конечный результат поступательного развития человечества. Ему должен предшествовать ряд преобразований, из которых важнейшее — уничтожение эксплуатации человека человеком. Однако этот акт рисовался сенсимонистам чем-то внешним по отношению к наиболее эксплуатируемому классу, который оставался для них страдающим объектом. «Теперь может быть лишь один переворот, способный воспламенить сердца и наполнить их чувством вечной благодарности, — это переворот, который полностью и во всех видах положит конец указанной эксплуатации, ставшей нечестивою в самой своей основе»⁶. А поскольку эксплуатация основана на собственности, то среди практических средств создания

¹ См. «Изложение учения Сен-Симона». М., 1961.

⁶ Там же, стр. 255.

258 нового строя на первое место выступает отмена частной собственности путем уничтожения права наследования. Эта социализация собственности должна стать ее «последним изменением» в ходе истории. На смену праву собственности придет право труда и право способности. Все будут трудиться по принципу: «Каждому — по его способности, каждой способности — по ее делам»¹. Неравенство вознаграждения явится фактором, стимулирующим труд, и даст простор для развития индивидуальных способностей. Сенсимонисты подчеркивают отличие своих взглядов от воззрений сторонников коммунизма потребления (Морелли, бабувисты) с его уравнительностью.

На рабочее движение Франции сенсимонистская школа оказала незначительное влияние². Зато ее воздействие на возникающее социалистическое движение в других странах, особенно за Рейном, было весьма заметным. В «Немецкой идеологии» (1845—1846 гг.) К. Маркс и Ф. Энгельс обнаруживают глубокое и детальное знакомство с произведениями Сен-Симона и сенсимонистской школы, выделяя то новое, что внесли Базар и другие его последователи в учение об обществе. Маркс и Энгельс отмечают, что 1825—1830 гг. — время от смерти Сен-Симона до Июльской революции — является «важнейшим периодом в теоретическом развитии сен-симонизма». Особое внимание они обращали на подход сенсимонистов к вопросу о собственности³.

УТОПИЧЕСКИЙ СОЦИАЛИЗМ ФУРЬЕ

Младший современник Сен-Симона Шарль Фурье (1772—1837) родился в г. Безансоне в семье торговца тканями. До конца жизни оставаясь мелким торговым служащим, он на практике познал механизм буржуазной коммерции и посвятил ее критике наиболее яркие страницы своих произведений.

Утопическая система Ш. Фурье возникала постепенно, дополняясь и видоизменяясь по мере того как в сферу его наблюдения попадали новые факты экономической, социальной, политической и культурной жизни Франции и других стран. В 1808 г. появляется первый крупный труд Фурье — «Теория четырех движений и всеобщих судеб», — где изложено его учение о страстях, свободное развитие которых должно, по мнению автора, стать фундаментом нового строя. В том же труде развивается учение о фалангах — главных ячейках этого строя. В 1822 г. Фурье публикует «Трактат о домашней и земледельческой ассоциации» (переиздан позднее под названием «Теория всемирного единства»), в мельчайших подробностях описывающий деятельность фаланги. В 1829 г. было издано самое законченное произведение Фурье — «Новый промышленный и социетарный мир», — посвященное той же теме.

¹ «Изложение учения Сен-Симона», стр. 110—111.

³ См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 3, стр. 508—509, 512—513.

259 Фурье определял капиталистический строй как «промышленную анархию», но подобно Сен-Симону не понимал ее подлинных причин. Он видел их в дроблении собственности, которое препятствует подъему производства, а также в социальном паразитизме, в силу чего трудящиеся потребляют мало, а паразитические слои общества — слишком много. Особенно интенсивной критике Фурье подверг торговлю: в ней занято так много посредников-паразитов, что народ, по его словам, получает еще меньше, а социальная поляризация увеличивается. Могущественная сила современного государства поддерживает этот несправедливый строй именно потому, что власть находится в руках торговой и финансовой аристократии.

Фурье констатирует наличие резких антагонизмов в современном ему обществе. Личные интересы находятся в непримиримом противоречии с коллективными, счастье одних основано на несчастье других. Представители различных сословий ненавидят друг друга и одновременно собратьев по профессии и по социальному положению¹.

В произведениях Фурье нет четкого определения общественных классов, которые он нередко называл кастами. Иногда число классов современного строя у него варьируется, достигая пяти (бедный класс, стесненный, средний, зажиточный и богатый) или даже шестнадцати. С развитием промышленности, с ростом общественного богатства, утверждал Фурье, противоречие двух основных классов, бедного и богатого, не уменьшается, да и не может уменьшиться, ибо «бедность рождается при строе цивилизации из самого изобилия»² (на это диалектическое решение вопроса великим утопистом обратил внимание Энгельс). Состояние «междоусобной войны классов» может прекратиться только при социетарном строе, который осуществит гармонию интересов личностей и слияние классов.

Фурье считал, что промышленный прогресс не способен вывести общество из тупика. В отличие от Оуэна он не верит, что развитие техники может существенно изменить положение: «индустриализм является... новейшей из наших научных иллюзий»; «области с преобладанием промышленности столь же, а может быть, и более усеяны нищими, чем края, безразличные к такого рода прогрессу»³. Корень зла Фурье видит в том, что подавляющее большинство людей не занимаются общественно полезным трудом или работают крайне непроизводительно. К числу общественных паразитов Фурье относит военных, чиновников, домашних слуг и даже земледельцев («Я однажды видел, как пятеро детей были заняты тем, что охраняли четырех коров, да еще позволяли им поедать хлебные колосья»⁴). Не участвуют в производительном труде также большинство женщин и детей, половина

¹ См. Шарль Фурье. Избранные сочинения, т. III. М., 1954, стр. 88.

⁴ Там же, стр. 62.

260 промышленников, девять десятых торговцев, безработные, преступники.

Данная Фурье оценка значения промышленного прогресса и положения тружеников промышленности и сельского хозяйства не принадлежит к сильным сторонам его критики капитализма («строя цивилизации»). Тем не менее он отмечает, что рабочие (этот термин Фурье употребляет неразборчиво, применяя его по отношению к трудящимся города и деревни) обречены на тяжелый, однообразный труд, плодами которого они не пользуются. Он пишет о «предельной бедности» французских рабочих и приводит свидетельства прессы о нищете рабочих также в Англии — стране, которая является «целью, образцом... предметом ревности» для других стран¹. Фурье неоднократно соприкасался с нуждой и тяжелым трудом рабочих масс, в частности, в Лионе, где он жил много лет и где противоречия между трудом и капиталом проявлялись с большой силой. Наблюдая пролетаризацию и капиталистическую концентрацию, Фурье дает целый перечень несчастий французского пролетария: он несет ярмо труда и в то же время лишен права на охоту, рыбную ловлю и т. п.; он подвергается всем лишениям службы, вынужденный заниматься делами, к которым непривычен и которые удваивают его скуку; на тяжелых и опасных работах он приобретает болезни, а в случае заболевания попадает в больницу, где его держат вместе с умирающими; его опору — сына забирают в армию; его жена и дочь вынуждены вступить на путь проституции; он лишен защиты суда, ибо для бедняков нет правосудия; плоды его труда достаются его хозяину, а не ему².

И все же рабочий оставался в глазах Фурье лишь объектом эксплуатации. Он не видел в рабочем классе силы грядущего социального переворота. Следует заметить, что хотя сам Фурье пострадал от действий конвента в 1793 г., он не был безусловным противником революции, полагая, что на определенных этапах развития человечества она закономерна и неизбежна. Рассматривая результаты Французской революции конца XVIII в., он выражал мнение о неизбежности новых потрясений («нынешнее затишье — это лишь революционный антракт, это мгновенный отдых Везувия»³). По его словам, содержанием Французской революции являлась «война бедного против богатого». Более того, Фурье нередко склоняется к мысли, что предстоящие социальные преобразования будут революционны по своему характеру. Во фрагменте «Торговля» (опубликованном посмертно в 1845 г.) Фурье писал: «Цель моя — не улучшить строй цивилизации, а уничтожить его»⁴. Однако насильственную революцию он

¹ См. Шарль Фурье. Избранные сочинения, т. III, стр. 79.

⁴ Шарль Фурье. Избранные сочинения, т. I. М.— Л., 1951, стр. 375.

261 чаще всего отвергал, обвиняя «политику» в том, что она не гарантирует государство от революционных потрясений ¹.

Видя повсеместное торжество «меркантильного духа», Фурье пришел к выводу о необходимости найти такую форму общественного труда и жизни, которая гарантировала бы всеобщее благосостояние и счастье. Этой формой он считал ассоциацию, переход к которой произойдет, как представлялось Фурье, мирно. До конца своей жизни Фурье придумывал различные пути выхода из «строя цивилизации», произвольно применяя к своим проектам один за другим опыт производственных и потребительских ассоциаций Лиона, крестьянских кооперативов, коммунистических общин. Сомневаясь иногда в возможности достичь «строя гармонии» одним скачком, он планировал различные организации «гарантизма» и «социантизма», которые послужили бы ступеньками к такому строю. Подобно Сен-Симону и Оуэну Фурье пытался добиться осуществления своих планов, заручившись помощью сильных мира сего. Еще в 1803 г. он обратился к Наполеону с предложением стать «рукой божества» и помочь вывести человеческий род из социального хаоса ². В 20-е гг. Фурье выражал надежду на реализацию своих проектов с помощью тех, кто мог бы финансировать организацию первых образцовых общин, и даже подбирал возможных кандидатов в такие кредиторы, начиная с русских князей и английских лордов и кончая общественными деятелями и банкирами Франции ³. До конца своих дней Фурье не уставал ждать посланца от богатых и власть имущих, который принес бы ему радостную весть о том, что они готовы дать деньги для претворения в жизнь его планов.

Основной ячейкой строя, который подготовит переход общества к высшей фазе развития («строю гармонии»), Фурье считал фалангу — производственно-потребительское сообщество из 1600 человек. Такие фаланги должны в конечном счете получить распространение во всех странах и на всех континентах. Фаланга организуется добровольно и не подлежит государственному контролю. Экономика ее основана на сельском хозяйстве, садоводстве, скотоводстве, птицеводстве. Произведенные продукты потребляются главным образом самой общиной. Торговля с соседними общинами должна быть сведена к минимуму. Члены фаланги будут заняты различными видами физического труда. Чтобы сохранить живой интерес к нему, они должны менять работу в соответствии с собственными наклонностями и сообразно общему плану.

В фаланге предусматривалась крупная промышленность; Фурье, как уже говорилось выше, не питал надежд на благодетельные последствия научно-технического прогресса подобно Оуэну и Сен-Си-

¹ См. Шарль Фурье. Избранные сочинения, т. II. М.— Л., 1951, стр. 17.

³ См. там же, стр. 82.

262 мону. Население его общин живет в фаланстерах — больших коммунальных домах — и трудится сообща, но за техническое умение и организаторские способности выдаются специальные награды — идея, вовсе отсутствовавшая в строго эгалитарных построениях ранних утопистов.

Идея фаланги покоится на убеждении Фурье, что основные человеческие потребности и желания могут быть согласованы, если дать им свободу выражения, с одной стороны, и поставить в необходимые формальные рамки — с другой. В отличие от Оуэна Фурье полагал, что нужно создать такое социальное окружение, которое будет соответствовать природе и характеру человека со всеми его страстями, так что отпадет необходимость с помощью среды менять его характер. В первой фазе, фазе «гарантизма», каждому будет гарантирован труд, дающий возможность существования без нужды. Высшая фаза — «гармонизм» — обеспечит полную социальную свободу и добровольный радостный труд в фалангах. На этой стадии получат развитие чувства коллективного братства и взаимопомощи, зародыш которых Фурье видит, например, в бескорыстных и самоотверженных действиях горняков, спасающих товарищей в залитой водой шахте. Именно на такой нравственной и эмоциональной основе будут предприняты, по мнению Фурье, грандиозные работы по превращению Сахары в плодородную область, по строительству судоходных каналов, соединяющих моря, и т. п. Глобального масштаба работы будут проведены также по улучшению почвы и климата планеты. Армии стран мира, которые прежде воевали друг с другом, преобразуются в «промышленные армии», которые и будут направляться на осуществление грандиозных проектов.

Фурье выступил со своей социальной утопией после Сен-Симона. Его сочинения, однако, не выявляют преемственной связи с последним, зато имеется немало сходства, даже в деталях, между фалангами Фурье и коммунистическими общинами Оуэна. Вместе с тем принципы построения общин у этих двух утопистов были различными. Колонии Оуэна строились на основе общности имущества, моральных принципов всеобщей симпатии, братства и равенства всех граждан одного возраста в правах и обязанностях, тогда как в фалангах сохранялось имущественное неравенство. Различия общественного положения и характера двух мыслителей помешали им наладить сотрудничество друг с другом, выявить точки соприкосновения их доктрин. Правда, в журнале «Нью морал уорлд», в статье ученика Оуэна Г. Бармби, который посетил Францию и ознакомился с деятельностью французских утопических социалистов, содержится обстоятельный разбор системы Фурье. Фурье иногда тоже — снисходительно или даже сочувственно — высказывался о деятельности Оуэна. В середине 20-х гг. он послал Оуэну, который в то время организовывал коммунистическую колонию в Америке, свой «Трактат о домашней и земледельческой ассоциации». Однако большей частью отзывы Фурье об Оуэне

263 неприязненные. Он считал, что Оуэн дискредитирует идею ассоциации, и обрушивался на «этот монастырский режим общности благ»¹.

Фурье критиковал «секту Оуэна» за принцип общности имущества, за предоставление в распоряжение колонистов всего дохода, кроме прибыли на внесенные паи; все это расходилось с принципом распределения в фаланге — соразмерно капиталу, труду и таланту².

Несмотря на крайне причудливую, подчас даже фантастическую оболочку учения Фурье, цель, поставленная им, отражала потребности общественного развития; отдельные черты будущего строя, который он противопоставлял нормам реальной буржуазной действительности, намечали реальные очертания антитезы капитализма. Поэтому утопизм Фурье состоял прежде всего в том, что он не видел реальных путей построения нового общества, исторических сил, способных осуществить перестройку старого, и обращался с бесплодными призывами к имущим классам.

ФУРЬЕРИЗМ

Выход пролетариата на арену социально-политической борьбы дал новый импульс социалистической мысли. Особой вехой был 1840 год. Экономический кризис, стачки, которые охватили почти все группы парижских рабочих, угроза всеобщей стачки — все это привлекло внимание буржуазного общества к рабочей проблеме. В печати рабочее движение отождествлялось с бунтом, его участников называли варварами и дикарями, которые в попытках выйти из своей общественной изоляции могут совершить переворот, подобный завоеваниям варваров на закате античности. Пожалуй, не было такого социального утописта во Франции (а их в этот период появилось особенно много), который обошел бы рабочий вопрос. Даже столь мистически настроенный мыслитель, как Ф.-Р. Ламенне (1782—1854), подвергается преследованиям властей за защиту стачечников. Видная общественная деятельница Флора Тристан выступает в 1843 г. с идеей «рабочего союза», объединяющего всех лиц наемного труда во Франции и способного послужить основой борьбы за социальные улучшения. Однако последователи Фурье остались в стороне от этих важных тенденций.

Фурьеристская «социетарная» школа образовалась еще при жизни Фурье, в 30-х гг. XIX в. После того как в середине 30-х гг. сенсимонизм из-за раскола утратил прежнее значение, фурьеристская школа стала самой крупной во Франции социалистической организацией, располагавшей значительным числом активных деятелей, объединенных в группы, и имевшей печатные издания. Среди фурьеристов преобладали представители мелкой буржуазии и интел-

¹ Шарль Фурье. Избранные сочинения, т. III, стр. 31; см. также стр. 476, 478, 579.

² См. там же, стр. 335, 313, 321.

264 лектуалы: адвокаты, врачи, инженеры, архитекторы. Интересовались учением Фурье и некоторые писатели, например Жорж Санд и Эжен Сю. Рабочие встречались в рядах фурьеристов лишь в виде исключения¹.

При жизни Фурье его ученики занимались пропагандой доктрины, ожидая богатого благодетеля, который даст деньги на создание первого фаланстера. После смерти великого утописта фурьеристы выдвинули на первый план наиболее слабые стороны его системы и сделали попытку превратить фурьеризм в реформистскую доктрину. Они отвергали принцип исторической самодеятельности пролетариата, категорически выступали против революции, требуя «крепко держать фаланстерианское знамя и ясно, решительно отличать его от всякого революционного, насильственного и противособственнического социализма»². Фурьеристы не стремились привлекать к своему движению рабочих и всякие попытки этого рода встречали неодобрительно, считая, что фурьеризму «нечего ждать от бедных и невежественных классов»³.

Все же идеи Фурье после 1832 г. проникли в пролетарскую среду, а также в революционную и демократическую печать и в некоторые тайные общества, где было сильно влияние романтизма — течения, затронувшего не только литературу, но и сферу социальных идей, а также социальной практики. Вскоре пропаганда мирных средств борьбы за социальный прогресс становится главным содержанием деятельности «социетарной школы». Последний фурьеристский журнал, основанный в 1843 г., даже назывался «Ля демокраси пасифик», т. е. «мирная демократия». Фурьеристы отказались от аполитизма, но признавали лишь реформистскую деятельность. Хотя они не оставались безучастными к ужасающей нужде масс, однако считали, что государственная власть, стоящая, по их мнению, над классами, будет сглаживать противоречия и примирять враждующие интересы.

В наиболее развернутом виде эти идеи были изложены в сочинении виднейшего из фурьеристов 30—40-х гг. Виктора Консидерана «Принципы социализма» (1843 г.). Революция 1789 г. осуществила, писал Консидеран, политическую демократию, но создала условия для нового, экономического феодализма, который поработил народ. Поэтому необходимо продолжать дело революции в экономическом и социальном планах. Нужно так организовать экономический строй, чтобы, не ущемляя уже существующих прав, дать права тем, кто их лишен. Для достижения поставленной цели, полагал Консидеран, не годятся ни старые консервативные партии, ни республиканцы, ни социалисты, которые стоят за беспорядок и социальную войну. Надлежит создать новую партию из представителей разных классов, во-

¹ F. Armand. Les fourieristes et les luttes révolutionnaires de 1848 à 1851. Paris, 1848, p. 15.

³ «La Phalange», 2-me serie, t. 1. Paris, 1837, p. 631.

265 одушевленных идеей создания такого правительства, которое не будет поддерживать власть одного класса граждан над другим¹.

Не удивительно, что фурьеристы приветствовали приход к власти Луи-Филиппа. По той же причине они встретили резко отрицательно восстания рабочих 30-х гг., которые, с их точки зрения, подрывали общественное равновесие. В 40-х гг. фурьеристы нападали на правительства (особенно на правительство Гизо), не оправдавшие их ожиданий и целиком перешедшие в руки реакционеров. Журнал фурьеристов «Ля демокраси пасифик» предстал перед судом за критику правительства. Вместе с тем фурьеристы, осуждавшие английский колониализм, не возражали против начавшегося в 1830 г. колониального порабощения Алжира, поскольку французская армия, по их мнению, была носительницей «цивилизаторской миссии».

Идеи Консидерана и других фурьеристов 30—40-х гг. не были лишь повторением взглядов Фурье, очищенных от фантазий и крайнего утопизма. В отличие от учителя фурьеристы обратились к политической деятельности, однако понимали ее только как реформаторство, осуществляемое в рамках буржуазного строя. В своей книге «Краткое изложение системы Фурье» В. Консидеран писал, что государство должно гарантировать «право на труд, это первое социальное право человека, которое обеспечивает и включает в себя все другие права... Те индивиды и классы, которые не имеют ничего — ни капитала, ни орудий труда.., неизбежно низводятся при любой политической системе до уровня зависимости и илотизма, который иногда называют рабством, иногда крепостничеством, а в другие времена — пролетариатом»².

Первый номер журнала «Ля демокраси пасифик», вышедший в августе 1843 г., содержал «Политический и социальный манифест мирной демократии», написанный Консидераном. Этот документ был сводом основных положений фурьеризма, а в значительной мере и других французских социалистических доктрин. После революции XVIII в., отмечал Консидеран, началась безудержная конкуренция, и вследствие этого возникла монополия крупных капиталов. Крупная промышленность постепенно давит на среднюю и мелкую, а крупная торговля вытесняет среднюю и мелкую торговлю, концентрация богатств возрастает. Все это приводит к новому «промышленному и финансовому феодализму», а массы оказываются в полной власти «имущей корпорации»³.

Для пролетариев свободная конкуренция означает обесценение труда, снижение заработной платы, рост пауперизма. Это вызывает возмущение рабочих, требование права на труд, которое так же священно,

¹ V. Considerant. Principes du socialisme. Manifeste de la démocratie au XIX siècle. Paris, 1847, p. 45, 17.

³ «La Démocratie pacifique», t. I, 1843, p. 1—2.

266 как и право собственности. Поскольку имущие классы и правительство не предпринимают реформ, дело идет к революции. Для того чтобы ее избежать, нужно «серьезное признание права на труд и организация производства на основе тройственной ассоциации капитала, труда и таланта»¹. Оценивая политические партии, Консидеран выделял фракцию защиты существующего порядка — «иммобилистскую демократию», фракцию защиты народа — «ретроградную демократию» и «прогрессивную демократию» (к ней он причислял и себя), которая защищает все слои общества. От коммунистов Консидеран счел нужным отмежеваться².

Несмотря на некоторое сходство в структуре манифеста Консидерана и «Манифеста Коммунистической партии» К. Маркса и Ф. Энгельса, подход к проблеме классов и классовой борьбы в обоих документах противоположен. Для Консидерана пролетарий — на низшей ступени в обществе, он бесправен и забит как илот или раб, и поэтому от него нельзя ждать исторической инициативы. Уже одно это показывает полную несостоятельность утверждений ряда буржуазных авторов, будто Маркс и Энгельс «заимствовали» рассуждения Консидерана о пролетариате.

Страдания масс, длившиеся веками, достигли, пишет Консидеран, катастрофического уровня: «Мы живем в эпоху, когда войны, политические потрясения, бессмысленные и жестокие партийные конфликты, нищета и ужасные страдания... сгустились и достигли ужасающей интенсивности. Больше того, чувство социальной несправедливости ныне более развито, чем когда-либо: боль чувствуется острее, зло говорит громче, и повсюду ощущается настоятельная необходимость реформы»³. Настроения В. Консидерана и фурьеристов 30—40-х гг. были близки к апокалиптическому ожиданию социальной катастрофы.

Впоследствии эпигонский фурьеризм внешне сохранял доктринерскую верность учителю, но брал из его наследия только слабые стороны. Вместе с тем это наследие искажалось, ибо главным в доктрине Фурье являлось требование полного переустройства условий человеческого существования, а реформаторство не было самоцелью. В этом принципиальное различие между Фурье и его эпигонами.

РАСПРОСТРАНЕНИЕ ИДЕЙ УТОПИЧЕСКОГО СОЦИАЛИЗМА В РОССИИ​

Наиболее ранние данные о знакомстве русских деятелей с западным утопическим социализмом относятся к 10—20-м гг. XIX в. В 1816 г. декабрист М. С. Лунин встречался в Париже с Сен-Симоном; около 1824 г. с сочинениями Фурье, возможно, познакомился П. И. Пестель.

¹ «La Démocratie pacifique», t. I, 1843, p. 3.

³ V. Considerant. La destinée sociale, t. I. Paris, 1834, p. 2.

267 С 30-х гг. проникновение идей Фурье становится шире. О нем появляются упоминания в печати. Идеи утопического социализма проникают в Россию вместе с французской периодикой, излагаются в замаскированном виде на страницах журналов («Отечественные записки» и др.).

Возрастание интереса к утопическому социализму было прямо связано с разочарованием передовой молодежи в идеологии западноевропейского буржуазного либерализма¹. Группа пропагандистов утопического социализма в России образовалась впервые в 30-х гг. среди студентов Московского университета, а первыми проповедниками социалистических идей стали А. И. Герцен и Н. П. Огарев².

Первоначальной социалистической системой, принятой Герценом и Огаревым, был сенсимонизм (при этом они, как правило, не отличали учения Сен-Симона от доктрины сенсимонистов). Высоко оценивая значение сенсимонистской школы, Герцен в 30-х гг. интересуется больше всего философской, моральной и даже религиозной, а не социально-экономической стороной этого учения. Позднее Герцен сопоставляет сенсимонизм с фурьеризмом. В одном из писем к Огареву в 1833 г. он обращает внимание на систему Фурье и сочувственно замечает, что в этой системе «цель оправдывает странности»³. В том же году в другом письме к Огареву Герцен усматривает высший пункт духовного развития человечества в «фаланстерстве»⁴. Тем не менее в системе представлений Герцена сенсимонизм занимал значительно большее место, чем фурьеризм, главным образом потому, что своей концепцией объективного и закономерного исторического развития от одного этапа к другому он давал возможность как-то понять причины поражения декабристов и наметить новые пути борьбы.

Как установил В. П. Волгин, на формирование социалистических взглядов Герцена оказал влияние и Прудон, а также революционные идеи французских тайных обществ, которые зародили в нем мысль о важности связи социализма с массами. В результате своих наблюдений над жизнью Европы в 30—40-х гг. Герцен убеждается в необходимости социального переворота и признает правомерным широкий интерес к идеям преобразования и новой организации труда. Социализм Герцена в этот период не оформился в определенную самостоятельную систему. До революции 1848 г. у него только намечается синтез различных систем утопического социализма (главным образом сенсимонизма). Тогда же, в середине 40-х гг., у Герцена по-

¹ См. А. И. Володин. О начале социалистической мысли в России.— «История социалистических учений», ч. 2. М., 1964, стр. 324.

⁴ См. там же, стр. 126.

268 являются зачатки идеи об особой роли славянских народов в общественном перевороте, которая принимает в 50-е гг. вид «русского социализма»¹. — учения, в котором, по словам В. И. Ленина, нет «ни грана социализма»². Что касается отношения Герцена к трудящимся массам в этот период, то оно не выходит за рамки сочувствия, сострадания и признания права «работников» на возмущение своими условиями. С конкретными условиями жизни и борьбы рабочих Герцен познакомился только после своего отъезда в Западную Европу в 1847 г.

Огарев подобно Герцену воспринял сенсимонизм как новое социальное учение, высшее по сравнению с буржуазным либерализмом. В письме Кетчеру в 1837 г. он писал, что новая общественная организация должна «сохранить при высочайшем развитии общественности полную свободу индивидуальную»³. Судя по этому, а также и по другим высказываниям Огарева, очевидно, что он, как и Герцен, выдвигает на первый план проблему освобождения личности. Подчеркивание морально-этических мотивов сближало Огарева с христианскими социалистами. «Индустрия в обществе, — писал он, — что тело для души. А все-таки главное — душа»⁴.

Свои социалистические убеждения Огарев попытался осуществить на практике. В середине 40-х гг. он задумал организовать социалистическую колонию, поселиться среди народа и работать на его благо, но не пошел далее проекта. Позднее, в 1847—1856 гг., Огарев создал народную политехническую школу, выпускники которой должны были осуществить ряд реформ, включая перевод крепостных крестьян в вольнонаемные и обеспечение их фермами⁵. Объективно это был не социализм, а попытки некоторых буржуазных преобразований.

Из всех утопических систем социального переустройства наибольшую популярность в России приобрела в 30—40-х гг. система Фурье. Огарев в 1841 г. писал, что социальный вопрос, которому посвящена мысль Фурье, — главный вопрос современности⁶. Герцен в 1843 г. считал основные положения Фурье весьма глубокими, полнее всего раскрывающими проблему социализма, такими, «на которых можно построить более фаланги или фаланстера»⁷. В 1844 г., читая книгу В. Консидерана «Социальное предназначение», Герцен отмечал силу социальной критики фурьеристов, разоблачение ими теневых сторон

¹ См. В. П. Волгин. Социализм Герцена.— А. И. Герцен. О социализме, стр. 82.

⁷ А. И. Герцен. Полное собрание сочинений и писем, т. 3. М., 1915, стр. 97.

269 торговли и индустрии. В то же время Герцена привлекают и предвидения Фурье, его идеи общественного воспитания, отношения полов, организация собственности¹.

Ни сенсимонизм, ни фурьеризм не составили в России ни школы социальной мысли, ни общественного движения. Однако основная часть учения сенсимонистов и Фурье, их социальная философия, отдельные стороны утопических предвидений были по-своему восприняты и истолкованы в России и приложены к явлениям русской действительности.

Самым значительным из русских приверженцев идей Фурье был М. В. Буташевич-Петрашевский. Он и круг его сторонников сыграли важную роль в истории социализма в России. Как отмечал В. И. Ленин в 1903 г., социалистическая интеллигенция не является созданием XX в., она — «полувековое создание, начиная от кружка петрашевцев, примерно»².

В истолковании Петрашевского фурьеризм стал орудием политической борьбы против крепостничества и самодержавия. Петрашевский организовал ряд групп единомышленников. Эти группы не представляли единой организации или какого-либо общества с определенной программой. В идейном и классовом отношении кружок петрашевцев был неоднороден, но в большинстве своем они, как и фурьеристы Западной Европы, отстаивали мирные средства борьбы. Лишь отдельные петрашевцы высказывались за революционные действия и даже готовились к ним³.

Социалистический строй петрашевцы сравнивали с нормальным состоянием человека, т. е. таким состоянием, которое наиболее отвечает его природе⁴. Это положение вполне соответствовало «социетарной теории» Фурье. У Сен-Симона петрашевцы подобно молодым Герцену и Огареву взяли идею исторической закономерности⁵. Сочувствуя борьбе рабочего класса, петрашевцы, естественно, в силу своеобразных условий России не могли правильно понять его исторической роли. Однако классовую борьбу наиболее передовые из них (например, экономист В. А. Милютин) считали закономерным явлением, показателем жизненных сил общества⁶.

Н. Г. Чернышевский (1828—1889) в своем идейном развитии пошел дальше Герцена и петрашевцев. В годы учения в Петербургском университете решающее влияние на формирование его общественно-политических взглядов оказали события в Европе, прежде всего революция 1848 г. «Кажется, я принадлежу к крайней партии, уль-

¹ См. А. И. Герцен. Полное собрание сочинений и писем, т. 3, стр. 119.

⁶ См. там же, стр. 440.

270 тра», — пишет он в августе 1848 г. Через месяц, читая о Французской революции XVIII в., он замечает: «Мне показалось, что я террорист и последователь красной республики», — а вскоре признает, что стал «решительно партизаном социалистов и коммунистов и крайних республиканцев...»¹. Уже в этот ранний период пристальное внимание Чернышевского привлекает социальный вопрос, по сравнению с которым вопросы политические играют, по его мнению, второстепенную роль. Имея в виду французских буржуазных либералов, он записывает в дневнике: «Эх, господа, господа, вы думаете, дело в том, чтобы было слово республика, да власть у вас, — не в том, а в том, чтобы избавить низший класс от его рабства не перед законом, а перед необходимостью вещей... Не люблю я этих господ, которые... не уничтожают социального порядка, при котором ⁹/₁₀ народа — рабы и пролетарии...»²

Одновременно Чернышевский внимательно изучает труды утопических социалистов, читает произведения Фурье и фурьеристов (в частности, их журнал «Ля фаланж»). У Фурье его привлекает оригинальный образ мышления, критика существующего общества, особенно торговли³. О русских фурьеристах, петрашевцах, Чернышевский пишет: «я... сам никогда не усомнился бы вмешаться в их общество и со временем, конечно, вмешался бы»⁴. Его симпатии целиком на стороне народа, освобождение крестьян он провозглашает первой насущной необходимостью. В начале 1850 г. он задумывается о возможности правления «самого низшего и многочисленнейшего класса — земледельцы + поденщики + рабочие» и заключает: «Вот мой образ мысли о России: неодолимое ожидание близкой революции и жажда ее... Мирное, тихое развитие невозможно»⁵. Чернышевский отмечает огромную роль революции в истории социального прогресса и выражает веру в близость русской революции. В случае ее возникновения он готов активно участвовать в ней⁶. Из университета в 1851 г. Чернышевский вышел, таким образом, сформировавшимся революционным демократом и социалистом.

Расцвет его творческой деятельности приходится на тот период, когда уже были заложены основы научного коммунизма. В силу неразвитости общественных отношений в России Чернышевский не смог выработать последовательный материалистический подход к социальным явлениям и в связи с этим не сумел ни четко выделить пролетариат в качестве главного субъекта исторического процесса, ни решить проблему соединения социализма с рабочим движением. Он не стал (иначе и быть не могло) идеологом пролетариата или деятелем

¹ Н. Г. Чернышевский. Полное собрание сочинений, т. I. М., 1939, стр. 66, 105, 122.

⁶ См. там же, стр. 419.

271 чисто пролетарского движения. Социализм Чернышевского, сложившийся в годы, когда он был одним из руководителей журнала «Современник» (1854—1862 гг.), остался утопическим, в ряде основных черт близким социализму Герцена. Сравнивая, однако, Чернышевского с Герценом, В. И. Ленин подчеркивал, что «Чернышевский был гораздо более последовательным и боевым демократом», от сочинений которого «веет духом классовой борьбы»¹. Чернышевский признавал теорию классовой борьбы не только теоретически, но и положил ее в основу всей своей практически-революционной литературной и публицистической деятельности.

Чернышевскому принадлежит громадная заслуга в теоретической постановке в России вопроса о развитии капитализма. В своих «Примечаниях к «Очеркам политической экономии по Миллю»» (1861 г.) он дал глубокий критический анализ буржуазной политической экономии, получивший высокую оценку К. Маркса. Чернышевский близко подошел к пониманию механизма капиталистической эксплуатации рабочего. «Рабочая плата, — писал автор «Примечаний», — определяется уравнением запроса и снабжения. Чем больше людей, ищущих работы, тем ниже рабочая плата...»². В другом месте он замечал: «... труд не есть продукт. Он еще только производительная сила, он только источник продукта»³. Чернышевский показал также действие капиталистической конкуренции («принципа соперничества») и оттенил двойственный характер промышленного прогресса, с одной стороны, несущего трудящимся новые лишения, с другой — создающего возможности для использования техники на благо народа⁴.

С точки зрения Чернышевского, корень исторической роли класса лежит «в самой сущности экономического его положения»⁵. Интересы рабочих и капиталистов антагонистичны. «Интерес прибыли противоположен интересу рабочей платы»⁶. История всех цивилизованных стран свидетельствует о классовой борьбе — выражении этого антагонизма. Классовая борьба приводит к переворотам, революциям, «за торжеством сословия, получающего прибыль, неизбежно следовал каждый раз переворот, низвергавший это сословие...»⁷. Яркое подтверждение этого факта Чернышевский видит в истории Франции 30—40-х гг.

В столкновениях эксплуататоров и эксплуатируемых, капитала и труда Чернышевский усматривал самый глубокий движущий фактор общественного развития. Новой эпохой в истории, полагал он,

¹ В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 25, стр. 94.

⁷ Там же, стр. 516.

272 будет эпоха самостоятельного движения народных масс, которое имеет «сходные с коммунизмом» тенденции к «коренному ниспровержению существующего экономического порядка» ¹. Июньские события 1848 г. во Франции, подъем чартизма в Англии — это, по мнению Чернышевского, первые сражения в «вековой борьбе за социализм» ². Недаром, по его словам, после 1848 г. в Европе «все стали трепетать при одной только мысли о коммунистах и социалистах», резко противостоящих всем другим партиям. В этих рассуждениях проявлялось одно из главных отличий Чернышевского от великих утопистов Запада, в чьих построениях предусматривался лишь мирный путь развития к социализму и коммунизму. Сам Чернышевский высоко оценивал заслуги этих социалистов, однако одновременно и критиковал их за то, что они отвергают революцию, сектантски оторваны от масс и переносят центр тяжести в сферу эмоциональных, а не экономических отношений. Их учения, полагал он, имеют слишком отвлеченный характер, они основаны на «психологической теории» (Фурье) или на «тирадах о какой-то «любви»» (сенсимонисты) ³.

Социализм в глазах Чернышевского не является благим пожеланием, идеальной моральной нормой или укладом жизни, вытекающим из национально-психологических и религиозных особенностей того или иного народа (каким он представлялся, например, в славянофильской утопии). Это прежде всего неизбежная форма экономической жизни, связанная с необходимостью «точного счета общественных сил и потребностей». В условиях социализма общество достигнет высокого уровня индустриального и культурного развития. Труд превратится в приятное удовлетворение физиологической потребности, а личность обретет максимальные возможности для физического и духовного расцвета. Будущее социалистическое общество Чернышевский изображает в виде федерации производственных товариществ, которые образуются под руководством демократических государств и поддерживают между собой экономические связи. Однако и социализм не завершает общественный прогресс человечества. За ним последует еще более высокого типа организация — коммунизм, который осуществится во времена «гораздо более отдаленные», чем социализм ⁴.

Возможности развития социализма в России Чернышевский (как и Герцен) связывал с наличием в стране поземельной общины. Однако этот общинный социализм чужд каких-либо славянофильских или мессианистских чаяний. Община для Чернышевского — лишь экономически эффективная ячейка, дающая возможность такого движения к социализму, которое может избавить Россию от страданий, обусловленных капиталистическим развитием. Так, в двух статьях

¹ Н. Г. Чернышевский. Полное собрание сочинений, т. IX, стр. 348.

⁴ Там же, стр. 831.

273 1857 г. в «Современнике» Чернышевский доказывал, что форма общественной поземельной собственности гораздо больше, чем какой-либо вид частной собственности на землю, отвечает интересам всего общества и требованиям эффективного земледелия, ибо только крупные хозяйства могут позволить себе широкое применение техники¹. «Экономическое движение в Западной Европе породило страдания пролетариата... — писал он в том же 1857 г.— У нас... сохранилось противоядие от болезни, соединенной с этим движением на Западе, и мы поступили бы очень нерасчетливо, если бы по нелюбви патриархальности вздумали отступиться от него»². При этом не сельская община сама по себе, а возможность применения в сельском хозяйстве, как и в промышленности, новейших достижений западноевропейской машинной техники, подчеркивал Чернышевский, позволит России, а равно и другим странам, находящимся на подобном же социальном уровне, перейти к социализму, минуя капиталистическую фазу. Таким образом, по словам Чернышевского, произойдет то, что исторический процесс прямо с первой ступени «пробегает» к последней, не останавливаясь на средних³.

После реформы 1861 г. капиталистическое развитие России стремительно двинулось вперед, процесс разрушения полуфеодальной общины стал неизбежным и необратимым. Чернышевский, арестованный в 1862 г. и более 20 лет проведший в тюрьме, на каторге и в ссылке, был не в состоянии внести решающие коррективы в свою теорию социализма. Его надежды на сельскую общину оказались утопическими, однако и в том виде, в каком эта теория была создана, она явилась первой блестящей попыткой наметить пути некапиталистического развития, приобщить в кратчайший срок к цивилизации страны, отставшие в экономическом отношении от передовых стран Запада.

Одна из огромных заслуг Чернышевского перед русским революционным и в конечном счете перед рабочим движением заключается в том, что своей пропагандистской деятельностью, статьями в «Современнике» и особенно романом «Что делать?» (1863 г.) он во многом способствовал появлению первых русских профессиональных революционеров⁴.

¹ См. Н. Г. Чернышевский. Полное собрание сочинений, т. IX, стр. 458, 837.

⁴ См. подробнее: А. И. Володин. Начало социалистической мысли в России. М., 1966. Роман «Что делать?», кроме того, содействовал вовлечению рабочих в первые в России производственные кооперативы («производительные ассоциации»), которые в середине 60-х гг. были созданы в Москве, Саратове, Калужской губернии (см. «История рабочего класса России 1861—1900 гг.». М., 1972, стр. 77—78).

274 В. И. Ленин отмечал «могучую проповедь Чернышевского, умевшего и подцензурными статьями воспитывать настоящих революционеров»¹. К их плеяде принадлежали известные шестидесятники, чья деятельность неразрывно связана с историей как российского революционно-демократического, так и европейского пролетарского движения (Е. Л. Дмитриева, А. В. Корвин-Круковская, П. Л. Лавров, Г. А. Лопатин, А. А. Серно-Соловьевич и Н. А. Серно-Соловьевич и др.). Они не были марксистами, хотя и относились к К. Марксу с огромным уважением. Подобно Чернышевскому эти революционеры возлагали надежды на мирское самоуправление и общинное землевладение, которое должно быть, с их точки зрения, основой социалистических преобразований. Их социалистические взгляды были одной из разновидностей мелкобуржуазного социализма.

Некоторые представления утопического социализма отразились и в творчестве таких выдающихся представителей революционной демократии, как венгерский поэт и общественный деятель Ш. Петефи (1823—1849), польский философ Э. Дембовский (1822—1846), румынский историк и публицист Н. Бэлческу (1819—1852).

УТОПИЧЕСКИЙ СОЦИАЛИЗМ В США​

Наличие в США огромного резерва незаселенных земель в первые десятилетия XIX в. порождало у значительной части рабочих иллюзии о возможности превращения их в земельных собственников. Эти иллюзии были живучи даже в 40-х гг. В 1846 г. Маркс выступил с резкой критикой немецкого социалиста Германа Криге, ратовавшего за уравнительный передел земли в США в качестве средства спасения от капитализма². Точно так же один из организаторов рабочей партии г. Нью-Йорка, Джордж Эванс, пропагандировал в своей газете «Уоркинг-менз адвокайт» идею превращения рабочих в мелких земельных собственников. В 1828 г. организатор рабочей партии г. Филадельфии Томас Скидмор опубликовал книгу «Право человека на собственность»³, где развивал подобные же мысли. Он утверждал, что право на жизнь есть право располагать участком земли. Этот участок должен быть таких размеров, чтобы владелец мог обработать его собственным трудом.

Утопия Скидмора по-своему отражала современное ему состояние промышленно-экономического развития США: в отличие от Европы луддизм здесь не получил широкого распространения, и Скидмор как раз предлагал применять машины с пользой для всего общества, прежде всего для бедняков. С этой целью народу следует

¹ См. В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 5, стр. 29.

³ Th. Skidmore. The Right to Property. New York, 1829.

275 овладеть машинами, как и иной капиталистической собственностью. В результате крупные предприятия станут собственностью рабочих ¹. В 1835 г. видный деятель тред-юнионов США Джон Коммерфорд также высказывался в пользу общественного контроля за машинами и использования их «не ради выгоды меньшинства.., а на благо большинству. Правительства станут узаконенными хранителями прогресса техники и заставят применять машины для того, чтобы сделать жизнь народа лучше и удобнее» ².

Идеи утопического социализма Р. Оуэна стали распространяться в США в 20-х гг. Одним из первых пропагандистов был его сын Роберт Дейл Оуэн, а также Франческа Райт. В газете «Фри эквайрер» они отстаивали мысль об организации земледельческих колоний в духе идей Оуэна. В начале 1825 г. в США приехал Роберт Оуэн, который дважды выступал в конгрессе и прочитал ряд лекций в различных городах, пропагандируя идею образцовых коммунистических колоний. Кроме поселения Новая Гармония, о котором шла речь выше, в 1826—1827 гг. в штатах Нью-Йорк, Огайо и Индиана возникло еще 18 оуэнистских коммун. Однако все они просуществовали недолго. В 1845 г. Оуэн обратился к своим сторонникам с призывом созвать в Нью-Йорке всемирный конгресс, «чтобы положить в Новом свете начало новому общественному строю» ³. Несмотря на то что такой конгресс состоялся, дальше принятия решения дело не двинулось.

Оуэнизм, продолжавший оказывать влияние в США и после неудач, постигших коммуны, подготовил почву для восприятия идей Фурье. Одним из их первых пропагандистов стал Альберт Брисбейн, познакомившийся с этими идеями во время пребывания во Франции. В своей книге «Удел человека в обществе» (1840 г.) ⁴ он доказывал возможность создания фаланг в США. Наиболее влиятельным сторонником фурьеризма в США был Хорас Грили (1811—1872). В 1841 г. он основал газету «Нью-Йорк дейли трибюн» (в 1851—1862 гг. в ней сотрудничали К. Маркс и Ф. Энгельс), где публиковал статьи Брисбейна о фурьеризме.

Вскоре число фурьеристов в стране возросло до нескольких тысяч человек. Среди них было много рабочих, особенно ремесленных: сапожников, портных, плотников, столяров, маляров, кузнецов, каменщиков и т. п. Все они были объединены в нескольких десятках фурьеристских коммун, возникших в штатах Массачусетс, Иллинойс и других. Первой из них была «Сильвания», созданная в 1848 г. в штате Пенсильвания в основном на средства самих рабочих. Недостаток капитала, отсутствие опыта и суровые природные условия привели через год к распаду фаланги. Менее года продержались и остальные колонии (лишь две оказались долговечнее, просуществовав

¹ Th. Skidmore. Op. cit., р. 383.

⁴ A. Brisbane. Man's Destiny in Society. New York, 1840.

276 одна 6, другая 13 лет). Как и в случае с оуэнистскими колониями, конец был ускорен разногласиями по вопросам управления, воспитания, режима труда и отдыха, а главным образом денежными затруднениями. Кроме того, фаланги стали жертвами земельных спекуляций капиталистов.

Известна, кроме того, колония «Брукфарм», созданная близ Бостона в 1841 г. и преобразованная в фалангу в 1844 г. Джорджем Рипли (1802—1880), утопическим социалистом, который занимался переводом и изданием в США произведений Сен-Симона и Фурье. Колония все время страдала от недостатка средств, а в 1846 г. после пожара распалась¹.

УТОПИЧЕСКИЙ СОЦИАЛИЗМ И РАЗВИТИЕ РАБОЧЕГО ДВИЖЕНИЯ​

Социалистические системы, возникшие в первой половине XIX в., отличаются рядом черт от предшествовавших им теорий утопического социализма. Хотя авторами этих систем по-прежнему являются мечтатели-одиночки, составлявшие в кабинетном уединении планы спасения человечества, вместе с тем в ряде случаев делаются попытки на практике осуществить замыслы наиболее выдающихся утопистов. Социальные эксперименты, как правило, кончавшиеся неудачей, образуют в отдельных странах важную часть социалистического движения. Возникает социалистическая пресса, издаются газеты и журналы различных направлений утопической мысли.

Утопический социализм и особенно, как мы увидим далее, утопический коммунизм прокладывают себе дорогу к рабочему классу, ибо эти теории независимо от воли их создателей были отражением надежд и стремлений пролетариата. Утопические системы первой половины XIX в. зарождаются одновременно с утверждением промышленного капитализма и созреванием в основных странах Европы и Америки рабочего класса. Это обстоятельство позволяет выделить в истории социалистических утопий особый, высший этап развития, на смену которому пришла новая фаза развития классового самосознания пролетариата, ознаменовавшаяся рождением теории научного социализма.

Сами утопические социалисты нередко не отдавали себе отчета в том, чьи интересы выражают их воззрения. Из утопистов до XIX в., пожалуй, только Уинстенли, Мелье и бабувисты сознательно связывали свои проекты общественных преобразований с социальными чаяниями класса, лишенного собственности, рассматривая воплощение своих идеалов в качестве его жизненной потребности. Однако и на более позднем этапе даже в развитых странах Западной Европы и Аме-

¹ L. Swift. Brook Farm. It's Members, Scholars and Visitors. New York, 1900.

277 рики создатели социалистических систем далеко не всегда видели в своем творчестве порождение классовых противоречий и классового гнета, воплощение стремлений трудящихся к установлению строя, свободного от эксплуатации и угнетения человека человеком. Лишь среди утопических коммунистов мы встречаем понимание того, что они выражают интересы пролетариата¹. Показательно, что основоположники научного коммунизма отделяли системы наиболее крупных утопистов — Сен-Симона, Фурье, Оуэна — от учений революционных утопистов-коммунистов. Сен-Симон, Фурье, Оуэн «не видят на стороне пролетариата никакой исторической самодеятельности, никакого свойственного ему политического движения... Правда, они сознают, что в этих своих планах защищают главным образом интересы рабочего класса как наиболее страдающего класса. Только в качестве этого наиболее страдающего класса и существует для них пролетариат»². Таким образом, утопический социализм в целом — социализм неполитический, отделенный от практической борьбы рабочих, от их насущных нужд. В. И. Ленин подчеркивал, например, утопичность и фантастичность планов старых кооператоров, начиная с Р. Оуэна, состоявшую в том, что они мечтали о мирном преобразовании современного им общества в социалистическое, не учитывая такого основного вопроса, как вопрос о классовой борьбе и завоевании политической власти³.

Наиболее сильную сторону систем корифеев утопического социализма составляет конструктивная критика капитализма и буржуазных революций, доведенная до идеи социальной общности. В своей позитивной программе они наиболее прочно связаны с многовековой традицией социальной утопии — оформлением представлений о будущем обществе как мечте о совершенном строе. Рисуемые ими картины будущего, разумеется, отражают определенные социально-экономические отношения и политические структуры своего времени (так, Сен-Симон сохранил в идеальном обществе частную собственность и классы, а Фурье — ряд мелкобуржуазных черт).

Тем не менее в их планах предусматривалось столь высокое развитие индивида и столь максимальное удовлетворение его потребностей, что не оставалось места для каких-либо стремлений человека. К тому же предписывать разрешение всех противоречий (вплоть до мелочей быта и личной жизни) значило планировать конец исторического прогресса.

Несмотря на увлекательные перспективы грядущего, которые рисовал утопический социализм, в целом эти проекты не увлекали трудящихся: утопические социалисты и конструируемые ими системы находились в стороне от жизни, «...в стороне от народных политических движений, пока крупная машинная индустрия не вовлекла

¹ См. главу пятую.

³ См. В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 45, стр. 369, 375.

278 в водоворот политической жизни массы рабочего пролетариата и пока не был найден истинный лозунг его борьбы»¹.

В. И. Ленин уже в 1894 г. отметил, что утопический социализм в целом несет на себе печать рационалистических и естественноправовых концепций XVII—XIX вв. До Маркса, писал В. И. Ленин, во всех системах утопического социализма заметны следы идеи, получившей наиболее явное выражение в «Общественном договоре» Руссо: общественные отношения возникают в результате сознательной деятельности людей².

Почти все утопические социалисты XIX в. брали за исходный пункт для своих концепций положение о том, что добродетели и пороки человека определяются обстоятельствами. Все три великих утописта верили в огромные возможности разума, в то, что главное препятствие на пути человеческому счастью — невежество — может быть побеждено просвещением. Все они разделяли исторический оптимизм просветителей XVIII в., критиковали современное им общество с позиций рационализма, показывая, что в основе зла и человеческих страданий лежит иррациональность данного общества; остальные причины соотносятся с этим первичным злом как второстепенные и зависящие от него.

Рационализм утопических социалистов отличается от абстрактного тем, что разумное превращается для них в социальную категорию и потому в синоним справедливости. Пропитанная чувствами сострадания и негодования идея социальной справедливости становится стержнем, вокруг которого формируются их системы. Однако эта идея не есть порождение отдельных мыслителей. Она живет в массах трудящихся и, естественно, дополняется в их сознании идеей протеста против классового угнетения и эксплуатации. «... Для масс полупролетариев, для большинства мелкой буржуазии города и деревни... это не фраза, а самый острый, самый жгучий, самый большой вопрос о голодной смерти, о куске хлеба»³. Именно пафос социальной справедливости делал утопических социалистов — даже тогда, когда они выступали мечтателями-одиночками и не имели практически никаких контактов с жизнью и борьбой рабочего класса, — предвестниками или выразителями его чаяний в ту пору, когда он еще не выработал собственной идеологии.

С идеей справедливости тесно связана в теориях утопистов идея равенства. С развитием пролетарского движения она приобретает определенные реакционные аспекты. Эта идея подхватывается мелкобуржуазным социализмом, который Ленин определял как «социализм равенства мелких хозяев»⁴. Будучи наследием эгалитарных течений XVIII в., этот социализм в XIX в. отражал стремление ремеслен-

¹ В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 1, стр. 187.

⁴ См. В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 15, стр. 226.

279 ников и городской мелкой буржуазии защитить себя от натиска крупного капитализма путем экономического уравнения товаропроизводителей. «Эпоха д[е]м[о]кр[а]т[и]ч[еского] переворота в Евр[опе],— писал в этой связи Ленин,— отличалась г[о]сп[о][дством] м[елко]б[уржуа]з[ного] с[оциализ]ма... в разных формах»¹. Разочарование в буржуазно-демократических иллюзиях, последовавшее за буржуазными революциями, в которых рабочий класс был важной движущей силой, поколебало это господство и проложило путь победе марксизма.

Сен-Симон, Фурье, Оуэн не являются непосредственно представителями пролетариата, который уже выступал к тому времени на историческую арену и заканчивал свое формирование в наиболее развитых странах Европы. Все свои надежды представители утопически-критического социализма возлагают не на революционную классовую борьбу пролетариата, а на мирную пропаганду среди всех классов, на убеждение примером, на реформаторскую деятельность. Их ограниченность была исторически обусловлена. Маркс в 1873 г. отмечал, что патриархи социализма должны были неизбежно² в силу неразвитости общественных отношений и невозможности для пролетариата организоваться в борющийся класс ограничиваться в основном умозрительными построениями. Однако это не значит, что великие социалисты-утописты не сыграли никакой положительной роли по отношению как к современному им, так и позднейшему рабочему движению.

Напротив, именно критика великими утопистами всего строя жизни буржуазного общества, т. е. самая сильная сторона их учений, вопреки их отрицательному отношению к политической и классовой борьбе пролетариата дала весьма ценный материал для просвещения рабочих, для рабочего движения, в конечном счете для воспитания пролетариата в духе классовой борьбы. Теоретики рабочего класса домарксова периода, в том числе такие утопические коммунисты, как Т. Дезами³, в условиях более развитого капитализма дополняли и развивали эту критику. Сами основоположники научного социализма неоднократно указывали на определенную генетическую связь своих идей с идеями великих утопистов. Так, в письме Ф. Зорге 19 октября 1877 г. Маркс отмечал, что до своего появления научный социализм в зародыше содержался в социализме великих утопистов⁴. Характерно, что в пору написания «Святого семейства», закладывая основы своего революционно-материалистического мировоззрения, Маркс и Энгельс задумали издание в пропагандистских целях серии книг по истории социализма и коммунизма во Франции и Англии, начиная с XVIII в., прежде всего произведений Сен-Симона, Фурье, Оуэна.

¹ Ленинский сборник V, стр. 435.

⁴ См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 34, стр. 235.

280 Перед рабочим движением особенно значительны заслуги Оуэна. И сам он, широкий круг его учеников и последователей занимались распространением среди рабочего класса социалистических идей. Ф. Энгельс указывал, что «в Англии уже с 1821 г. делались социалистические выводы, и притом подчас с такой остротой и решительностью, что литература эта... оставалась непревзойденной до появления «Капитала»»¹. Оуэновские проекты социального преобразования, многочисленная литература по социальному вопросу оказали серьезное идейное влияние на массы английских трудящихся. Французская социалистка Флора Тристан после посещения Англии в 1839 г. утверждала, что из 16 млн. населения этой страны по крайней мере 500 тыс. человек — социалисты². Конечно, это было преувеличенное представление, но оно свидетельствует о силе воздействия идей великого утописта на массы.

Реальной помощью рабочему движению был анализ утопическим социализмом 20—30-х гг. XIX в. положения трудящихся при капитализме. Утописты подчеркивали подневольный характер наемного труда в первую очередь промышленных рабочих. Так, Сен-Симон в «Катехизисе промышленников» назвал труд на капиталистических предприятиях рабским, лишенным привлекательности, изнуряющим. Фурье писал, что рабочий идет на фабрику, движимый лишь нуждой, необходимостью продавать свою рабочую силу³; тяжелые условия труда приводят к тому, что наемные работники «восстают против труда, который... оставляет трудящимся только удел лишений, рабства и отчаяния»⁴.

В своих планах идеального общества утописты отводили важнейшее место освобожденному труду, считая его основой развития дарований и способностей человека, источником товарищеского сотрудничества и братства, морального совершенствования, главным стимулом жизнедеятельности. Утверждая общеобязательность труда, они в то же время отстаивали его доступность. Под впечатлением конкретной действительности начала XIX в., когда кризисы и безработица усугубляли тяжелое положение рабочих, утописты страстно осуждали буржуазное общество за непроизводительную растрату человеческих сил. В связи с этим ими была выдвинута идея права на труд. Так, Фурье требовал поставить «во главу угла право на труд.., без которого все остальные права являются бесполезными»⁵. «Всех людей надо... обеспечить хорошей работой»⁶, — писал Оуэн. Кроме того, он настаивал на необходимости вмешательства государства в от-

¹ К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 21, стр. 181.

⁶ Роберт Оуэн. Избранные сочинения, т. II, стр. 220.

281 ношения между трудом и капиталом, введения законодательства по охране труда. В значительной мере усилиями Оуэна и его последователей в Англии было принято законодательство по охране труда детей и подростков, а в 1847 г.— закон о 10-часовом рабочем дне, который Маркс охарактеризовал как победу политической экономии рабочего класса над политической экономией буржуазии¹. Оуэн много сделал и для укрепления в стране профессиональных союзов — в те времена важнейшей формы организации рабочего класса. Его агитация способствовала отмене в 1824 г. закона о запрещении рабочих коалиций, после чего вся страна покрылась сетью таких союзов, которые все шире стали применять оружие стачки. Велики также заслуги Оуэна в создании кооперативного движения, получившие высокую оценку Маркса².

Великие социалисты-утописты вскрыли многие противоречия капитализма: антагонизм общества и личности, обнищание трудящихся (по меткому слову Фурье, «бедность рождается... из самого изобилия»³) и др. Объективная логика их концепций приводила к выводу о необходимости ликвидации частной собственности, хотя сами они не всегда делали такой вывод. Дальше других пошел в этом отношении Оуэн, который последовательно связывал победу социализма с установлением общественной собственности. У Оуэна можно, кроме того, наблюдать и попытку практически связать свой социализм с рабочим движением. Мало того, социалистические идеи Оуэна были восприняты чартистами, которые развили их далее, связав с борьбой за политическую власть, с задачей создания независимой от буржуазии политической партии⁴.

Таким образом, вся деятельность Оуэна, его критика капитализма, борьба за рабочее законодательство, за утверждение общественной собственности подготовили рабочих к восприятию чартистских лозунгов.

Мировоззрение социалистов-утопистов содержало много таких элементов, которые, получая распространение, воспитывали в рабочем классе социальный оптимизм, веру пролетариев в свои силы. Это было важным этапом в развитии самосознания пролетариата вплоть до того времени, когда в действие вступил столь мощный морально-психологический фактор, как понимание рабочими своей исторической роли в общественном преобразовании. Следует отметить в связи с этим большое значение обрисованного утопистами социалистического идеала. Указав на безграничные возможности власти человека над природой и, следовательно, умножения общественного богатства, социалисты-утописты заменили прежний идеал аскетического и грубо-уравнительного коммунизма другим, исходившим из необходимости

¹ См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 16, стр. 9.

⁴ См. главу пятую.

282 неограниченного удовлетворения материальных потребностей людей в качестве условия их счастья.

Надлежит особо оттенить также тот факт, что великие утописты XIX в. продолжили традиции гуманистической и просветительской мысли, отрицавшие религиозные концепции морального зла (первородного греха, искупления, возмездия и пр.) и буржуазные концепции социального зла, проистекающие якобы из извращенной, испорченной природы человека; они подчеркивали решающую роль окружения и воспитания в формировании человеческой личности.

Подлинное предназначение пролетариата было еще неясно великим утопистам, но к концу жизни Сен-Симон выделяет пролетариат из числа промышленников и требует признания его полноправной частью общества, а Оуэн допускает правомерность самостоятельных действий рабочего класса в защиту своих интересов. Он прозорливо замечает, что помощь в великих социальных переменах, которые должны произойти в стране, придет не от вигов, тори или церкви, а «от самих рабочих классов; они одни страдают, и они в состоянии осуществить преобразование»¹.

Утопические социалисты, особенно великие утописты, оставили рабочему движению многие понятия, лозунги и формулы, прямо или в преобразованном виде вошедшие в арсенал идей научного социализма. Наполнившись новым конкретным содержанием, они стали идейным оружием в классовой борьбе пролетариата. Так, в 20—30-х гг. XIX в. во всех европейских языках появляется слово «социализм», впервые введенное в Англии оуэнистами, и слово «коммунизм», введенное в 30-х гг. французскими утопистами².

Сен-Симон и сенсимонисты сделали достоянием всего человечества формулы, описывавшие основной принцип социализма: «От каждого — по способностям, каждой способности — по ее труду», «Каждый должен занимать место в обществе сообразно своим способностям и получать вознаграждение сообразно своим делам». Сенсимонистам принадлежит выражение «уничтожение эксплуатации человека человеком». Они же рельефно выразили положение своего

¹ Роберт Оуэн. Избранные сочинения, т. I, стр. 340—341.

² Слово «социализм» впервые было употреблено в 1827 г. в «Кооператив мэгезин» — лондонском профсоюзном журнале оуэнистской ориентации, а в 1832 г.— в сенсимонистском журнале «Ле глоб», который тогда издавал П. Леру. Широко применяться этот термин стал после выхода книги Л. фон Штейна «Социализм и коммунизм в нынешней Франции» (1842 г.). Еще в среде бабувистов в конце XVIII в. сторонников строя общности называли «коммунотистами». Понятия «коммунизм», «коммунист» получили распространение во Франции в конце 30-х гг. и были введены в широкое употребление Э. Кабе (J. Lichtheim. The Origins of Socialism. London, 1968, p. 219; см. также Г. А. Багатурия. Контуры грядущего. М., 1972, стр. 17; В. П. Волгин. Французский утопический коммунизм, стр. 138; J. F. C. Harrison. Op. cit., p. 42—52; H. Müller. Ursprung und Geschichte des Wortes «Sozialismus» und seiner Verwandten. Hannover, 1967).

283 учителя о классах и классовой борьбе в словах, которые перекликаются с классическим началом первой главы «Манифеста Коммунистической партии»: «До сих пор человек эксплуатировал человека. Господа — рабы; патриции — плебеи; сеньоры — крепостные; собственники — арендаторы; бездельники — трудящиеся — вот история человечества до наших дней». Недаром Энгельс отмечал, что воззрения Сен-Симона «содержат в зародыше почти все не строго экономические мысли позднейших социалистов...»¹. У Сен-Симона налицо, в частности, зародыш понимания классовой борьбы, ряд идей и терминов, связанных с представлением о плановой экономике будущего общества. У последователя Оуэна У. Томпсона есть термин «прибавочная стоимость», хотя значение его совершенно отлично от того смысла, в котором употребляет его Маркс. Понятие «производительные силы», которое мы находим у Оуэна², становится в марксизме важнейшей экономической и социологической категорией.

Утопический социализм достиг в учениях Сен-Симона и сенсимонистов, Фурье, Оуэна вершины своего развития. Наследие трех великих утопистов XIX в. содержит огромное количество плодотворных мыслей, которые впоследствии в переработанном виде вошли в марксизм и во многом не потеряли значения поныне. Учение Оуэна об уничтожении противоположности между городом и деревней, его мысли о кооперативах и его педагогические теории (прежде всего о политехническом обучении); важные высказывания Сен-Симона и сенсимонистов о новой роли банков и кредита в связи с появлением акционерных обществ, о принципе вознаграждения при социализме (от каждого — по способностям, каждому — по труду), о применении диалектики при анализе исторических событий, в частности, циклов исторического развития через «органические» эпохи (в связи с этим о возможности в определенных пределах предвидения будущего); рассуждения Фурье о том, что в отдельных случаях общество может перепрыгнуть через стадию «гарантизма» (т. е. может прийти к социализму, минуя стадию капитализма), его представления о стадийности развития общества и многое другое были критически усвоены, переработаны и послужили одним из источников научного коммунизма.

С возникновением научного коммунизма утопический социализм в целом потерял былое значение как форма социального мышления. Однако он отнюдь не стал и поныне не является достоянием одной лишь истории. Напротив, несмотря на то что в нашу эпоху идеи научного коммунизма овладели сознанием миллионов и десятков миллионов трудящихся всех континентов, социальные утопии в различном облачении также получили довольно широкое распространение. Это относится главным образом к определенным слоям трудящихся развивающихся стран Азии, Африки и Латинской Америки,

¹ К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 19, стр. 196.

² См. Роберт Оуэн. Избранные сочинения, т. II, стр. 88—92.

284 но отчасти также и к некоторым категориям тружеников индустриально развитых стран капиталистического мира.

В том, что идеи утопического социализма в нашу эпоху кое-где вновь оживают, нет ничего удивительного: старые разновидности социалистической мысли возникают в иных обличьях, если существует социальная почва, их питающая и вскармливающая, а такая почва имеется и в развивающихся странах, и в странах государственно-монополистического капитализма.

С одной стороны, огромные районы Азии, Африки и Латинской Америки, недавно представлявшие собой аграрно-сырьевые придатки метрополий, встали ныне на путь индустриального развития; народы десятков стран обрели политическую независимость и успешно добиваются экономической самостоятельности. В этих странах происходит интенсивное формирование пролетариата; в революционную борьбу вовлекаются огромные массы рабочих, крестьян и ремесленников, для которых идеи социализма получают исключительную притягательную силу.

С другой стороны, в цитаделях империализма неуклонно расширяется социальная база антимонополистической борьбы, поскольку в ряды рабочего класса непосредственно вливаются или все теснее сближаются с ним все новые и новые категории работников физического и умственного труда, представители средних слоев города и деревни, интеллигенции. В поисках выхода из угнетенного положения, на которое обрекает их капитал, они также обращаются к идеям социализма.

Однако и в развивающихся странах, и в странах промышленно развитого капитализма популярность социалистических идей возрастает в условиях, когда миллионы людей, привлекаемые ими, все еще проникнуты традиционалистской, прежде всего мелкобуржуазной, а подчас даже и патриархально-феодальной идеологией; зачастую они не знакомы с марксизмом или даже находятся под воздействием реакционной антикоммунистической пропаганды, сеющей враждебность к реальному социализму. При таких обстоятельствах процесс обращения к социалистическим идеям неизбежно сопровождается возрождением в модифицированных формах идеологии утопического социализма (который в свое время и отражал незрелые общественные отношения), «повторениями старых ошибок, временным возвратом к устарелым взглядам...»¹.

Такую возможность, как известно, предвидел еще В. И. Ленин, вскрывший объективную основу возрождения утопического социализма, в частности, в странах, где «неразвитость экономики вызывает переживание и воскрешение в той или иной форме отсталых форм социализма...»². И хотя они были — во всемирно-историческом плане — критически и логически преодолены научным коммунизмом,

¹ В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 20, стр. 65.

² В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 11, стр. 284.

285 время от времени подобные воззрения возникают в других (приспособленных к требованиям современности) словесных нарядах: в виде сенсимонистского (по своим истокам) одобрения крупнокапиталистического предпринимательства, синдикалистских тенденций оуэнизма, мелкобуржуазных иллюзий, восходящих к Сисмонди или анархизму Прудона, попыток (подобных тем, которые предпринимали Констан, Бюше, Ламенне) обосновать принципы коммунизма религиозными текстами раннего христианства и т. п.

На современном этапе освободительной борьбы народов такие превращенные формы утопического социализма иногда находят свое отражение в идеологии национально-освободительного движения. Утопические идеи при этом сплошь и рядом становятся знаменем прогрессивных социальных преобразований в развивающихся странах Азии и Африки. Здесь они получают свое выражение в построениях так называемого национального социализма, причудливо и эклектически соединяющего в себе элементы утопического и научного социализма, социал-реформизма, различных религиозных систем. Вместе с тем отдельные стороны социалистических учений в определенной мере воздействуют на умы многих представителей пролетаризирующихся слоев общества индустриально развитых капиталистических стран; незрелый социальный протест этих слоев (включая леворадикальную интеллигенцию, студенчество и пр.) против давящего бремени государственно-монополистического капитализма оборачивается подчас пьянящими, радужными грезами и выступает скорее в форме разного рода технократических «моделей» будущего общества, свободного от пороков капитализма, чем в четких социально-политических программах, а те или иные компоненты этих «моделей» при ближайшем рассмотрении оказываются не чем иным, как трансформированными представлениями утопического социализма первой половины XIX в.

286

Глава пятая. ЗАРОЖДЕНИЕ ПОЛИТИЧЕСКИ САМОСТОЯТЕЛЬНОГО РАБОЧЕГО ДВИЖЕНИЯ​

ПРАКТИКА БОРЬБЫ ЗА ПОЛИТИЧЕСКУЮ САМОСТОЯТЕЛЬНОСТЬ​

Важной вехой в истории рабочего движения явилась Июльская революция 1830 г. во Франции, оказавшая могучее воздействие на политическую жизнь Европы. Наиболее боевой и грозной силой этой революции выступили рабочие Парижа. Именно их энергичное вмешательство и решило успех «трех славных дней», в течение которых рухнула власть династии Бурбонов. Это было первое в истории нового времени выступление пролетариев, приведшее к смене политического режима.

Однако в результате революции рабочие не получили ровно ничего — ни в политическом, ни в социальном отношении. Плодами их борьбы воспользовалась верхушка буржуазии. Это стало возможным прежде всего вследствие доверчивости рабочих: в массе своей они не подозревали, что буржуазные противники режима Реставрации видят в пролетариях лишь орудие для достижения своих эгоистических классовых целей. Революционер и республиканец О. Бланки, сражавшийся в рядах рабочих против войск Карла X, в 1832 г. говорил, что после окончания боев народ Парижа покинул городские площади по причине своего доверия к буржуазным политикам. «Тогда-то буржуа вылезли из погребов и тысячами высыпали на опустевшие после ухода борцов улицы. Все помнят, каким неожиданным, чудесным образом, будто на театральной сцене, изменился вид парижских улиц, как в мгновенье ока куртки сменились сюртуками, как будто по мановению волшебной палочки одни исчезли, а другие выросли из под земли. И это произошло потому, что пули больше не свистели. Теперь уже не приходилось ожидать ударов, а надо было захватить добычу»¹.

Отныне пролетариям, потомкам санкюлотов, действовавшим в новых условиях и гораздо более могущественным, чем плебс в конце XVIII в., предстояло заново пройти курс недоверия к буржуазии и убедиться в ее классовом своекорыстии.

В аналогичной ситуации оказались в то время и английские рабочие. Они активно поддержали буржуазию в ее борьбе за расширение избирательного права, за билль о реформе (1832 г.). Однако вскоре выяснилось, что буржуазия использовала завоеванную ими победу исключительно в своих интересах. Тогда, во второй половине 30-х гг. массы английских рабочих поднялись на борьбу за Хартию,

¹ Л. О. Бланки. Избранные произведения. М., 1952, стр. 93.

287 политический смысл которой состоял в требовании всеобщего избирательного права. Таким путем они рассчитывали добиться социального преобразования в интересах рабочего класса. На пути к политической самостоятельности английские рабочие пошли дальше французских — их борьба за демократию в ходе массового чартистского движения приобрела специфически классовый, пролетарски-революционный и антибуржуазный характер.

Это объясняется по меньшей мере тремя причинами. Во-первых, рабочие Англии накопили основательный опыт экономической борьбы. Ведя ее, они натолкнулись на стену антирабочих законов, которыми окружила себя буржуазия. Это втянуло их в конфликт с буржуазной государственностью и с классом буржуазии в целом. Во-вторых, в глазах революционных английских пролетариев требование «права на власть» не означало отказа от священного для них принципа «демократии для всего народа», ибо рабочие, занимавшиеся ручным трудом и работавшие на фабриках, уже составляли большинство нации. В-третьих, границы рабочего класса в Англии были обозначены гораздо четче, чем во Франции. В Англии 30—40-х гг. промышленный переворот был близок к завершению, и прослойка мелких собственников средств производства размывалась с невиданной прежде быстротой¹.

Устремления английских и французских рабочих в период борьбы за политическое отделение от буржуазии различались еще и тем, что революционные французские пролетарии раньше левого крыла чартистов пришли к коммунистическим идеалам, зато англичане раньше повели борьбу за власть. Во Франции тогда возродилась коммунистическая традиция Бабёфа; в Англии революционные чартисты, уже выступавшие фактически за превращение пролетариата в господствующий класс, не придерживались коммунистических взглядов. Эти различия объясняются спецификой исторического развития обеих стран. Французская революция создала живучую традицию республиканизма, которую Империя и Реставрация лишь заглушили, но не убили. Борьба за республику в стране, где рабочие составляли незначительное меньшинство населения и в политическом отношении еще шли за буржуазией, объективно означала борьбу за буржуазную республику. Исторический опыт применения насилия к эксплуататорам, их подавления и истребления, глубоких вторжений в отношения собственности (дело недавнего прошлого — времен великой революции) надолго подорвал во Франции уважение к «жизни и собственности» угнетателя. В Англии же рабочие боролись против буржуазного закона во имя абстрактного «закона вообще» и «справедливости для всех». Здесь следует искать объяснение и того обстоятельства, что во Франции восстание против существующего

¹ См. подробнее: Н. А. Ерофеев. Развитие капитализма и формирование резервной армии труда в Англии эпохи чартизма.— «Чартнзм». Сб. статей. М., 1961, стр. 97—167.

288 строя означало уличный бой и баррикады, а в Англии приняло форму политической стачки национального масштаба.

Отмеченные различия не снимают, а лишь подчеркивают общность основных тенденций развития классовой борьбы пролетариата в обеих странах. Там и здесь рабочий класс движется к политической самостоятельности, имея перед собой в качестве непосредственной задачи установление демократического общественного строя. Противоположность своих интересов интересам буржуазии он постигает на собственном опыте уже после того, как своей активностью открывает ей дорогу к политической власти. Результат борьбы рабочих за политическую самостоятельность в предмарксов период заключается не только в том, что передовые рабочие (во Франции они были небольшой прослойкой, в Англии — образовали массовое движение) отказываются действовать в качестве орудия буржуазии, но и в том, что они стремятся преобразовать общество в своих интересах.

Что касается Германии, где рабочее движение развивалось со значительным опозданием вследствие общей экономической и политической отсталости страны, то и здесь уже в 30-е гг. и первой половине 40-х гг. отчетливо проступают наиболее существенные из этих общих тенденций — тяга передовых рабочих к политической самостоятельности и к преобразованию общества в интересах трудящихся и эксплуатируемых.

РАБОЧИЕ ВОССТАНИЯ ВО ФРАНЦИИ. ПРОЛЕТАРИИ И РЕСПУБЛИКАНЦЫ​

В ноябре 1831 г. Франция была потрясена восстанием рабочих Лиона — второго по величине промышленного города страны ¹. Это было событие исторического значения. Такого мощного, решительного и самостоятельного выступления рабочих мир еще не знал.

Восстание в Лионе происходило в условиях специфической организации промышленного производства, в значительной степени сохранявшего мануфактурный облик: около 400 «негоциантов» (предпринимателей-скупщиков) закупали шелк-сырец и давали заказы 8 тыс. хозяевам небольших мастерских. В этих мастерских работали 30 тыс. ткачей. Владелец мастерской и его семья трудились обычно вместе с рабочими, которым полагалась половина платы, поступавшей от «негоцианта». Перед лицом последнего хозяин и его рабочие часто выступали совместно. За 300 рабочих дней в году ткач зарабатывал около 450 франков, что было значительно ниже прожиточного минимума. Рабочий день ткачей составлял 15 часов (не считая перерывов на отдых и еду). Работа была тяжелой, многие операции губили здоровье рабочих. Так, женщины, занимавшиеся первоначальной обработкой коконов, умирали молодыми; чахотка была их профессиональным заболеванием. Жили рабочие в старых, зловонных кварталах.

¹ См. подробнее: Ф. В. Потемкин. Лионские восстания 1831 и 1834 гг. М., 1937.

289 В 1826 г. шелкоткацкая промышленность Лиона пережила тяжелый кризис в связи с сокращением заказов из Англии, Соединенных Штатов и из государств Южной Америки. В результате кризиса положение рабочих еще более ухудшилось. Они были вынуждены трудиться за мизерную плату; многим приходилось нищенствовать, чтобы хоть как-то прокормить себя и своих близких; сотни рабочих семей покинули город.

Рабочие старались организоваться. В 1830 г. они попытались создать общую кассу с регулярными отчислениями от заработка каждого участника, с тем чтобы использовать накопленную сумму в особенно трудные дни. Из-за всеобщей нищеты этот план не удался. Тогда в феврале 1831 г. 4 тыс. ткачей Лиона направили петицию в Париж, в палату депутатов. Они жаловались на «бесстыдство» и «позорное поведение» купцов, богатство которых создается трудом пролетариев.

Рабочий Лион кипел гневом против «негоциантов» и их агентов-посредников, раздававших заказы по мастерским. Он еще более усилился после того, как в марте 1831 г. Июльская монархия издала новый фискальный закон, тяжело отразившийся на малоимущих слоях населения. Особенно бурное возмущение вызвал квартирный налог (на окна и двери). Осенью того же года «негоцианты» Лиона, воспользовавшись безработицей и сговорившись между собой, одновременно понизили расценки.

Рабочие обратились к властям, прося у них защиты. На собраниях 8 и 10 октября была избрана комиссия, которая направила местному префекту письмо с просьбой выступить третейским судьей в споре с предпринимателями. Рабочие еще не желали нарушать, как они писали, «гармонии, которая должна существовать в отношениях между всеми классами общества». 25 октября под председательством префекта состоялось заседание представителей предпринимателей и рабочих. Оно утвердило тариф, предложенный рабочими и означавший небольшое повышение расценок.

«Негоцианты» послали в палату депутатов жалобу на префекта. Они заявили, что не собираются соблюдать соглашение и возражали против самой идеи принудительного тарифа. Многие из них пригрозили закрыть склады и конторы.

Отказ «негоциантов» соблюдать тариф вызвал взрыв негодования среди ткачей. 20 ноября толпы рабочих стеклись на площадь предместья Круа-Русс. Собравшиеся решили прекратить работу и на следующий день сообща прийти в город, чтобы предъявить властям свои требования. Власти постарались воспрепятствовать этому. Полицейских сил в городе было мало, и они испытывали страх перед стотысячной массой голодных и раздраженных людей. Легион Национальной гвардии, состоявший из буржуа, занял все пять ворот, через которые шли дороги из Круа-Русс в Лион, с целью преградить путь рабочим.

290 Было утро 21 ноября 1831 года. Приближался час первого в истории массового вооруженного противоборства рабочих и буржуазии. Ткачи оттесняли гвардейцев. Последние стали стрелять в толпу. Рабочие пустили в ход камни и палки, а те из них, кто был вооружен, открыли ответный огонь. Ворвавшись в Лион, ткачи захватили несколько зданий и возвели баррикады. Тем временем батальоны регулярной армии атаковали Круа-Русс. Бои продолжались до глубокой ночи. Рабочие, захватившие оружейные магазины и склады, быстро вооружались. Власти со своей стороны вызвали в Лион свежие войска. На следующее утро сражение разгорелось с новой силой. Рабочие подняли черное знамя с надписью «Жить, работая, или умереть, сражаясь!». Это был не только протест против безработицы и угрозы локаута. В лозунге содержалась мысль, что труд дает право на человеческое существование. В 1842 г. подобные представления воодушевили поднявшихся на первую в истории классовую битву национального масштаба английских рабочих; они выдвинули лозунг: «Справедливая заработная плата за справедливый рабочий день» (в то время английские пролетарии, в отличие от лионских ткачей в 1831 г., уже понимали, что для осуществления этого лозунга необходимо получить доступ к политической власти).

22 ноября бои в Лионе стали еще более ожесточенными и кровопролитными. На помощь рабочим Круа-Русс и лионских кварталов пришли рабочие из дальних пригородов — Бротто, Сен-Жюст и Ла-Гийотьер. Начальник гарнизона приказал установить пушки на мосту в предместье Сен-Клер и обстрелять Бротто. Тогда рабочие атаковали Сен-Клер и оттеснили войска. Весь день шли ожесточенные бои на набережных Сены и Роны, баррикады переходили из рук в руки. Рабочие рвались к центру города. 23 ноября командование решило вывести войска из Лиона. Им пришлось уходить из города с непрерывными боями, отбиваясь от обстреливавших их рабочих. Войска покинули Лион, и он оказался во власти восставших. Трехдневное сражение в Лионе было кровопролитным: согласно показаниям очевидцев, убитых и раненых было около тысячи человек. По донесениям властей, в восстании принимали участие около 30 тыс. человек.

После ухода войск рабочие не выступили как власть, а взяли на себя лишь заботу о сохранении порядка в городе. Были заняты арсенал, ратуша, пороховой склад. Создав свой «главный штаб», инсургенты не тронули префекта и мэра и не прервали их связь с Парижем, откуда те ожидали помощь. Такое поведение рабочих во многом определялось примиренческой позицией владельцев мастерских, принявших участие в восстании. 24 ноября главный прокурор Лиона доносил министру юстиции: «Все контрасты проявляются в нашем населении. Оно голодно — и не грабит; оно возмутилось — и не злоупотребляет своей победой; оно не признало власть, но не покинуло знамя этой власти... Каковы были результаты? Личность и

291 собственность уважаются, если не считать одного разрушенного дома»¹.

Пройдет одиннадцать лет, и в 1842 г. сходная ситуация повторится на гораздо большей территории промышленных районов Англии. Произойдет поразительное совпадение общих контуров борьбы. Несколько графств окажутся в руках рабочих; и здесь войска не справятся с положением; и здесь имущие классы охватит ужас, а затем удивление; и здесь рабочие, став хозяевами положения, не только не посягнут на «жизнь и собственность» своих врагов, но и возьмут их под защиту. И здесь они создадут подобие органов власти, но не коснутся прерогатив администрации. И здесь они не будут знать, что делать дальше. А судья, разбиравший дела стачечников, скажет, что августовская стачка-восстание 1842 г. очень напомнила ему события в «промышленном городе Лионе, во французском королевстве»².

Будут и заметные различия, которые вместе с тем подчеркнут сходство общих черт поведения английских и французских рабочих. Английские пролетарии не вступали в массовые, чреватые кровопролитием сражения с войсками. Лионцы овладели городом после жестокого трехдневного боя; тем не менее бойцы баррикад, унесшие своих раненых и похоронившие своих убитых, не стали действовать как энергичная власть, враждебная существующему строю. Лионские рабочие не выдвигали политических лозунгов. Чартистская стачка, напротив, была политической акцией — восстанием за Хартию. Однако и чартисты — политические борцы, полные ненависти к «фабричным лордам», готовые в борьбе за Хартию даже на то, чтобы обречь на голодную смерть себя и своих детей, тоже не выступили как власть.

И те и другие были лишь на пути к политической самостоятельности. Чтобы достигнуть ее, недостаточно было решимости и героизма лионских рабочих, мало было политической целеустремленности чартистов. Чтобы подняться к действительной политической самостоятельности, нужно было знать, что делать с властью, нужно было обладать социальной программой и противопоставить существующей буржуазной законности свою, рабочую законность. Понимание этого могли дать только дальнейший опыт классовых боев и научно-теоретически обоснованная программа действий.

28 ноября к войскам, отступившим из Лиона, подоспело подкрепление — двадцатитысячная армия. На следующий день муниципалитет предложил рабочим сдать оружие. Рабочие сдавали его неохотно. Часть оружия они спрятали. 1 декабря войска заняли предместья. 3 декабря в город вступили четыре полка регулярной армии. Правительство, страшась повторения событий, не прибегло к массо-

¹ См. Е. Тарле. Лионское рабочее восстание. — Архив Маркса и Энгельса, III, стр. 77.

² «The Leeds Mercury», 22.X.1842.

292 вым кровавым репрессиям. Тысячи рабочих, однако, были высланы из города. Министр внутренних дел направил префектам всех департаментов Франции циркулярное письмо, в котором характеризовал создание рабочих корпораций, имеющих целью добиться повышения заработной платы, как «нарушение общественного порядка». Он потребовал пресечения таких действий.

Рабочие Лиона натолкнулись не только на вооруженную силу, но и на совершенно определенную политическую позицию Июльской монархии, проникнутую враждебностью к рабочим. Ассоциация рабочих есть политическое преступление — такова была суть этой позиции. Правительство и его аппарат подавления встали между рабочими, которые желали обеспечить себе человеческое существование, и капиталистами, которые им в этом отказывали. Следующее выступление пролетариата должно было поэтому неминуемо принять политический характер. Мысль о республике, которая в 1831 г. в Лионе владела умами лишь небольшой группы демократов, стала приобретать материальную силу.

В чем особое значение лионского взрыва в цепи следовавших один за другим восстаний в Европе тех лет? Все они, будь то революции в Париже, Неаполе или Пьемонте, или выступления радикалов в Англии, или вооруженная борьба карбонариев в итальянских государствах, являясь в той или иной степени следствием могучего импульса, данного Французской революцией конца XVIII в., доводили освободительную борьбу лишь до определенного рубежа. Ни одно из них не было посягательством на буржуазные порядки. Рабочие, принимавшие участие в такого рода выступлениях, действовали под политическим руководством имущих классов. Лионское же восстание 1831 г. возвестило Европе, что рабочие не желают больше подчиняться порядку, при котором буржуазная собственность полновластно распоряжается их трудом и жизнью, и что пролетарии способны действовать независимо от всей стоящей над ними социальной иерархии, в том числе и от буржуазных классов. В одном меморандуме, представленном в палату депутатов и палату пэров в 1832 г., констатировалось, что наибольшую «опасность для общества» в лионских событиях представляет неполитический характер восстания¹. Автор меморандума, обладавший, по-видимому, хорошо развитым классовым чутьем, был в определенном смысле прав. Примечательно, что К. Маркс, придававший большое значение восстаниям лионских ткачей, обратил прежде всего внимание на социальную по существу характер их выступлений². Политические требования, если бы они выдвигались лионскими рабочими, вступавшими на путь самостоятельной классовой борьбы, на деле могли представлять собой только буржуазные политические требования, ибо идея социальной республики была тогда еще чужда пролетариям. Поэтому именно отказ от

¹ См. Е. Тарле. Указ. соч., стр. 87—88.

² См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. I, стр. 446.

293 выдвижения политических лозунгов был в ту пору единственно возможной формой выражения первоначальной политической самостоятельности рабочих.

Лионское восстание знаменовало собой важную веху в развитии основного классового конфликта капиталистического общества и в зародыше заключало в себе экономические и политические аспекты будущего противоборства пролетариата и буржуазии. Официальную и буржуазную Европу того времени трудно было удивить пушечными залпами в густонаселенном городе, смелостью инсургентов и сотнями убитых и раненых. Она не раз слышала и видела все это. Но самостоятельного и грозного выступления рабочих против складывающегося нового правопорядка сильные мира сего еще не знали. Это зрелище потрясло их. Все фракции буржуазии сошлись на том, что над обществом нависла опасность, которую необходимо устранить.

* * *

Вовлечению французских рабочих в политическую борьбу способствовала республиканская пропаганда. Еще Июльская революция вызвала рост числа республиканских организаций и групп и содействовала расширению их влияния. Начало политически оформленному республиканскому движению было положено в Париже. В дни революции здесь возникло Общество друзей народа, в котором образовалась республиканская группа. Многие члены ее затем получили известность как мелкобуржуазные демократы. Впоследствие они приобрели значительную популярность в рабочей среде. А Огюст Бланки, один из видных деятелей Общества, избрал путь пролетарского революционера и позже стал, по выражению Маркса, «вождем пролетарской партии во Франции». Общество друзей народа участвовало в выступлениях парижского трудового люда в октябре 1830 г. Оно было связано и с февральскими народными выступлениями 1831 г. в Париже, носившими республиканскую окраску, но не имело достаточной опоры в массах и не могло руководить ими. В начале 30-х гг. рабочий Париж продолжал волноваться, однако у рабочих по-прежнему не было политических вождей. 25 июня 1832 г. в Париже состоялась демонстрация трудового люда против правительства Луи-Филиппа, во время которой произошли стычки с полицией и драгунами. Демонстрация превратилась в восстание. Со времен Июльской революции парижский народ был вооружен. Рабочие соорудили баррикады. Только на другой день гарнизон Парижа (25 тыс. солдат и офицеров) и Национальная гвардия подавили сопротивление инсургентов. Они оттеснили их на улицу Сен-Мартеп, окружили и, пользуясь колоссальным численным превосходством, в упор расстреляли. Поражение рабочих в Июньском восстании 1832 г. явилось тяжелым ударом для республиканцев, и вскоре Общество друзей народа фактически распалось.

294 Тем не менее спустя некоторое время появились новые республиканские общества, в том числе Общество прав человека и гражданина. В него вошли отдельные группы распавшегося Общества друзей народа. В начале 1833 г. в Париже насчитывалось 4 тыс. членов нового Общества. Среди его руководителей выделялся Иоахим де Керсози, бывший кавалерийский офицер и карбонарий, склонявшийся к взглядам бабувиста Ф. Буонарроти. В Обществе прав человека и гражданина преобладала якобинская традиция; однако в отличие от якобинцев 1793 г. оно пыталось найти решение рабочего вопроса. Программа Общества свидетельствовала о его радикальном демократизме; наиболее последовательными республиканцами являлись те члены Общества, которые были теснее связаны с рабочими. В одной из брошюр, выпущенной Обществом, выдвигалась идея кооперативных рабочих ассоциаций, владеющих машинами. В его программе предусматривались всеобщее голосование, сменяемое правительство, свобода общин в сочетании с единством государственного управления, рекрутирование национальной гвардии из всех слоев населения, демократизация кредита, налоги, не отягчающие «бедняка, труд и промышленность», лучшее разделение труда и лучшее распределение, которые должны будут обеспечить «эмансипацию рабочего класса», право союзов. За общереспубликанскими формулами была заметна серьезная озабоченность интересами прежде всего трудящихся классов.

В Лионе в то время также действовало несколько местных республиканских организаций. С конца 1833 г. там существовало отделение Общества прав человека и гражданина, которое вело пропаганду среди рабочих. Намерение правительства законодательным путем запретить эти ассоциации вызвало негодование и оживление республиканской пропаганды. Рабочие и республиканские организации Лиона образовали Объединенный комитет. 5 апреля 1834 г. здесь произошли столкновения рабочих с полицией.

9 апреля 1834 г. вспыхнуло второе восстание лионских рабочих. На этот раз они сражались под республиканскими лозунгами. С утра республиканцы распространили в городе прокламации с призывом «Свобода, равенство, братство или смерть!» Прокламации звали к борьбе против законопроекта о запрещении союзов. В городе собирались толпы рабочих. Около 10 часов утра жандармы обстреляли безоружных ткачей. Рабочие Лиона стали строить баррикады и спешно вооружаться. Повстанцы шли в бой с лозунгом «Республика или смерть!», подняв красные знамена. Овладев важными позициями в центре Лиона, инсургенты пытались побудить к восстанию население окрестных деревень.

Войска пустили в ход артиллерию. Каратели взрывали дома, в которых засели восставшие рабочие. Несколько дней в городе шли ожесточенные бои. Только к 15 апреля силы восставших оказались сломленными. Однако и в этот, седьмой день восстания отдель-

295 ные группы рабочих оказывали сопротивление в предместье Круа-Русс. К концу восстания в городе было сосредоточено более 30 тыс. регулярных войск.

В дни Лионского восстания поднялись на борьбу рабочие Сент-Этьенa, предместий Гренобля, Арбуа, Вьенны и ряда других городов и местечек. 13—14 апреля началось восстание в Париже. Центральный комитет Общества прав человека и гражданина не готовился к нему. И. Керсози и другие влиятельные члены Общества были арестованы накануне и в день восстания. Только одна секция Общества вместе с несколькими сотнями пролетариев дала бой войскам. 13 апреля город напоминал военный лагерь. 40 тыс. солдат и офицеров были приведены в состояние боевой готовности. Двухдневные баррикадные бои развернулись на небольшом участке города (в районе улиц Сен-Мартен, Нев-Сент-Мари, Сент-Авуа, в кварталах Тампиль и Гравильеров). К утру 14 апреля повстанцы были окружены. Войска в упор расстреляли защитников баррикад, а затем батальон пехотинцев бросился на улицу Транснонэн, где часом раньше в перестрелке был убит один офицер. Здесь каратели, ворвавшись в несколько домов, учинили расправу над теми, кого подозревали в укрывательстве повстанцев. Солдаты и офицеры «доброго короля французов» штыками, выстрелами в упор убивали стариков, женщин и детей.

Историческое значение восстаний лионских рабочих, вслед за которыми поднялся на борьбу трудовой люд в Париже, а также в других городах, трудно переоценить. Лион шел в авангарде революционного рабочего движения Франции прежде всего потому, что рабочее население этого города отличалось однородностью и компактностью. Первое из Лионских восстаний не имело политической окраски; второе было отчетливо республиканским. Однако и то и другое представляли собой самостоятельные выступления пролетариата против буржуазии, и в этом широком смысле оба они объективно имели политический, пролетарски-классовый характер. Поэтому во всемирно-историческом плане, в истории мирового рабочего движения в целом оба они были событиями переломного значения. Впоследствии Энгельс, говоря о «грозной суровости» Июньского восстания 1848 г. в Париже, о полном отсутствии каких бы то ни было иллюзий у его участников, замечал, что в прошлом во всей истории человечества были только два момента, подобных выступлению июньских инсургентов, — война рабов в Древнем Риме и восстание в Лионе в 1834 г.¹

После подавления апрельских восстаний 1834 г. в Лионе и Париже правительство разгромило Общество прав человека и гражданина. Теперь республиканские общества могли существовать лишь как подпольные организации. Рабочие составляли все большую долю их участников.

¹ См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 5, стр. 124.

296 В июле 1834 г. возникло Общество семейств, в котором руководящую роль играл Бланки. Более половины членов Общества были ремесленниками или владельцами небольших мастерских. Представление о направлении его деятельности дает «Вопросник» для вступающего в Общество. Его участники считали, что у власти стоят «денежные мешки, банкиры, поставщики, монополисты, крупные земельные собственники, биржевики — одним словом, эксплуататоры» и что хозяйничают они «по праву силы». В понятие «народ» Общество включало «совокупность граждан, которые трудятся». Общество выступало от имени «бедных пролетариев». На заключительный вопрос: «Нужно произвести политическую или социальную революцию?» — должен был последовать ответ: «Нужно произвести социальную революцию». Социальная революция, т. е. революционное преобразование общества, являлась целью; на пути к ней нужно было свергнуть правительство. Стало быть, в представлении Общества социальная революция не исключала, а предполагала политическую¹.

В 1837 г. О. Бланки, А. Барбес и М. Бернар организовали Общество времен года, выступившее преемником Общества семейств. В республике, под лозунгом которой выступала новая организация, каждый трудящийся должен был получить «обеспеченное существование». 12 мая 1839 г. Общество времен года, насчитывавшее около 900 членов, подняло восстание в Париже. Время выступления было выбрано с учетом того, что вследствие кризисных явлений в экономике положение трудящихся значительно ухудшилось и выросла безработица; к тому же обострилась борьба в правящей группировке Июльской монархии. Бланкисты собирались внезапным ударом захватить ратушу, парижскую префектуру и префектуру департамента Сены. Они рассчитывали на поддержку народа и подготовили воззвание к парижанам. Бланки тщательно обдумал военно-тактические детали готовящегося восстания (направление движения колонн инсургентов, которые должны были сконцентрироваться в заранее намеченных местах, размещение баррикад, объекты для немедленного захвата — мосты, военные учреждения, министерства, оружейные склады). В середине дня 12 мая группа членов Общества, собравшаяся на улице Сен-Мартен, напала на оружейный магазин. Затем две колонны, возглавляемые Бланки и Бернаром, двинулись к ратуше и заняли ее. Третья колонна, которой командовал Барбес, столь же успешно атаковала Дворец правосудия. Отсюда повстанцы двинулись к парижской префектуре, но под огнем полиции вынуждены были отступить и присоединиться к той колонне, во главе которой шел Бланки.

С балкона ратуши Барбес провозгласил состав Временного правительства; «главнокомандующим республиканской армией» был на-

¹ См. Л. О. Бланки. Избранные произведения. Приложения, стр. 115—119.

297 зван Бланки. Прокламация Временного правительства призывала «К оружию!». Однако к повстанцам присоединилось только несколько сот человек. К вечеру они были сокрушены частями регулярной армии. Бланки судили в апреле 1840 г. вместе с другими повстанцами. Все они были рабочими, ремесленниками (портные, сапожники, кузнецы, шляпочники и т. д.) или мелкими торговцами¹. Вождь майского восстания и руководитель политически активной группы парижских рабочих оставался в заточении до февраля 1848 г., когда его освободила революция.

В 1839 г. рабочее восстание произошло и по другую сторону Ла-Манша. В то время в Англии пролетарии, что уже отмечалось, выступали под лозунгом Хартии. После того как в июле 1839 г. парламент отверг петицию о принятии Хартии в качестве закона страны, рабочие стали все чаще обращаться к мысли о вооруженном восстании. К тому же в условиях экономического спада конца 30-х гг. их положение непрерывно ухудшалось подобно тому, как это происходило и во Франции.

3 ноября 1839 г. в Ньюпорте (Южный Уэльс) чартистские рабочие, лидером которых был Джон Фрост, вооружившись, двинулись к городской тюрьме, чтобы освободить заключенного там популярного чартиста Генри Винсента. Они рассчитывали, что их выступление послужит сигналом для восстания в других городах. Этот расчет оказался ошибочным. Попытки восстания были предприняты только в Шеффилде и Ноттингеме, но полиция и войска быстро расправились с движением. Его лидеры предстали перед судом. Развитие событий в Ньюпорте весьма напоминало их ход в Париже, и хотя вожди ньюпортских рабочих не были связаны с французской столицей, все же такое совпадение нельзя признать случайным: как английские рабочие-чартисты, так и наиболее последовательные французские республиканцы («красные»), пользовавшиеся поддержкой политически активных рабочих, рвались к самостоятельному и прямому политическому действию. Основная масса рабочих, однако, еще не была к нему готова.

В эти годы великие антагонисты нового времени — буржуазия и пролетариат впервые померялись силами, и каждая из сторон впервые со всей ясностью увидела облик противника. Начало было положено во Франции. Поднявшиеся на борьбу рабочие проявляли стремление к общим, соединенным массовым акциям и не скрывали намерения перестроить общество в интересах трудящихся классов. Они увидели в политической борьбе средство для достижения этой цели и потому пошли за «красными» республиканцами. Рабочие обнаружили

¹ К. Маркс и Ф. Энгельс, анализируя историю революционных объединений периода Июльской монархии, обращали внимание на то, что Общество времен года было пролетарской организацией, а восстание, организованное им, «носило определенно пролетарский и коммунистический характер» (см. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 7, стр. 285, 289).

298 жили готовность в противоборстве с капиталом отстаивать право на ассоциацию. Они поняли, что существующая государственная власть представляет не нацию, а ее эксплуататорскую часть. Рабочие стихийно осознавали, что в борьбе за свое рабочее дело они отстаивают интересы, честь и достоинство нации. Они воплотили в себе ее лучшие черты — свободолюбие, великодушие, благородство и продемонстрировали образцы высшей человеческой доблести. Они выказали способность действовать энергично и грозно. Вместе с тем перед ними не было ясной цели, они еще не знали многих из доступных им способов борьбы, не имели организации, плана политических действий и, не располагая ни знаниями, ни собственной идеологией, зачастую пользовались идеями, выдвинутыми деятелями непролетарских освободительных движений.

Антагонист пролетариата — буржуазия представляла собой социальную силу совсем иного рода. Абсолютная бессердечность во всем, что имеет отношение к материальной выгоде; готовность во имя нее обречь пролетария на нищету, голод и даже на смерть; стремление подавить его сопротивление мощью государственной власти; трусость в сочетании с беспримерной жестокостью — вот что открылось взору пролетариата. Буржуазия успела познакомить его со своими излюбленными средствами борьбы — беспощадной расправой, кровавой политической местью и клеветой на павших борцов. На ее стороне была государственная власть, армия, церковь, богатство, знания и политический опыт.

Теперь каждая из сторон нащупывала слабые места противника, вырабатывала цели и методы борьбы. В преддверии новых боев они искали союзников.

В те годы, формировавшееся классовое самосознание пролетариата, многое в его истории происходило впервые: первый грандиозный урок на пути к политической самостоятельности — первое присвоение буржуазией плодов победоносного восстания народа, первое восстание рабочих промышленного города за свои социальные интересы, первое организованное выступление рабочих за республику, первое красное знамя над рабочими баррикадами.

После разгрома рабочих тайных обществ в конце 30-х гг. пролетарское движение во Франции не утратило политического характера. Более широкий размах приняла забастовочная борьба; в условиях, когда забастовки и союзы были официально запрещены, это означало нараставший конфликт с государственной властью. В последние годы Июльской монархии появились новые тайные общества.

Значительная часть рабочих оказывала в то время поддержку мелкобуржуазным республиканцам, которые во главе с А. Ледрю-Ролленом группировались вокруг газеты «Реформ». Они выступали за всеобщее избирательное право и социальные реформы. Некоторые из «реформистов» были социалистами мелкобуржуазного толка. По выражению Энгельса, рабочие, примыкавшие к демократическим рес-

299 публиканцам, были их «весьма недоверчивыми союзниками, то теснее примыкая к ним, то сильнее от них отдаляясь, смотря по тому, выступали ли деятели «Réforme» более решительно или занимали более колеблющуюся позицию»¹.

Наиболее сознательные и просвещенные рабочие были сторонниками Этьена Кабе, Теодора Дезами, Огюста Бланки, проповедовавших идеи утопического рабочего коммунизма.

СОЮЗ СПРАВЕДЛИВЫХ. САМОСТОЯТЕЛЬНЫЕ ВЫСТУПЛЕНИЯ НЕМЕЦКИХ РАБОЧИХ​

Первая политическая организация немецких ремесленников и политических эмигрантов из числа мелкобуржуазной интеллигенции, выступившая с демократической программой, возникла в Париже в 1832 г. и просуществовала до 1834 г. Это был Немецкий народный союз, разделявший республиканские убеждения Общества прав человека. Союз установил нелегальные связи с сочувствующими ему группами и отдельными лицами в разных государствах Германского союза. В своих документах он обращался к людям труда: крестьянам, мельникaм, пекарям, столярам, кожевенникам, портным. Союз выдвинул лозунг: «Ни один честный человек не должен есть, если он не заработал свой хлеб трудом»².

После издания правительством Луи Филиппа закона о запрещении коалиций (апрель 1834 г.) члены распавшегося Союза объединились в нелегальный Союз отверженных. Это была строго конспиративная организация, в основном рабочая по составу, но руководимая мелкобуржуазными республиканцами. Ячейки Союза, центр которого находился в Париже, были созданы и в германских государствах³.

Целями Союза провозглашались освобождение Германии, «установление и сохранение социального и политического равенства, свободы, гражданской добродетели и народного единства первоначально в тех странах, где господствует немецкий язык и обычаи, впоследствии же и у всех остальных народов земного шара»⁴. В листовке «Символ веры отверженного», выпущенной Союзом, его основными принципами признавались также демократическая республика, власть народа, обеспечение всем гражданам надежных средств к существованию, освобождение бедняков от налогов. Авторы документа констатировали: «Только единая, сильная Германия сможет

¹ К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 6, стр. 604.

⁴ М. И. Михайлов. История Союза коммунистов. М., 1968, стр. 35.

300 обеспечить своим гражданам должное положение в государстве, царство свободы и равенства, права и добродетели и защищать их¹.

Виднейшими руководителями Союза отверженных были журналист Я. Венедей и врач Т. Шустер. Для Венедея освобождение Германии означало установление республики и радикальную реформу налоговой системы. Шустер был социалистом сисмондистского толка и считал, что республиканская форма правления не принесет пользы трудящимся, пока «не будет положен конец такому состоянию, когда рабочий класс лишен имущества».

В 1836—1837 гг. от Союза отверженных откололись крайние, большей частью пролетарские элементы, находившиеся под влиянием бабувистских традиций и французского революционного и рабочего движения тех лет (Г. Аренс, Б. Бернгард, Г. Мойрер, позже В. Вейтлинг и Г. Бауэр). Так возникла новая организация — Союз справедливых. Спустя много лет Маркс писал: «Союз коммунистов был основан — первоначально под другим названием — в Париже в 1836 году»².

По свидетельству Энгельса, «члены Союза, если они вообще были рабочими, были почти исключительно настоящими ремесленниками»³; их эксплуататором в большинстве случаев выступал мелкий хозяин. Тем не менее, будучи еще не настоящими пролетариями, а лишь той частью мелкой буржуазии, которая только переходила в ряды современного пролетариата и не стояла еще в прямой противоположности к крупному капиталу, эти ремесленники, писал Энгельс, «оказались в состоянии инстинктивно предвосхитить свое будущее развитие и конституироваться, хотя еще и не вполне сознательно, как партия пролетариата». Однако, подчеркивал он, «старые предрассудки ремесленников становились для них камнем преткновения каждый раз, когда дело шло о конкретной критике существующего общества, то есть об исследовании экономических фактов. И я не думаю, чтобы во всем Союзе нашелся тогда хоть один человек, который прочитал хотя бы одну книгу по политической экономии»⁴.

Вскоре политическое ядро Союза справедливых пополнилось ремесленниками, приехавшими из Швейцарии, где они составляли пролетарскую группу в радикально-демократической организации «Молодая Германия» (1834—1836 гг.) В качестве основного требования эта организация выдвигала лозунг создания единой германской демократической республики. Радикалы из «Молодой Германии» установили связи с немецкими ремесленными клубами. Опираясь на них, организация превращалась в серьезную политическую силу. 27 июля 1834 г. немецкие ремесленники из Берна и его окрестностей

¹ «Союз коммунистов — предшественник I Интернационала». Сборник документов. М., 1964, стр. 46.

⁴ Там же, стр. 219—220.

301 устроили многолюдное собрание — демонстрацию в Штейнхёльцли под лозунгами единства и свободы Германии. По оценке Ф. Энгельса, это собрание имело чисто политический характер; оно произошло до того, как в рабочей среде появились коммунисты¹.

Когда под давлением германских правительств швейцарские кантоны выслали за пределы страны активных деятелей «Молодой Германии», она прекратила свое существование. Группа состоявших в ней политически активных ремесленников выехала в Париж. Часть из них, в том числе наборщик Карл Шаппер и часовщик Иосиф Молль, вступили в Союз справедливых. Так в нем образовалось стабильное ядро передовых рабочих, преимущественно подмастерьев. Они придерживались коммунистических взглядов разных направлений. Наибольшим влиянием в первые годы пользовались взгляды французского утопического коммуниста Э. Кабе и К. Шаппера, который был сторонником общности имуществ и убежденным борцом за единую демократическую Германию. В конце 30-х — начале 40-х гг. в Союзе стала преобладать система взглядов Вильгельма Вейтлинга — одного из наиболее замечательных представителей рабочего коммунизма. Его брошюра «Человечество как оно есть и каким оно должно было бы быть» (1839 г.) была признана программным документом Союза.

Репрессии, последовавшие за разгромом Общества времен года в мае 1839 г., заставили часть членов Союза справедливых покинуть Париж. Вейтлинг уехал в Швейцарию, Молль, Шаппер и Бауэр — в Лондон. В Лондоне они организовали общину Союза справедливых и Просветительное общество немецких рабочих. Лондонская община поддерживала связь не только с парижским и швейцарским филиалами Союза, но и с тайными союзами ремесленников в германских государствах.

К середине 40-х гг., когда наступил идейный упадок вейтлингианства (в творчестве Вейтлинга стали преобладать религиозные и сентиментальные мотивы), значительная часть членов Союза справедливых подпала под влияние «истинного социализма» — мещанской карикатуры на французский рабочий коммунизм и английский чартизм². Недоверие, которое «истинные социалисты» питали к либералам, обвиняя последних в буржуазно-классовом эгоизме, выливалось у них не в признание необходимости самостоятельной борьбы трудящихся, а, напротив, в отказ от участия в ней, оборачивалось проповедью полного политического воздержания. Отсталость германского общества «истинные социалисты» выдавали за принципиальную особенность исторического пути Германии; осудив капитализм, они считали возможным предотвратить его развитие моральными средствами — путем проповеди «всеобщей любви» и обличения несправедливости. К истории они относились как к железно-

¹ См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 41, стр. 329.

² См. главу шестую.

302 дорожному путеводителю, который дает возможность выбрать удобный маршрут. Отвернувшийся от реальной борьбы против капитализма на создаваемой им общественной основе и отвергнувший политическое действие, «истинный социализм» оказался набором сентиментальных пожеланий, националистических устремлений и бунтарского фразерства.

И все же эта причудливая смесь не была лишена известной привлекательности в глазах немецких ремесленных рабочих. Влияние «истинного социализма» в Союзе справедливых являлось довольно значительным. Однако по мере того, как передовые немецкие рабочие обращались к научному социализму, они преодолевали воззрения «истинного социализма», который к 1845 г. образовал идейный сплав с деградировавшим вейтлингианством.

25 ноября 1845 г. К. Шаппер, выступая на очередной дискуссии в лондонском Просветительном обществе немецких рабочих, заявил: «Система Вейтлинга тоже не дает гарантии свободы. Я думаю, настоящая система будет создана нашими новыми немецкими философами» ¹. Несомненно К. Шаппер имел в виду Маркса и Энгельса, которые в июле — августе 1845 г. совершили поездку в Англию и побывали в Лондоне. Там они встречались с руководителями лондонской общины Союза справедливых — И. Моллем, К. Шаппером, Г. Бауэром и сообщили им основные выводы материалистического мировоззрения.

Воздействие складывавшегося тогда марксизма на Союз справедливых привело к падению влияния «истинного социализма» и вейтлингианства в организации.

Деятельность Союза справедливых имела по преимуществу теоретически-пропагандистский характер. Это объясняется, с одной стороны, неразвитостью капиталистических отношений и пролетарского движения в германских государствах, а другой — склонностью передовых немецких рабочих к занятиям теоретическими вопросами, которую неоднократно отмечал К. Маркс.

В 1844 г. в Германии произошло первое массовое выступление рабочих — восстание силезских ткачей. В 1842—1844 гг. сократился сбыт хлопчатобумажных тканей, производимых силезской текстильной промышленностью. Силезские ткачи были тогда деревенскими кустарями, получавшими пряжу от купцов-предпринимателей. В 1844 г. заработная плата ткачей упала, а цены на продукты питания (ржаная мука, картофель) поднялись. Силезские ткачи питались и одевались хуже, чем английские рабочие. Однако «нормальная» бедность не толкала как тех, так и других на решительные выступления; для этого нужно было резкое снижение привычного уровня нищеты. Так и случилось в Силезии в первой половине 1844 г. «Для того, чтобы утолить голод куском хлеба, ткачи должны были продавать свои

¹ «Der Bund der Kommunisten. Dokumente und Materialien», Bd. I. Berlin, 1970, S. 236.

303 кровати, платье, белье и мебель»¹, — писала официальная берлинская газета. «Ткачи бродят по деревням, как тени»², — говорилось в другом сообщении буржуазной прессы. Предприниматели, пользуясь безработицей, сокращали заработную плату. Особенную ненависть рабочих вызывали предприниматели Цванцигер в селении Петерсвальдау и братья Дириги в Лангебилау. Цванцигер в самые голодные для рабочих годы возвел дворец-особняк, заметно обогатились и братья Дириги. Кроме того, Цванцигер даже среди не знавших жалости силезских купцов-предпринимателей отличался особой прижимистостью и крутым нравом. Он первым снижал заработную плату, широко применял штрафы, грубо обращался с рабочими. Расширяя производство в условиях безработицы, он заявлял, что готов принять на работу еще несколько сот ткачей, если они согласятся на уменьшение заработной платы. Ткачи ясно видели, что предприниматели богатеют по мере того, как рабочие нищают; эта прямая и очевидная зависимость вызывала их возмущение. В конце мая возбуждение в Петерсвальдау достигло высшего предела. Все чаще слышалась гневная песня «Кровавая расправа», ставшая «Марсельезой» силезских ткачей. 3 июня хозяйские слуги избили ткача Вильгельма Медера, распевавшего ее у дома Цванцигера; затем местная полиция арестовала его. На другой день группа рабочих призвала ткачей двинуться к дому этого фабриканта. Образовалась колонна, которая отправилась к графскому замку, чтобы работавшие там строители могли присоединиться к ним³.

Действовать сообща, объединить всех заинтересованных в выступлении независимо от профессии, придать движению насколько возможно организованный характер, выдвинуть совместное конкретное требование — все это были черты специфически рабочего, пролетарского поведения. Во многом сходным было поведение чартистских пролетариев летом 1842 г. Англичане тоже являлись на место работы своих собратьев, туда, где их можно было найти, — на фабрики, в мастерские, стучали в окна рабочих лачуг; они тоже собирали рабочих разных профессий; ими тоже руководили группы вожаков, следившие за порядком и направлявшие рабочих к цели. Картины классовых столкновений рабочих и буржуазии в разных странах обнаруживают очевидные общие черты. Конфликтная ситуация — и тут же формируются внушающие страх своей сплоченностью колонны рабочих в Англии и Германии, мгновенно возникают на сборных пунктах толпы французских пролетариев. При всем различии масштабов движений и степени непосредственной готовности их участников пустить в ход насилие это были явления одного порядка.

¹ «Berliner Polizei- und Criminal-Zeitung», 24.VI.1844.

³ См. подробно: С. Б. Кан. Два восстания силезских ткачей. 1793—1844. М., 1948.

304 Реакция власть имущих, равно как и официального общественного мнения в разных странах, подтверждала это. В основных чертах она тоже была сходной. Перед «обществом» появился грозный и неведомый прежде противник. Он — чужой, хотя умеет говорить на языке «общества», он един, его сплачивает сила, не менее мощная, чем национальное или религиозное чувство — сознание принадлежности к тем, кто продает свой труд, производит все и не имеет ничего; он способен действовать организованно, и даже его одежда, при первом же взгляде отделяющая его от «общества», похожа на униформу враждебной армии. Он появляется внезапно из самых разных мест — из лачуг и подвалов, из гигантских фабрик, из бесчисленных мелких мастерских. Оказывается, людям, живущим и работающим в этих местах, нетрудно собраться вместе и понять друг друга. Этот противник раздражен и часто переходит от просьб к требованиям (да и просьбы его больше похожи на требования); он не желает иметь дела с той частью «общества», которая до сих пор выступала от его имени и, обращаясь к «обществу» в своих собственных интересах, указывала на грозные и неясные очертания «варвара» за своей спиной. Более того, его ненависть направлена прежде всего против капиталиста-фабриканта, мануфактуриста, хозяина.

Первой и непосредственной эмоциональной реакцией правящих классов был ужас. Они устрашились «новых варваров», содрогнулись перед грядущей революцией пролетариата, перед перспективой насильственного ниспровержения существующего общественного строя. Первой и непосредственной практической реакцией было грубое подавление.

События в Силезии в июне 1844 г. и последовавшие действия предпринимателей подтверждают эти выводы¹. 4 июня 1844 г. колонна рабочих подошла к предприятию Цванцигера. Их депутация попыталась проникнуть в контору. Ее встретили камнями. Тогда рабочие ворвались в помещение и стали жечь бумаги. Они уничтожили, в частности, конторскую книгу, куда были внесены данные об их задолженности фабриканту. Цванцигер с семьей бежал.

К вечеру в Петерсвальдау стеклись толпы ткачей из соседних селений. Ткачи ворвались в дом Цванцигера и разгромили его. Был уничтожен и склад товаров. Утром 5 июня восставшие направились к предприятиям других ненавистных хозяев. Те, перепугавшись, принялись раздавать рабочим еду и деньги. В полдень в Петерсвальдау вступили войска.

Тем временем рабочие, снова построившись в колонну, отправились в селение Лангебилау (в полумиле от Петерсвальдау). Впереди колонны они несли белое знамя. Братья Дириги, ожидавшие нападения, сколотили отряд своих приспешников. Наряду с этим они попытались подкупить пришедших из Петерсвальдау ткачей, выйдя им навстречу с мешком мелких монет. Местный пастор обратился к

¹ См. подробнее: С. Б. Кан. Указ. соч., стр. 288—316.

305 ткачам с увещеванием. Рабочие оттеснили в сторону хозяйских прислужников, избили и бросили в ручей священника, разрушили фабричное помещение и жилище Ф. Дирига. После прибытия воинского отряда произошла стычка между ним и ткачами. В результате 11 человек были убиты, 20 — тяжело ранены, из них 6 вскоре умерли. Однако карателям пришлось отступить.

В ночь с 5 на 6 июня и в последующие дни в район восставших селений стягивались войска. Обеспечив за собой подавляющий перевес сил, власти приступили к массовым арестам. 9 июня ткачи оказались вынужденными возвратиться на работу.

Силезские события послужили толчком к выступлениям рабочих в других частях Германии, а также в Австрии. В июне произошли рабочие волнения в Бреславле, Ингольштадте (Верхняя Бавария), Берлине и Праге.

Восстание в Силезии отнюдь не являлось только «голодным бунтом», как утверждают многие буржуазные историки. Ткачи Петерсвальдау и Лангебилау были рабочими, восставшими против эксплуататорских порядков. Выступая против Цванцигера, они связывали с его обликом весь «мерзавцев стан проклятый», всех тех, к кому они обращались с упреками и угрозами, всех тех, кто обирал рабочего человека. Мир угнетения, который им противостоял и который они проклинали в своей песне, был миром капиталистического угнетения.

Это было не просто антиугнетательское, но по существу антикапиталистическое выступление. Рабочие осознали себя людьми, попавшими в условия наемного труда и в этих условиях подвергшимися бесчеловечной эксплуатации. Они направляли гнев прежде всего не против вещей, а против самих эксплуататоров и отношений угнетения, зафиксированных в конторских книгах, и догадывались, что вся система угнетения построена так, что даже «доброму» фабриканту приходится действовать заодно со «злыми».

Многое в этом движении было, конечно, и от стихийного бунта. Оно не имело политического характера, и в этом смысле силезские ткачи отставали от английских чартистов и от лионских повстанцев 1834 г. Вместе с тем германское рабочее движение не знало доселе другого, хотя бы в такой степени осознанного и столь же массового выступления против капиталистической эксплуатации. Силезские ткачи не были орудием какого-либо имущего класса — они отстаивали свои, рабочие интересы и в этом отношении оказались на уровне, достигнутом английским движением всего лишь двумя годами раньше. Вот почему К. Маркс и Ф. Энгельс рассматривали восстание силезских ткачей в одном ряду с выступлениями лионского пролетариата и чартистским движением. Каждое из этих движений отражало, разумеется, уровень социального и политического развития пролетариата соответствующей страны и обладало собственной спецификой.

306 В Англии этот уровень был достигнут в ходе развитой политической борьбы и преодоления политической зависимости рабочих от стремившейся к власти буржуазии; в Пруссии он явился результатом вспышки неполитического рабочего возмущения, происходившего в условиях пассивности всех остальных классов. Тем не менее восстания в Лионе, в Силезии и чартизм выражали общую тенденцию к политической самостоятельности европейского пролетариата, национальные отряды которого находились на различных ступенях формирования.

ЧАРТИЗМ — ПЕРВОЕ МАССОВОЕ ПРОЛЕТАРСКИ-РЕВОЛЮЦИОННОЕ ДВИЖЕНИЕ​

В 1831 г. английская буржуазия, чьи интересы были ущемлены правящей аристократией, развернула широкую агитацию за реформу избирательной системы. Она привлекла на свою сторону рабочих и разорявшихся мелких собственников. По всей стране происходили митинги и мощные демонстрации, подчас переходившие в восстания против тори¹. В это же время нарастало революционное движение в Ирландии. При таких условиях аристократия согласилась на реформу избирательного права. Согласно закону, принятому в 1832 г., буржуазия получила доступ в парламент, число избирателей возросло на 200 тыс. человек². Уступчивость аристократии избавила Англию от назревавшей революции³.

Реформа 1832 г. не предоставила избирательного права рабочим. Это открыло им глаза на поведение их союзника и руководителя — буржуазии, со всей наглядностью показав корыстный и классовый характер ее политики. Буржуазия выступила против дальнейшего расширения избирательного права, против свободы печати для рабочих и в 1834 г. провела в парламенте новый закон о бедных. Прежняя система получения пособий нуждающимся была отменена, и основной формой «помощи» беднякам стали работные дома. Тюремная дисциплина, голод, разлучение семей, монотонный и подчас бессмысленный труд в работных домах должны были, по расчету буржуазии, вызвать такой ужас перед «помощью», что рабочим оставалось лишь соглашаться на любую, самую низкую заработную плату, чтобы не оказаться в «бастилии для бедных».

После реформы 1832 г. активизировались тред-юнионы: рабочие искали пути давления на буржуазию. В 1834 г. возник Великий национальный объединенный союз профессий, в который вошли крупные

¹ См. подробнее: А. Л. Мортон, Дж. Тэйт. История английского рабочего движения. 1770—1920. М., 1959, стр. 87—95.

³ См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 7, стр. 249.

307 тред-юнионы строительных рабочих, прядильщиков, гончаров, портных, шерстяников, сельскохозяйственных рабочих¹. К концу 1834 г. Союз насчитывал в своих рядах около полумиллиона членов. Он занимался организацией забастовочной борьбы и наряду с этим пытался реализовать оуэнистские идеи меновых базаров и превращения профсоюзов в корпорации производителей.

Разногласия среди лидеров Союза (Оуэна обвинили в авторитарном стиле руководства, а он в свою очередь считал ошибочным «навязывание» объединению методов классовой борьбы), гонения со стороны буржуазии, обеспокоенной ростом забастовочного движения и социалистическими целями рабочего объединения, отсутствие достаточных денежных средств для поддержки стачек — все это привело к быстрому распаду организации (1834 г.).

Разочарование биллем о реформе, возмущение новым законом о бедных, неудачи тред-юнионов, провал попыток осуществления оуэнистских проектов все более настоятельно толкали рабочих к политической борьбе. Среди них крепло убеждение, что только доступ к государственной власти облегчит их участь. Одновременно зрело понимание того, что добиться политических прав пролетарии могут, лишь действуя самостоятельно, и что подобно тому, как отдельный капиталист противостоит своим рабочим, буржуазия в целом — враг рабочего класса. К таким выводам приходили и фабричные рабочие, и массы разорявшихся кустарей и ремесленников. Подвергаясь в разных формах капиталистическому угнетению, в равной мере отстраненные от всякого участия в государственном управлении, они начинали осознавать общность своих интересов. Упорным нежеланием предоставить рабочим право участвовать в политической жизни страны и поистине свирепыми антипролетарскими законами (вроде нового закона о бедных) правящие классы сами углубляли борозду, отделявшую фабричный люд и мастеровых от имущих слоев гражданского общества.

Рабочие — большинство населения страны — чувствовали себя социальными и политическими изгоями, противостоящими официальной Англии. Многие из них были грамотными и думающими людьми. В пролетарской среде в это время широко распространялось оуэнистское понимание того, что труд рабочих — единственный источник богатства нации, что благодаря ему производительные силы страны многократно возрастают с каждым десятилетием, что благополучие и роскошь правящих классов — результат эксплуатации тружеников, грабежа, попрания «естественных прав» человека. Идею «естественных прав» принесла в рабочую массу демократическая традиция, восходившая ко временам Французской революции конца XVIII в.; в сознании рабочих эта идея сливалась с представлением о старых «английских вольностях». Они ощущали себя жестоко и подло обманутыми буржуазией, воспользовавшейся в 1831—1832 гг. их

¹ См. подробнее А. Л. Мортон, Дж. Тэйт. Указ. соч., стр. 100.

308 помощью, чтобы, «прорвавшись» к власти, употребить ее против них же самих, и рабочие уже знали, как велика сила их объединенного действия. Буржуазия, обращаясь к ним за помощью в борьбе против лендлордов, тем самым укрепляла их веру в эту силу.

В результате для массы активных английских рабочих с середины 30-х гг. были характерны: революционное стремление преобразовать угнетающий их общественный строй в своих интересах; уверенность, что только доступ к политической власти — а не профсоюзная борьба и не оуэнистские проекты — позволит им осуществить это преобразование; убеждение в том, что освобождения можно добиться только собственными усилиями; наконец, понимание того, что силы пролетариев должны быть объединены. Иными словами, рабочие стремились к самостоятельным политическим действиям, и середина 30-х годов послужила вехой на пути освобождения рабочего класса от буржуазного руководства.

В 1836 г. группа квалифицированных ремесленников создала Лондонскую ассоциацию рабочих для борьбы за всеобщее избирательное право. Она не была политически самостоятельной рабочей организацией. Ее основателями явились мелкобуржуазные демократы, рассчитывавшие на сотрудничество Ассоциации с радикалами для завоевания всеобщего избирательного права. Соответственно Ассоциация действовала в союзе с объединениями радикальной буржуазии (в частности, с Бирмингемским политическим союзом). В мае 1838 г. руководители Лондонской ассоциации рабочих сформулировали Хартию — программный документ, предусматривавший введение всеобщего избирательного права, отмену имущественного ценза для депутатов парламента, его ежегодное переизбрание, тайное голосование, уравнение избирательных округов и др.

В 1837—1838 гг. возникли политические организации рабочих — Лондонская демократическая ассоциация во главе с Джорджем Джулианом Гарни (1817—1897) и Большой северный союз во главе с Фергюсом О’Коннором (1794—1855). Эти пролетарские объединения подхватили лозунг Хартии, выдвинутый мелкобуржуазными демократами. Так было положено начало чартизму¹. Он родился как массовое движение социального протеста, участники которого все более осознавали его антибуржуазный характер. История чартизма заполнена борьбой против буржуазных радикалов.

В 1838—1839 гг. к чартистскому движению стали присоединяться массы промышленных пролетариев фабричных районов Англии и Шотландии, шахтеры Уэльса, низкооплачиваемые слои лондонских рабочих, труженики гибнувших отраслей ручного труда. С августа 1838 г. развернулось широкое обсуждение составленной в 1837 г. петиции, с которой лидеры чартизма собирались обратиться в парламент. Огромные рабочие митинги в Манчестере, Глазго, Ньюкасле и

¹ См. подробно: Н. А. Ерофеев. Чартистское движение. М., 1961; «Чартизм». Сб. статей. М., 1961 и др.

309 многих других городах обсуждали проект петиции и выбирали представителей на общеанглийский форум чартистов — во Всеобщий конвент промышленных классов. К концу 1838 г. в движении уже участвовали сотни тысяч рабочих. Радикалы, напуганные его размахом и антибуржуазным характером, стали отходить от движения.

Популярность идей политического и социального освобождения, составивших главное содержание массового чартизма, коренилась в накопленном рабочими конкретном классовом опыте. Большую роль в распространении и упрочении этих идей играла рабочая печать, особенно еженедельная газета «Норзэрн стар», издававшаяся с 1837 г. О’Коннором. В начале 40-х гг. ее тираж достиг 10—12 тыс. экземпляров; рабочие называли ее «народной газетой».

В феврале 1839 г. в Лондоне открылся первый чартистский конвент. В обстановке наставших рабочих волнений и ввиду того, что представители рабочих-чартистов провозгласили допустимость применения «физической силы» для осуществления Хартии, буржуазные радикалы покинули конвент. Чартисты, однако, не имели определенного плана действий. Когда парламент в июле 1839 г. отказался обсудить их петицию (под ней было поставлено свыше 1 280 тыс. подписей), конвент не решился объявить всеобщую стачку. Восстание же в Ньюпорте, о котором говорилось выше, потерпело неудачу.

В июле 1840 г. возникла Национальная чартистская ассоциация — первая массовая политическая организация рабочего класса. Наивысшего подъема чартистское движение достигло в 1842 г. Рассмотрение идейной и практической борьбы чартистов в этот период позволяет с определенностью обозначить основные контуры этого великого движения, которые дали основания В. И. Ленину определить его как во многих отношениях подготовку марксизма, «предпоследнее слово» к марксизму, как «первое широкое, действительное массовое, политически оформленное, пролетарски-революционное движение»¹.

Повседневный героизм и революционный энтузиазм английских рабочих, их страстная, непримиримая, осознанная ненависть к угнетателям, кипучая деятельность выдвинувшихся из рабочей среды, безгранично преданных делу пролетариата руководителей, трудные, полные ошибок и, несмотря на это, имевшие всемирно-историческое значение поиски путей к освобождению, предпринятые рабочими, гениальное творчество проснувшихся к политической жизни масс — все эти черты проявились в 1842 г. с особой интенсивностью, яркостью, силой. Чартизм принял тогда форму открытого восстания рабочего класса против существующего строя.

Общая характеристика жизненных условий английских рабочих в первой половине 40-х гг. дана в замечательном исследовании молодого Энгельса «Положение рабочего класса в Англии». В 1842 г. в

¹ В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 38, стр. 305; т. 40, стр. 290.

310 связи с экономической депрессией жизнь рабочих стала особенно тяжелой. В это время рабочие кварталы промышленных городов Англии представляли мрачную картину жестокой нужды, лишений и голода. Тысячи рабочих-текстильщиков и металлистов, строителей и шахтеров толпами бродили в поисках подаяния для себя и своих детей. Сотни людей умирали от голода на улицах; другие питались падалью и вареной крапивой. Многие рабочие семьи оставляли жилища, оказавшись не в состоянии заплатить за них, другие покидали страну. Безработные совершали преступления, чтобы найти приют в тюрьме. Рабочие, сохранившие работу, после многих часов изнурительного труда приносили домой жалкие гроши. Рабочий класс Англии испытывал величайшие страдания, голодал, подобно тому как голодают в осажденных городах.

Все это не могло не привести к массовому выступлению рабочего класса против «проклятой фабричной системы», угнетающей как фабричных пролетариев, так и рабочих ручного труда, против общественного строя, основанного на «угнетении, жестокости и крови».

В начале 1842 г. в непосредственной связи с ростом движения пролетариата за Хартию и курсом торийского правительства Р. Пиля на сохранение хлебных законов, противоречивших интересам фабрикантов (удорожание хлеба мешало предпринимателям понижать заработную плату), значительная часть фритредерски настроенной буржуазии выступила в поддержку требований, сформулированных в Хартии. После того как парламент отказался отменить хлебные законы, за все требования Хартии или отдельные из них высказались фритредеры Солфорда, Рочдейла, Лестера, Шеффилда, Ноттингема, Ковентри, Болтона, Вулвергемптона, Манчестера и Лондона. Широкую поддержку буржуа-фритредеров получило движение, организованное радикалом Джозефом Стерджем и объявившее своей целью достижение «полного избирательного права». Фритредеры рассчитывали получить могущественную поддержку рабочих в борьбе против хлебных законов, добиться их отмены, а затем — применив испытанный прием — предать недавнего союзника, выбросив за борт требование всеобщего избирательного права. Эта тактика фритредеров должна была нанести удар чартистскому движению, лишить его массовости.

Чартисты, однако, не пошли на союз с фритредерской буржуазией. Они понимали, что выступление против хлебных законов совместно с фритредерами означало бы фактическое подчинение чартистского движения интересам буржуазии. Опыт прошлых лет научил рабочих видеть за каждым ее шагом холодный политический расчет, диктуемый корыстными классовыми мотивами. Обманное выступление фритредеров за всеобщее избирательное право не принесло им желаемых результатов.

Даже там, где буржуа вначале добились некоторых успехов, рабочие в конце концов заняли твердую позицию и отказались

311 быть орудием в руках фритредерсов. В апреле в Бирмингеме состоялась конференция сторонников «полного избирательного права» во главе со Стерджем. Одновременно с ней в Бирмингеме собралась конференция чартистов, выразившая недоверие буржуазным радикалам. Испытывая давление со стороны чартистов, сторонники Стерджа были вынуждены высказаться за все требования Хартии. Но и этот маневр отнюдь не оправдал надежд фритредерсов. Чартисты не доверяли фабрикантам и купцам, столь неожиданно обратившимся в чартистскую веру, и указывали на то, что сторонники Стерджа не только не вошли в Национальную чартистскую ассоциацию, но создали свою собственную организацию и отказались выступить под лозунгом Хартии.

Важным показателем усиления влияния чартизма был рост численности Национальной чартистской ассоциации: в октябре 1841 г. она насчитывала 16 тыс., в декабре 1841 г. — 30 тыс., в феврале 1842 г. — 40 тыс., в августе этого же года — более 50 тыс. членов. Кроме того, как писал в это время ее Исполнительный комитет, «мы привлекли к нашей Ассоциации многие тысячи сторонников, которые пока не получили билетов, но всякий раз, когда необходима демонстрация силы, собираются... в несметном числе»¹. Действительно, Хартия получила поддержку многочисленных рабочих митингов и собраний (до 600 в неделю, по свидетельству председателя Исполкома рабочего-ткача Джеймса Лича), среди участников которых было сравнительно немного членов Ассоциации.

Двери Ассоциации были открыты для каждого сторонника Хартии; он был членом Ассоциации тогда и постольку, когда и поскольку принимал фактическое участие в ее деятельности. Первая массовая политическая организация пролетариата и не могла иметь иного характера, ибо сами чартисты считали, что она должна объединить весь рабочий класс и основным содержанием ее работы должно быть прежде всего расширение собственных границ. Свою задачу они видели в возможно более широком объединении единомышленников во всей стране.

Создание и деятельность Национальной чартистской ассоциации явились важным вкладом в борьбу английских рабочих за классовую самостоятельность. Впервые в истории массы рабочих политически оформили общность своих классовых интересов и выступили, объединившись в самостоятельную политическую организацию — прообраз партии рабочего класса. И какой бы «младенческий» характер ни имело это первое действительно массовое объединение пролетариата, как бы далеко оно ни отстояло от подлинной революционной партии, под руководством которой рабочий класс только и может одержать победу, образование Ассоциации представляло собой значительный шаг вперед в истории классовой борьбы пролетариата.

¹ «Northern Star», 19.II.1842.

312 О возросшем влиянии чартизма свидетельствовала и массовая поддержка, которую получила вторая Национальная петиция (1842г.), собравшая 3 317 752 подписи. В процессии, направившейся 2 мая к парламенту для вручения второй петиции с требованием осуществления Хартии, по свидетельству «Таймс», участвовало 50 тыс. человек, а чартистская газета «Норзэрн стар» полагала, что участников было в десять раз больше.

В 1842 г. резко возросло влияние чартистов в тред-юнионах. Многие из них вошли в Национальную чартистскую ассоциацию. Так, в июне в нее вступили тред-юнионы каменщиков, бумазейщиков, прядильщиков, кузнецов, маляров и котельщиков Манчестера. Секретарь Исполкома Ассоциации Джон Кемпбелл выражал тогда уверенность, что через шесть месяцев все рабочие союзы Манчестера вольются в ее состав¹.

Быстрый рост влияния чартизма происходил почти исключительно за счет промышленных районов страны. Чартизм был наиболее силен в Ланкашире и Западном Йоркшире, т. е. в районах фабричного производства. Тред-юнионы Манчестера, летом вступившие в Ассоциацию, были в основном объединениями фабричных рабочих. Важной опорой чартизма были также ручные ткачи, вязальщики, чулочники и другие рабочие ручного труда. Они составляли массовую базу чартизма в ряде районов — Дербишире, Лестершире, Ноттингемшире.

Росту массовости чартизма во многом способствовала деятельность пропагандистов. Огромную работу по распространению идей чартизма среди рабочих проделали лекторы Ассоциации, которые были вместе с тем и организаторами движения. К. Дойл, Дж. Уест и У. Джонс — в Йоркшире, Кокберн — в Ньюкасле, Уильямс — в Дургаме и Сандерленде, Джон Лич — в Ланкашире, Дж. Дж. Гарни, Дж. Бэйрстоу, Т. Купер и А. Тейлор — в центральных графствах, Дж. Мейсон и Дж. Уайт — в Бирмингеме, Дж. Линни — в Билстоне, Т. Уилер, Раффи Ридли, Столвуд — в Лондоне, Могг — в Шропшире — вот далеко не полный список талантливых чартистских ораторов, пользовавшихся тогда популярностью в рабочей среде. Рабочие, собравшиеся послушать чартистского оратора, не были лишь слушателями: после окончания лекции они часто устраивали обсуждение и принимали резолюции, выражавшие отношение аудитории к высказанным идеям. Тематика лекций, с которыми чартисты выступали перед рабочими, была весьма разнообразной. Ораторы рассказывали рабочим о принципах Хартии, о причинаach бедственного положения страны, о распределении земельной собственности, о «природе и последствиях классового законодательства», о новом законе о бедных, о монархии и республике, о постоянной армии, об ужасах фабричной системы. Однако какое бы социальное явление ни рассматривалось, на первый план всегда выдвигалась Хартия.

¹ «Northern Star», 11, 18.VI; 2.VII. 1842.

313 Вершиной развития чартистского движения в 1842 г. явилась всеобщая стачка в августе.

Летом 1842 г., убедившись в том, что рабочие решительно отстаивают свою политическую независимость и сосредоточивают усилия на борьбе за Хартию, предприниматели-фритредеры решили пустить в ход экономическое принуждение. Они стали настойчиво призывать рабочих подняться на вооруженную борьбу за отмену хлебных законов и собирались вызвать восстание, закрыв фабрики и выбросив сотни тысяч трудящихся на улицу.

8 августа стачка в районе Эштон-Хайд-Стейлибридж (Ланкашир), разразившаяся несколькими днями раньше, приобрела широкий размах. Вначале ее участники, в большинстве чартисты, выставляли, как правило, лишь требование «справедливой заработной платы». Фабриканты Ланкашира, за редкими исключениями, не оказывали сопротивления стачечникам. Они предполагали извлечь из их действий политическую выгоду, превратив забастовку в выступление против хлебных законов. Само снижение заработной платы, послужившее непосредственной причиной стачки в районе Эштон-Хайд-Стейлибридж, было задумано как провокация и произведено в обстановке улучшающейся экономической конъюнктуры. Фабриканты председательствовали на рабочих митингах и призывали собравшихся к восстанию. Когда 9 августа стачечники, собравшись в Эштоне, направились в Манчестер, буржуа из муниципалитета пропустили их в город.

10 августа стачка в Манчестере превратилась во всеобщую. Произошли столкновения между рабочими и полицией. В Манчестер стали прибывать воинские подкрепления. 11 августа многочисленные собрания представителей районов, охваченных забастовкой, высказались за то, чтобы превратить ее в выступление под лозунгом Хартии.

Между 9 и 16 августа стачка охватила Ланкашир, часть Чешира и Западного Йоркшира. Столкновения рабочих с полицией, поддержанной частями регулярной армии, становились все более частыми и кровопролитными. Обширный район, образующий промышленное сердце Англии, был по существу в состоянии гражданской войны. Границы сплошного распространения стачки с почти абсолютной точностью совпадали с границами фабричных районов. К бастующим присоединились чулочники и перчаточники Лестершира и горняки Уэльса. Далеко на севере с неутихающей силой продолжалась стачка в горнопромышленных районах Шотландии.

В большинстве городов Ланкашира, Западного Йоркшира, а также в Северном Стаффордшире забастовщики выдвинули лозунг «Хартия и справедливая заработная плата». Кое-где они создали «комитеты рабочих», контролировавшие действия фабрикантов и выдававшие в отдельных случаях лицензии на частичное возобновление производства. 16 августа стачка продолжала распространяться в

314 Западном Йоркшире и, встречая возрастающее сопротивление со стороны буржуазии, приближалась к восточным границам фабричных районов. Это был кульминационный момент движения.

Сами по себе провокации фабрикантов не могли бы вызвать к жизни стачку такого большого масштаба. Это было давно назревшее выступление широких масс пролетариата против общественного строя, обрекавшего рабочих на муки голода. Поэтому она и вспыхнула более или менее одновременно во многих промышленных центрах. Походы стачечников из одного города в другой, характерные для событий 1842 г., предпринимались не для того, чтобы «заставить» рабочих присоединиться к забастовке. Часто они поднимались еще до того, как приходили колонны рабочих из других городов. Как правило, колонны пришельцев покидали город через несколько часов после прихода, а местные рабочие отправлялись в соседний район. Своеобразная тактика стачечников объясняется желанием объединить силы и выступить сообща: она находилась в прямой связи с общим характером движения. Забастовщики видели в своей борьбе не только дело рабочих той или иной фабрики, города или района, но дело всех рабочих. Буржуа на этом этапе, как правило, уже не провоцировали стачки, и если не оказывали сопротивления рабочим, то лишь до появления войск и полиции. Получив подкрепления, они беспощадно расправлялись с забастовщиками.

Сотни тысяч пролетариев, принимавших участие в стачке, выдвигали требования социального характера, обобщенным выражением которых был лозунг «справедливая заработная плата». Этот лозунг включал в себя не только требования повышения заработной платы, установления на всех предприятиях единых расценок на один и тот же вид продукции — вместе с гарантией сохранения их в будущем — и сокращения рабочего дня. Выдвигая его, рабочие возвещали о своем намерении получить «справедливую долю» выгод, проистекающих из применения машин, и положить конец «удивительной аномалии перепроизводства».

Иными словами, содержание, которое рабочие вкладывали в требование «справедливой заработной платы», по сути дела могло быть реализовано лишь путем глубоких изменений в отношениях собственности. За лозунгом «справедливая заработная плата» капиталисту чудился грозный призрак экспроприации — и недаром. Этот лозунг означал требование преобразования общественного строя в интересах рабочего класса — следовательно, то самое требование, осуществление которого провозглашалось чартистами конечной целью их борьбы¹. Поэтому выступление пролетариата против основных устоев капиталистического общества в условиях, когда в глазах мас-

¹ Это требование выражалось в неясной, расплывчатой форме — она и не могла быть иной, ибо само преобразование общественного строя рисовалось чартистам неясно и расплывчато (см., например, F. O'Connor. The Employer and Employed. The Chamber's Philosophy Refuted. London, 184(4), p. 7—9).

315 сы рабочих единственным средством коренного переустройства социальной системы и создания нового общественного строя, в котором господствовал бы принцип «справедливой заработной платы», являлась Хартия, неминуемо должно было приобрести чартистский характер.

Превращение стачки в грандиозное чартистское выступление происходило по мере того, как стачка становилась массовой и всеобщей. Это нашло наиболее яркое воплощение в решениях «Большой конференции», состоявшейся 15—16 августа в Манчестере. Здесь собрались представители стачечников и тред-юнионов. Подавляющее большинство участников конференции высказалось за продолжение стачки до победы Хартии.

Чтобы понять бурный характер развития событий, нужно принять во внимание обстановку тех дней: невиданный размах движения; грозные толпы рабочих, останавливавших фабрики; бессильная полиция и десятки полицейских участков, подвергшихся разгрому; полки регулярной армии, метавшиеся от фабрики к фабрике, от города к городу в попытках преградить путь рабочим; тревога и смятение, охватившие буржуазию; слухи о революционном брожении на континенте, о падении курса государственных бумаг, о намерении государственной власти пойти на уступки, об отказе солдат стрелять в народ; опустевшие фабрики, заводы и шахты огромного промышленного района.

16—17 августа конференция предприняла попытку выступить руководителем движения. Однако ее обращение не имело существенного практического значения. Конференция собралась в то время, когда стачечники фактически потерпели поражение: едва забастовка стала всеобщей, выяснилось, что они не знают, каким путем идти дальше, а голод вынуждал их возвращаться на работу. Делегаты призвали рабочих удерживать движение в пределах «законной революции» и не сделали ничего, чтобы практически возглавить стачку. К тому же часть делегатов была напугана тем, что в своих действиях рабочие вышли за рамки «конституционности»; эти делегаты стояли за прекращение стачки.

К тому времени буржуазные муниципалитеты с помощью регулярной армии овладели положением в крупнейших промышленных центрах. После 20 августа сохранились лишь отдельные очаги стачечного движения. Правящие классы жестоко расправились с забастовщиками: тысячи рабочих были брошены в тюрьмы и сосланы в колонии. Арестам и судебным преследованиям подверглись многие видные чартисты.

При всей противоречивости поведения участников всеобщей стачки в августе 1842 г. она может быть охарактеризована как пролетарское восстание против капиталистического строя. Мир еще не знал революционного выступления рабочего класса, равного этому по масштабам и степени осознанности классовых целей. В 1842 г.

316 произошло самое решительное отделение пролетариата от буржуазии, «чартизм стал чисто рабочим движением, освободившимся от всяких буржуазных элементов»¹. Выявилось специфически пролетарское содержание лозунга всеобщего избирательного права в Англии. Этим содержанием сделалась тогда социальная революция.

Отныне классовая борьба пролетариата вступила в такую стадию, когда отсутствие научного социализма превратилось в непосредственное препятствие на пути ее дальнейшего поступательного развития. С другой стороны, появление развитых форм классовой борьбы пролетариата было одним из важнейших условий создания научного социализма.

После поражения 1842 г. начался спад массового чартизма. Важнейшими причинами этого спада явились: неспособность руководителей чартизма воспользоваться революционной напряженностью 1842 г.; глубокие внутренние противоречия чартистской идеологии и тактики (стремление чартистов-пролетариев к классовой самостоятельности — и надклассовые иллюзии, революционный характер их борьбы — и вера в «закон вообще»). Немаловажную роль сыграл промышленный и торговый подъем 1843—1845 гг., несколько улучшивший положение рабочих.

После политического поражения расплывчатые социальные устремления чартизма, ранее находившиеся на втором плане и заслонявшиеся пролетарски-революционным практическим действием, стали принимать конкретные очертания. А поскольку массовый чартизм «не успел» соединиться со складывавшимся научным социализмом, они могли быть только утопическими. Сторонники О’Коннора, которые занимали руководящие позиции в чартистском движении, предприняли попытки реализовать его «земельный план», предусматривавший скупку земель на средства рабочих и создание системы мелких ферм. О’Коннор считал возможным возвратить миллионы рабочих на землю. Около пяти лет Национальная чартистская ассоциация занималась агитацией за земельный проект и связанными с ним практическими мероприятиями. В 1848 г. Земельное общество, основанное О’Коннором, обанкротилось. Мелкобуржуазный социализм был, естественно, не в состоянии противостоять бурному развитию капиталистических отношений.

В эти годы выдающиеся представители левого крыла чартизма — Дж. Гарни и Э. Джонс — обратились к научному социализму. Осенью 1843 г. Ф. Энгельс встретился в Лидсе с Гарни, который был тогда редактором «Норзэрн стар». Гарни и его сторонники поддерживали связь с лондонской общиной Союза справедливых. В августе 1845 г., когда Маркс и Энгельс приехали в Лондон, они встретились с деятелями левого крыла чартизма. В сентябре 1845 г. в Лондоне сформировалась международная революционно-демократическая организация «Братские демократы», в которую вошли представители

¹ К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 2, стр. 457.

317 группы Гарни, Союза справедливых, французских, итальянских, испанских, польских демократов-эмигрантов.

Маркс и Энгельс установили регулярные контакты с Гарни, активно работавшим в обществе «Братские демократы». По предложению Энгельса Гарни стал корреспондентом Брюссельского коммунистического комитета¹. Обращаясь к Гарни с этим предложением, Энгельс писал ему, что считает его настоящим интернационалистом, революционером, атеистом, республиканцем и коммунистом². Чартистское движение, однако, уже не было столь единым, как в 1842 г., когда расхождения между радикальной группой Гарни и сторонниками более осторожного О’Коннора, подхваченными в то время революционной волной, отступили на задний план. Гарни представлял теперь лишь небольшую группу самых последовательных и решительных чартистов; основная их часть осталась с О’Коннором. Массовое чартистское движение еще не было готово к восприятию идей марксизма.

Чартизм был своеобразным прологом последующей истории международного рабочего движения, прологом, в котором на национальной сцене и как бы в сжатом виде выявилось многое из того, чему предстояло развернуться в ходе дальнейших классовых битв пролетариата. От подчинения буржуазии — к политической самостоятельности, от экономической борьбы и проектов социального переустройства на основе классового мира — к политической и социальной революционности, от разрозненных выступлений и организаций — к мощному движению в национальном масштабе и к единой организации. Даже «младенческая болезнь» левизны не была чужда чартизму; полагая, что победа близка, чартисты в начале 40-х гг. отказывались от всяких компромиссов с радикальной фракцией буржуазии. Характерным для них было и демократическое стремление к единству с пролетарияями других стран. И все же это был лишь пролог — классовая самостоятельность, политическая революционность, единая организация, демократические интернационалистские устремления выступали в чартизме в первичной, незрелой форме. Вслед за грандиозным «прологом», состоявшимся в наиболее развитой капиталистической стране, начало развертываться всемирно-историческое действие — сложное, длительное и в целом поступательное развитие национальных отрядов зарождавшегося международного рабочего движения; стала формироваться подлинная, складывавшаяся уже на научной основе политическая самостоятельность пролетариата.

Чартизм дал рабочему классу великое завоевание — законодательное установление 10-часового рабочего дня в июне 1847 г. (формально оно касалось подростков и женщин, а фактически распространялось на всех фабричных рабочих). Тем самым был создан историче-

¹ См. главу шестую.

² См. об этом: В. Э. Кунина. Маркс и английское рабочее движение. М., 1968, стр. 25.

318 ский прецедент: рабочий класс впервые вырвал у буржуазии столь большую уступку. С другой стороны, закон 1847 г. явился вехой в социальной тактике буржуазии. Ей уже и раньше приходилось временами идти на компромиссы (закон 1824 г.). Теперь буржуазия основательнее, чем когда-либо прежде, убедилась, что борьба рабочих может заставить ее пойти на значительные уступки в сфере взаимоотношений труда и капитала, что навязанное рабочими нарушение «свободы промышленности» вовсе не означает крушения капиталистического строя и, более того, что соответствующая уступка может быть использована как средство его сохранения. Буржуазия к этому времени стала располагать материальными возможностями для маневра — Англия превратилась в «мастерскую мира», заняла монопольное положение на мировом рынке; в страну все более широким потоком текла колониальная сверхприбыль.

Когда схлынет чартистская волна, в английском рабочем движении обнажится и станет укрепляться пласт тред-юнионизма. Можно ли назвать это шагом назад? Отнюдь нет. Рабочее движение, возвратившись к тред-юнионизму, окажется не в исходном пункте своего массового развития, а на новом, исторически более высоком, по сравнению с предчартистским периодом, этапе. После «чартистского пролога» английская буржуазия увидит перед собой несравненно более сильный и организованный рабочий класс.

БОРЬБА ПРОЛЕТАРИАТА В США​

Социально-экономические и политические условия, в которых формировалось рабочее движение Соединенных Штатов Америки, отличались от европейских. Вместе с тем общие закономерности классовой борьбы проявлялись здесь, как и в других капиталистических странах, с нарастающей силой. История американского капитализма в новое время — вопреки утверждениям буржуазных апологетов и разного рода оппортунистических идеологов о некоей «исключительности» общественных отношений в США — характеризуется обострением социальных противоречий. Жизнь показала несостоятельность надежд предпринимателей на «затухание» классовых антагонизмов, иллюзий о том, что такие явления, как борьба рабочего класса, создание и укрепление рабочих организаций, «обойдут стороной» Соединенные Штаты.

В 1832 г. возникла Ассоциация рабочих Новой Англии, развернувшая борьбу за 10-часовой рабочий день. Ее руководители стремились создать единую организацию квалифицированных и неквалифицированных рабочих. Один из лидеров Ассоциации — Ситс Лютер выступил с воззванием к рабочим Новой Англии, содержавшим протест против развития в США фабричной системы, подобной английской, и призыв обратить завоевания революции на пользу ра-

319 бочих. Аргументация Лютера против фабричной системы и его тезис о «бессмысленности» Декларации независимости, коль скоро не осуществляются социальные изменения в интересах трудящихся, очень напоминали чартистские рассуждения, с той, однако, существенной разницей, что их не венчал лозунг всеобщего избирательного права, рассматриваемый в качестве средства завоевания политической власти рабочими (как это было в Англии). Политическая система США была уже в общем и целом близка к реализации этого лозунга и тем не менее оставалась буржуазной.

В 1835 г. тред-юнионы Филадельфии в результате всеобщей забастовки добились решения городских властей об установлении 10-часового рабочего дня; это вызвало подъем забастовочного движения по всей стране, но понадобилось еще несколько десятилетий, чтобы 10-часовой рабочий день стал завоеванием пролетариата США¹. То, к чему рабочие Англии пришли в результате политической революционной борьбы, на полтора десятилетия «поглотившей» тред-юнионы, пролетарии США достигли — хотя бы частично — на пути тред-юнионизма и связанной с ним политической деятельности.

В 1828 г. в Филадельфии возникла первая в США политическая рабочая партия; в течение последующих шести лет такие партии возникли в более чем 60 городах. Устремления пролетариев, входивших в эти локальные партии конца 20 — первой половины 30-х гг., были в общем и целом однотипными. Рабочие выступали за мероприятия в пользу трудящихся, в частности за 10-часовой рабочий день, создание системы школ для детей тружеников, отмену принудительной службы в войсках милиции, отмену тюремного заключения за долги, выплату заработной платы звонкой монетой, введение подоходного налога. Многие рабочие, входившие в эти партии, отстаивали идею более выгодного для трудящихся распределения «прибылей производства». Развившись из тред-юнионистского движения, рабочие партии пошли дальше него, но при всем том их требования имели не революционно-социалистический, а реформистско-демократический характер.

В Филадельфии инициатором создания рабочей партии выступило городское объединение тред-юнионов. В связи с обсуждением возможных путей завоевания 10-часового рабочего дня тред-юнионы сапожников, шапочников и плотников постановили выдвинуть самостоятельных кандидатов на предстоящих выборах муниципалитета и законодательного собрания штата. Осенью 1829 г. 20 рабочих

¹ Первый закон о 10-часовом рабочем дне был принят законодательным собранием штата Нью-Гемпшир в 1847 г., годом позже аналогичные законы прошли в штатах Мэн и Пенсильвания. 10-часовой рабочий день стал нормой для рабочих в большинстве штатов в начале 60-х годов XIX в. Подробнее о профсоюзном движении в США см. Ф. Фонер. История рабочего движения США от колониальных времен до 80-х гг. XIX в. М., 1949. гл. VII, IX, XII.

320 кандидатов, получивших поддержку буржуазных демократов и федералистов, действительно были избраны.

В Нью-Йорке в 1829 г. рабочая партия также возникла в борьбе за 10-часовой рабочий день. «Комитет пятидесяти», избранный тред-юнионами, наметил список рабочих кандидатур к предстоящим осенним выборам в законодательную палату штата. Однако на выборах в сенат штата партия решила выступить вместе с политическими организациями буржуазии. Одним из основателей рабочей партии в Нью-Йорке был Томас Скидмор (ум. в 1832), рабочий-социалист, работавший за политическую деятельность во имя «равномерного распределения собственности», национализации земли и создания системы мелкого трудового землепользования. К партии примкнули социалисты Р. Д. Оуэн и Ф. Райт. Последние видели путь к освобождению народа в создании системы всеобщего обучения.

На выборах 1829 г. список, предложенный рабочими, получил 28% голосов, и их кандидаты были избраны. Эта первая и частичная победа рабочих вызвала серьезные опасения буржуа, внезапно увидевших в широком избирательном праве угрозу существованию собственности. Однако в том же 1829 году в рабочей партии произошел раскол: тред-юнионисты отказались положить в основу деятельности созданной ими партии «аграрный социализм» Скидмора. Последний попытался создать отдельную «партию бедных людей», но она не получила сколько-нибудь значительной опоры в массах. Вскоре рабочая партия попала в руки группы политиканов, которая выступила на выборах совместно с демократами. Списки, выдвинутые оуэнистами и Скидмором, потерпели поражение. Группа Скидмора распалась, а другие фракции примкнули к демократам.

Рабочие партии были недолговечны. После их распада политически активные пролетарии обычно поддерживали радикальное крыло Демократической партии. Так, они выступили на стороне президента Э. Джексона, оказав поддержку его политике ограничения монопольных прав банка Соединенных Штатов¹. Рабочие шли в авангарде демократической борьбы против привилегий торговой и финансовой аристократии. В рамках Демократической партии рабочие в 1834 г. создали Генеральный комитет, обусловивший свою поддержку этой партии выдвижением в качестве кандидатов в конгресс исключительно «противников привилегий».

Вскоре, однако, обнаружились острые противоречия между пролетариями и демократами-буржуа. Рабочие, организованные в тред-юнионы, отвергли намерение нью-йоркских демократов провести в конгресс кандидатов, связанных с банковским капиталом. Их возмущало и то, что администрация демократов подавляла стачки и ограничивала права профсоюзов. Поэтому в 30-х гг. пролетарии снова проявили стремление к политическому отделению от своих союзников. В 1836 г. рабочие Нью-Йорка совместно с фермерами создали

¹ См. Ф. Фонер. Указ. соч., стр. 168 и сл.

321 «Партию равноправия», выдвинувшую самостоятельных кандидатов на посты губернатора и вице-губернатора штата и потребовавшую законодательной гарантии прав профсоюзов.

Подъем политической активности рабочих в 30-х годах побудил стоявшую тогда у власти Демократическую партию осуществить некоторые прогрессивные реформы: ограничить влияние банковской олигархии, отменить тюремное заключение за долги, обязательную службу в войсках милиции, ввести 10-часовой рабочий день на государственных предприятиях (без понижения заработной платы). В 1842 г. верховным судом штата Массачусетс было принято решение, формально признававшее право рабочих на организацию и на такие забастовки, цель которых состоит в том, чтобы добиться проведения в жизнь требования «закрытой мастерской», а также некоторых других требований. Это решение суда превратилось в юридический прецедент: оно стало в определенном смысле препятствием для буржуазии в ее попытках подавить профсоюзное движение при помощи судебных расправ с «заговорщиками» (так обычно квалифицировались рабочие активисты, создававшие тред-юнионы¹). Акт 1842 г. явился крупным завоеванием рабочих, непосредственным результатом их политической и профсоюзной активности.

В 1836 г. возникло рабочее движение за земельную реформу. Его идеолог Джордж Генри Эванс выдвигал требование открыть доступ рабочим к «свободным землям» на Западе. Это, по его мнению, привело бы к превращению части рабочих в самостоятельных хозяев (фермеров-ремесленников), а заработная плата рабочих, оставшихся на Востоке, повысилась бы. Сторонники аграрной реформы («национал-реформисты») придавали большое значение политической деятельности рабочих, считая, что их требования должны быть осуществлены при посредстве законодательного акта. Как программа решения социального вопроса в интересах рабочих план Эванса был мелкобуржуазной утопией: лишенные денег, средств производства и давно оторванные от земли, массы рабочих восточных штатов не обладали возможностью стать самостоятельными хозяевами-земледельцами. К тому же Эванс предполагал, что его реформа (трудовое землевладение) создаст условия, при которых будет прегражден путь развитию капитализма на Западе. Однако план Эванса имел и реальное позитивное значение для развития классового самосознания пролетариата, ибо ориентировал рабочих на политическую борьбу. Это движение было одним из факторов, которые побудили правительство президента-демократа Э. Джексона к законодательным мерам, способствовавшим распространению фермерского скваттерства и тем самым развитию американского капитализма «вширь».

¹ До 1842 г. юстиция, по словам американского историка-марксиста Ф. Фонера, являлась главной опорой предпринимателей в борьбе против тред-юнионов. Суды неоднократно карали активных тред-юнионистов по обвинению в «заговоре во вред торговле». — Ф. Фонер. Указ. соч., стр. 179—180.

322 Из всего этого явствует, что буржуазно-демократические преобразования, осуществленные в рассматриваемый период, в немалой степени обязаны своим успехом рабочему движению, в первую очередь борьбе рабочих Новой Англии, равно как и рабочих, а также ремесленников среднеатлантических штатов, деятельности первых рабочих партий и тред-юнионов.

Процессы, происходившие в рабочем классе и рабочем движении США в первой половине XIX в., были по наиболее общим тенденциям схожи с теми, которые совершались в Западной Европе. Рабочие вели борьбу за расширение свободы ассоциаций, создавали профессиональные союзы (вопреки противодействию буржуазии и государственной власти). На собственном опыте пролетарии постепенно приходили к выводу о необходимости политической борьбы с целью изменения и улучшения своего социального положения; вместе с тем они все больше убеждались, что сами по себе политические права не принесут им освобождения от социального рабства.

Тем не менее развитие рабочего движения в США имело свои особенности. Главной формой активности американского пролетариата длительное время было профсоюзное движение, выступавшее за улучшение экономического положения и права рабочих в рамках буржуазной законности. Влияние представителей революционного направления в рабочем движении США было еще слабым. В значительной мере это предопределялось следующими обстоятельствами. Вместе с политической независимостью народ США завоевал буржуазно-демократические свободы. Они имели, естественно, ограниченный характер и к тому же сочетались с жестоким рабством негритянского населения Юга и с могущественным политическим влиянием плантаторов. Однако антагонистическое социальное противоречие рабочих и буржуазии в ту пору не получило выражения в столь ожесточенной политической конфронтации, как в европейских странах, где поднимающийся пролетариат был лишен элементарных политических прав, в том числе и права голоса. В США это последнее не стало «монополией богатых». В результате формальное обладание известными правами буржуазно-демократического характера порождало у части трудящихся иллюзорные представления о возможности коренного улучшения существующего строя посредством реформ, без посягательств на его основы. Поэтому социальное возмущение американских пролетариев выливалось преимущественно в протест против «пороков» капитализма. Основным же способом политических действий рабочих являлась агитация во время избирательных компаний (в местные органы власти, в конгресс, на президентских выборах).

Отсюда и заметная умеренность программ рабочих партий в США в 20—30-х гг., и более широкие возможности тред-юнионистского движения, и меньшая напряженность политических отношений с буржуазией. Отсюда и отсутствие характерного для передовых

323 европейских рабочих осознания того, что решение коренных демократических задач падает на плечи пролетариата. Вот почему рабочие партии в США были в основном реформистскими политическими организациями. Их появление, конечно, означало, что рабочие Нью-Йорка, Филадельфии и других городов желали проводить классово самостоятельную политику, но ограничив ее вместе с тем реформистскими рамками. Это сочетание таило в себе глубокое внутреннее противоречие: в условиях США первой половины XIX в. оно во многом способствовало тому, что местные рабочие партии (хотя именно здесь они появились впервые в истории мирового пролетариата¹) быстро сошли с политической сцены.

Развитие американского рабочего движения в изучаемый период тормозилось и таким фактором, как сохранение рабства негров. Передовые рабочие (в частности, фабричные рабочие Новой Англии) начиная с 30—40-х годов все активнее выступают за уничтожение рабства². Однако, отмечал Маркс, «в Соединенных Штатах Северной Америки всякое самостоятельное рабочее движение оставалось парализованным, пока рабство уродовало часть республики»³. Часть рабочих относилась к проблеме отмены рабства либо с безразличием, либо даже враждебно, опасаясь, что освобождение негров вызовет приток на рынок труда дешевой рабочей силы. Таким образом, отношение к рабству порождало разногласия среди рабочих, что в свою очередь мешало американскому пролетариату проникнуться глубоким пониманием своих подлинных, классовых интересов, мешало осознать необходимость революционной политической борьбы.

И все же, несмотря на отмеченные особенности рабочего движения США в 30—40-х годах XIX в., его идеологическую и политическую незрелость, именно рабочий класс страны, представляя левый фланг общедемократического лагеря, выступил с программой наиболее радикальных реформ в различных сферах экономической и социально-политической жизни и добился реализации ряда своих требований, проложив тем самым дорогу для дальнейшего развития классовой борьбы.

ОБЩЕСТВЕННОЕ СОЗНАНИЕ ПРОЛЕТАРИАТА В ПРЕДМАРКСОВ ПЕРИОД​

Наивысшими идейными достижениями передовых пролетариев в предмарксов период были утопический рабочий коммунизм во Франции и в Германии и революционный чартизм в Англии. Различным школам и направлениям этого пролетарски-революционного фланга критически-утопического социализма принадлежала важная роль в

¹ у. З. Фостер. Очерки мирового профсоюзного движения. М., 1956, стр. 50.

³ К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 23, стр. 309.

324 борьбе пролетариев за политическую самостоятельность. Воззрения и системы взглядов наиболее замечательных представителей данного течения социалистической мысли — существенный компонент истории этой борьбы.

ДОКТРИНЫ КОММУНИСТОВ-УТОПИСТОВ​

ЭТЬЕН КАБЕ И ТЕОДОР ДЕЗАМИ

Кабетизм был наиболее популярной в рабочей среде Франции 40-х гг. коммунистической системой. Этьен Кабе (1788—1856) вошел в историю как «мирный коммунист». Была ли, однако, его пропаганда равнозначна проповеди классового мира? Являлись ли его воззрения шагом вперед в развитии классового сознания рабочих или они представляли собой попятное движение?

Основные идеи Кабе содержатся в его главном труде «Путешествие в Икарию» (1840 г.), где он нарисовал картину идеального коммунистического общества и попытался указать средства его достижения.

Общественный строй, существующий в коммунистической Икарии, вышел, как подчеркивает Кабе, из революции. Она отличалась от революции 1830 г. во Франции тем, что была доведена до конца в интересах народа и самим народом. Совершилось всеобщее восстание, во главе которого встал народный герой Икар. Провозглашенный диктатором, он положил начало таким преобразованиям, которые привели к учреждению демократической республики, установлению социального и политического равенства и введению общности имущества, созданию коммунистического строя. Подлинная демократия оказывается возможной только при коммунизме.

Вся предшествующая мировая история, по Кабе,— сложный процесс развития демократии и равенства, черпавших силу даже в своих поражениях. Революции прежнего времени, например Английская, не привели к утверждению этих принципов отнюдь не потому, что были насильственны, а лишь потому, что, если иметь в виду Англию, «Кромвель не был Икаром». Кабе рассматривает казнь Карла I и Людовика XVI как заслуженную меру наказания: эти акты способствовали «гигантскому росту общественного сознания». Огромный шаг к торжеству равенства и демократии, по мнению Кабе, сделал революционный Конвент; его террор — мера самозащиты революции против внутренней и внешней контрреволюции. Отвергая насилие «как преступление, когда оно не является необходимостью», Кабе в четкой форме отказывается осуждать целиком Конвент и его «страшную диктатуру».

Заговор Бабёфа, с точки зрения Кабе, доказывает «огромный прогресс демократии с 1789 г. в пользу общности». Кабе видит в Ба-

325 бефе единомышленника и предшественника, он полон уважения к мужеству Бабёфа и его сторонников, но его отношение к ним далеко не однозначно. Он полагает, что бабувисты были жертвами «фатального заблуждения, заставлявшего их верить в возможность установить прочно режим общности при помощи насилия»; их заговор напугал буржуа и аристократов и бросил их в объятия Бонапарта. Кабе убежден, что принцип общности не может быть прочно внедрен насильственным путем. Вместе с тем Кабе не осуждает бабувистов за проповедь насилия, ибо именно «плохой общественный строй» сделал их «жертвами своего благородства»; революция, насилие и террор против власть имущих не заслуживают осуждения, поскольку стремление революционеров к насилию определяется пороками общественного устройства: революции — ответ на насилие, исходящее от угнетателей.

Противоречивость взглядов Кабе на значение насилия в преобразовании общества вытекала из попытки совместить в единой системе взглядов идеалистическую концепцию естественного и мирного распространения идеи общности, с одной стороны, и, с другой — выводы, следовавшие из конкретно-исторического анализа. Идея общности, по мнению Кабе, соответствует интересам не только бедняков, но и богачей — аристократии и буржуазии. Поэтому в принципе она может быть реализована мирным путем. Однако опыт показывает, что аристократия и буржуазия всемерно противодействуют этому. Кабе так и не находит определенного выхода из несовместимости имманентной, по его мнению, способности идей равенства и общности получить поддержку во всех слоях общества — и подтвержденной историей необходимости для угнетенных постоянно вести борьбу и восставать против угнетателей во имя осуществления этой идеи. Он продолжает возлагать все надежды на мирное развитие просвещения и торжество разума. Примечательно все же, что единственная страна, где победила идея общности, пришла к этой победе, по Кабе, в результате народного восстания и насильственной революции; затем великодушный Икар после торжества революции, опираясь на вооруженный народ, кладет конец насилию; именно здесь — центр тяжести рассуждений Кабе о силе и насилии, а панорама вооруженного восстания масс, нарисованная им, — самая яркая и художественно сильная часть его книги. Революционизирующее значение имели к тому же выразительная характеристика несправедливого общественного устройства, страданий угнетенных, признание их могущества, возмущение политическим поведением имущих классов, присваивающих себе не только труд обездоленных, но и результаты их усилий в борьбе за равенство и справедливость. Итак, мирная икарийская проповедь объективно заключала в себе и революционное содержание. Кабе обращался прежде всего к трудящимся и эксплуатируемым, считая, что они наиболее восприимчивы к идеям коммунизма и что развитие промышленности, создающей мощные производительные силы и умножающей число тружеников, приближает коммунизм.

326 Как и многие другие деятели рабочего движения того периода, Кабе уже понял, что буржуа стремятся использовать освободительную борьбу пролетариата исключительно в своих интересах (подобно большинству рабочих коммунистов он причислял к пролетариям по сути дела всех трудящихся). Кабе страшился новых обманов и поэтому, привлекая внимание к предательской позиции буржуазии, выступал сторонником самостоятельного политического действия трудящихся. Вместе с тем он не отрицал возможности их совместных с демократическим крылом буржуазии выступлений.

Кабе сыграл заметную роль в политическом просвещении рабочих. Он принадлежал к той плеяде коммунистов и пропагандистов, которой пролетариат предмарксова периода обязан своим «дошкольным воспитанием». Уважение к труженикам; признание промышленного прогресса одним из важнейших факторов, который может быть использован в интересах коммунистического переустройства; отношение к делу трудящихся как к общечеловеческому (что, конечно, не означало еще понимания исторической роли пролетариата, но отнюдь не было равнозначно идее единения всех классов общества, классового мира); убедительная и яркая пропаганда экономических, политических и моральных преимуществ строя общности; беспощадное обнажение язв эксплуататорского строя; широта, красочность, панорамность картины будущего общества вместо жестких линий прежних коммунистических утопий; попытка путем энциклопедического обзора предоставить достижения лучших умов человечества в распоряжение трудящихся; поразительный исторический оптимизм, глубокая уверенность в торжестве идей общности — все эти характерные черты системы взглядов Кабе оказали большое позитивное воздействие на процесс политического самосознания французских рабочих.

К. Маркс назвал Кабе человеком, «заслуживающим уважения за его практическую роль в движении французского пролетариата»¹.

В 1888 г. Ф. Энгельс отнес учение Кабе к категории рабочего коммунизма, поставил его в один ряд с революционными теоретическими достижениями Вейтлинга и четко отделил их обоих от приверженцев утопических систем, стоявших вне рабочего движения и искавших поддержки скорее у «образованных классов»². Внимательно наблюдая деятельность Кабе и кабитетистов в период их наибольшей популярности среди рабочих, Энгельс писал в 1843 г.: «Даже икарийцы, хотя они и заявляют в своих изданиях, что отвергают насильственные революции и тайные общества, даже они организуются на таких же началах и с радостью ухватились бы за всякую возможность насильственным путем учредить республику»³.

¹ См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 16, стр. 29.

³ См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 1, стр. 531.

327 Другим видным представителем французского утопического коммунизма был Теодор Дезами (1803—1850). Последователь материалистов XVIII в., он оставался идеалистом в понимании общественных отношений, полагая, что общество следует реорганизовать на основе вечных и непреложных законов разума и человеческой природы. С этой точки зрения Дезами и рассматривает общность имуществ. «Общность, — писал он, — сама по себе с необходимостью включает в себя в наивысшей степени положения нашего прославленного революционного девиза: Свобода, Равенство, Братство, Единство».

В его утопической системе человечество представляет собой совокупность коммун, в которых режим общности упразднит частную собственность и раздельное хозяйство, устранит различия между городом и деревней. Принцип равенства будет проведен последовательно до конца. Дезами в гораздо более резкой форме, чем Кабе, отвергает сен-симонистский «принцип способностей», считая его утверждением нового вида неравенства. Он выступает за «пропорциональное равенство», что применительно к распределению продуктов означало распределение по потребностям. «Пусть Пьер съедает только одно яйцо, пусть Поль съедает быка (да простят мне это преувеличение!), никто не станет это порицать, так как никто не будет в этом заинтересован». В новом обществе не будет необходимости в принуждении — «социальные законы будут подлинным, непосредственным выражением законов природы», «закон будет лишь простым правилом, простым предложением»; труд станет внутренней потребностью всех членов общества. Организация труда будет «дробно-комбинированной», т. е. основанной не только на разделении труда, но и на возможности менять занятия.

В открытой форме Дезами не объявляет себя революционером. Более того, он, подобно Кабе, убежден в том, что интересы богатых и бедных в силу человеческой природы в конце концов совпадают. Однако средством к установлению строя общности Дезами, несомненно, считает революционный переворот (народ «проснется когда-нибудь, гордый и страшный»). Дезами называет революцию 1793 г. «могучей, вооруженной, полной энтузиазма, величественной». Он — сторонник последовательной демократии. Вместе с тем Дезами отчетливо понимает, что всеобщее избирательное право — отнюдь не панацея от всех бед и что без социального равенства равенство политическое лишь утяжелит цепи эксплуатируемого¹.

Важное место в системе взглядов Дезами занимает трактовка переходного к коммунизму периода. Дезами высмеивает мысль Кабе, будто аристократия после победы народной революции смирится со своим поражением: «Наоборот, постоянные и все умножающиеся раны, которые вы будете принуждены наносить ей, с каждым днем

¹ См. Т. Дезами. Кодекс общности. М., 1956, стр. 413—414.

328 будут усиливать ее сожаление о прошлом и ее ненависть»¹. В этой связи Дезами уподобляет Кабе человеку, который, обезоружив яростного и отчаявшегося врага, тотчас возвращает ему в руки смертоносный кинжал.

Дезами не смог дать научного обоснования своей позиции. Подвергнув справедливой критике Кабе с его прекраснодушием, Дезами не сумел указать реальную альтернативу его упованиям на смирение аристократии и собственников в послереволюционный период, ибо был далек от понимания классовой сущности революционной диктатуры. Наряду с ошибочными Дезами отверг и плодотворные догадки Кабе, например, о поэтапном введении общности, невозможности заменить революции в других странах военным вторжением с целью освобождения угнетенных народов, еще знающих системы общности.

Дезами считал возможным единовременное введение общности имуществ, дабы постепенной экспроприацией не провоцировать бывших собственников и аристократию на отчаянное сопротивление. Плодотворной здесь была лишь мысль о немедленном обеспечении трудящимся реальных выгод от победы революции (например, изъятие квартир богачей для нуждающихся семей). Что касается «разового» обобществления всех имуществ, то в глазах Дезами оно и создаст такое положение, к которому Кабе хотел прийти с помощью постепенного обобществления: лишенные собственности и, стало быть, могущества, бывшие эксплуататоры в конце концов «решатся занять место на общем банкете»².

Некоторые выводы Дезами привлекли внимание Маркса: таковы рассуждения об естественном стремлении человека к ассоциации и общественной жизни; о морали как совокупности всех верных средств, наиболее пригодных для осуществления братства; о том, что в заботе об общем благе следует полагаться не на одного человека, каков бы он ни был, а на принцип; народ должен примкнуть только к истине, с какой бы стороны она ни пришла; об участии всех граждан будущего общества в труде; о своекорыстном использовании буржуазией избирательного права и о том, что всеобщее избирательное право вместе с тем будет способствовать осуществлению коммунистических принципов; о том, что в будущем обществе все граждане, населяющие коммуны, будут способны выполнять законодательные функции, поскольку общественная организация будет предельно упрощена. Наконец, Маркс особо отмечал следующий вывод: «Смерть рабочих, загубленных эксплуатацией, есть убийство, в котором повинен скорее порядок вещей, нежели люди, и, тем не менее, это подлинное убийство»³.

¹ Т. Дезами. Кодекс общности, стр. 416.

³ Там же, стр. 486. Отрывки из произведений Т. Дезами, отмеченные К. Марксом, см. в приложении к «Кодексу общности», стр. 478—489.

329 Отличительной чертой проповеди Дезами был ее боевой, наступательный характер: «...Вместо того, чтобы обращаться к человеку с напрасными утешениями, вместо того, чтобы тратить его энергию на суеверные обряды, вместо того, чтобы предоставить его мысли блуждать в заоблачных высотах, наконец, чтобы вести его по пути иллюзий и разочарований к горькой действительности, физиологи-коммунисты умеют придать человеку всю нравственную силу, всю необходимую мощь, доказав ему очевидным, ощутимым способом, что здесь на земле, в пределах досягаемости для него, у него под рукой находится то реальное счастье, которого он ищет и которое как будто постоянно убегает от него, та обетованная земля библейских времен, где текут молоко и мед»¹. Дезами был, по-видимому, первым, кто сформулировал мысль о «рае не на небесах, а на земле», о рае, который труженик может завоевать собственными руками.

ОГЮСТ БЛАНКИ — ПОЛИТИЧЕСКИЙ РЕВОЛЮЦИОНЕР И РАБОЧИЙ КОММУНИСТ

Во время майского восстания 1839 г. Бланки не нашел массовой опоры в передовом классе — среди рабочих. Во Франции в это время не было ни революционного подъема народа, ни колебаний в промежуточных слоях. В стране еще не сложилась революционная ситуация. Бланки неправильно оценил положение: он ждал, что заговор небольшого интеллигентного меньшинства, наносящего внезапный удар по жизненно важным центрам эксплуататорского режима и обращающегося затем к массе, воспламенит народ Парижа. Пройдет девять лет и, прибыв в Париж на третий день Февральской революции 1848 г., Бланки скажет 500 вооруженным гражданам, готовым выступить против буржуазного временного правительства: «Найдем в себе достаточную благоразумия, чтобы подождать еще несколько дней, и революция будет принадлежать нам! Если же мы, как воры во тьме ночной, захватим власть внезапным нападением, кто поручится, что наша власть будет длительной?.. Нам нужны широкие народные массы, предместья, пылающие в огне восстания, нам нужно новое 10 августа»² (имеется в виду восстание в Париже в 1792 г., низвергнувшее монархию.— Авт.). Эти положения будут развитием майской тактики 1839 г., но основа ее останется прежней: революционеры, разработав план восстания, обращаются к массам, будто бы внутренне готовым к борьбе и ждущим лишь призыва «к оружию». Бланки не понимал объективной необходимости поэтапного развития революции, без чего вообще невозможно разработать научную обоснованную тактику пролетариата; он чрезмерно оптимистически оценивал степень готовности народного взрыва, не зная, что необходимое условие эффективного революционного руководства в новой исторической

¹ Т. Дезами. Кодекс общности, стр. 383.

² Л. О. Бланки. Избранные произведения, стр. 127—128.

330 обстановке составляет деятельность пролетарской партии. Самая полная характеристика слабых сторон бланкистской тактики дана Лениным в его работе «Марксизм и восстание». В. И. Ленин писал, что восстание должно опираться на передовой класс, на революционный подъем народа, на переломный пункт в развитии революции, когда активность передовых отрядов народа наибольшая и когда всего сильнее колебания в рядах врагов и нерешительных друзей революции. «Вот этими тремя условиями постановки вопроса о восстании и отличается марксизм от бланкизма»¹.

Вместе с тем заговор с последующим открытым провозглашением его целей был для Бланки формой обращения к народным массам и к пролетариату прежде всего. Не говоря уже о четком курсе на политическое отделение пролетариата от буржуазии, характерном для Бланки, в области тактики ему принадлежала еще одна несомненная заслуга перед рабочим движением. Он первым после великих якобинцев конца XVIII в. приступил к поискам путей организации народной революции. До Бланки революционеры, намеревавшиеся опереться на массы, считали, исходя из опыта 1789 и 1830 гг., массовую революцию взрывом, разражающимся как бы от неожиданного удара молнии в пороховой заряд сжатого народного гнева, явлением иррациональным. Бланки же подходил к революции как к делу, которое нужно организовать, он был первым, кто не пожелал ждать, когда неведомая сила — дух справедливости, разума и просвещения выступит в роли громовержца. Он предпринял попытку превратить заговорщическую тактику в орудие народной революции.

Бланки являлся прежде всего французским революционером. Интересы французских пролетариев он принимал ближе всего к сердцу. Вместе с тем он продолжал интернационалистскую традицию революционного движения своей страны и деятельно участвовал в создании такой традиции во французском рабочем движении².

Бланки был революционером «прошлого поколения» — Маратом, Робеспьером и Сен-Жюстом французских рабочих XIX в., продолжателем дела Бабёфа. Наряду с этим из опыта революционной борьбы в новых условиях он сделал многие правильные политические и так-

¹ В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 34, стр. 243.

² 1850 г. бланкисты и чартисты заключат с ЦК Союза коммунистов соглашение о совместных действиях. В 1861 г., когда Бланки будет арестован бонапартистской полицией и когда Маркс примет участие в кампании за разоблачение жестокого обращения с ним в тюрьме, Бланки через своего друга д-ра Ватто сообщит Марксу, что «глубоко тронут сочувственным отношением к нему немецких пролетариев». Ватто, отражая господствовавшие среди бланкистов настроения, напишет: «...Революция, которая касается Вас, касается и меня, будь Вы хоть в Москве» (Москва для тех западноевропейских демократов и социалистов, которые не были осведомлены о состоянии революционного движения в России, представлялась в то время чем-то вроде края света).— ЦПА ИМЛ, ф. 1, оп. 1, ед. хр. 5578.

331 тические выводы. Главными из них были самостоятельность выступлений пролетариата, независимость от буржуазии — необходимое условие их успеха; чтобы массы одержали победу, они должны быть организованы; установление политической власти трудящихся — единственно возможный путь к коренному социальному преобразованию.

Это были соображения в основном практического характера, отнюдь не представлявшие собой научной системы взглядов. Другие пролетарские революционеры предмарксовой эпохи тоже приходили или подходили к ним. Никто из них, однако, не осознавал в такой мере, как Бланки, что революция требует подготовки и организации.

Бланки никогда не пытался создать собственный проект преобразования общества или модель его будущего устройства, как это делали Кабе, Дезами и Вейтлинг. Конкретную социально-политическую программу этот «человек дела» выдвигал лишь в ходе борьбы. Тем не менее у него существовала вполне сложившаяся система взглядов на прошлое и будущее человечества. Для Бланки социализм — это вера в новый порядок, который должен выйти из горнила социальных теорий, намеревающихся переделать мир на основе справедливости и равенства. Он был учеником французских материалистов XVIII в. с их воинствующим атеизмом; в то же время подобно якобинцам он был убежден, что в основе освободительной борьбы лежат вечные принципы морали, свободы, равенства, совести, права, родины, прогресса. С точки зрения Бланки, выраженной им в 1834 г., идея равенства — мать прогресса. Бланки свойственно идеалистическое понимание истории. Он представляет прошлое человечества и Франции в виде противоборства идеи равенства и идеи привилегии, но вместе с тем считает его историей борьбы «бедных классов» против аристократии (по праву рождения и по праву собственности). Столкновение ткачей и фабрикантов в Лионе, по Бланки, является столкновением интересов. Однако главный залог победы нового общественного порядка — идея равенства, ее «моральное превосходство над привилегией»¹. Говоря о своих противниках — буржуазных республиканцах, он восклицал: «Они хотят возбудить интересы; я хочу возбудить совесть. Мир поднимают рычагом энтузиазма»².

Бланки — горячий сторонник коммунизма; он глубоко убежден в том, что человечество «должно дойти до строя общности». В его глазах это прежде всего естественный строй, в котором благо выгодно для всех, а зло — ни для кого, обилие запасов не влечет за собой промышленных или торговых кризисов, «все сообразуется со справедливостью и разумом». Человечество идет к коммунизму через

¹ M. Dommanget. Les idées politiques et sociales d'Auguste Blanqui. Paris, 1957, p. 129.

² Ibid., p. 132.

332 жесткие формы ассоциации. Пока ассоциация находится на службе капитализма, она — грозное оружие в его руках, капиталист знает ее силу и с ее помощью разоряет мелкую и среднюю промышленность, мелкую и среднюю торговлю. «Таковы предначертания судьбы: перед смертью прошлое нанесет свой последний удар тем самым оружием, которое должно убить его» ¹.

Бланки еще весьма далек от мысли, что коммунизм должен возникнуть в результате гибели капитализма, предопределенной его собственными экономическими законами. Главной движущей силой, толкающей общество к коммунизму, является, с его точки зрения, просвещение. Если бы 38 миллионов французов, писал он, превратились бы вдруг в ученых, строй общности через месяц стал бы функционировать полным ходом.

Не будучи в состоянии вывести модель будущего из анализа современного ему общества, Бланки восстает против того, чтобы трудящиеся и их идеологи расходовали время не на реальную борьбу, а на детализацию своих догадок. Имея в виду людей будущего общества, Бланки иронически замечал: «И эти сорок миллионов способных людей, которым ни один из нас в подметки не годился бы, нуждались бы в наших советах, чтобы организоваться, в наших правилах, в нашем надзоре! Без нас они не будут знать, где найти сорочки и штаны, и они понесут пищу себе в ухо, если мы не предупредим их, что едят ртом» ². Важно, однако, отметить, что Бланки направляет эти свои ядовитые стрелы отнюдь не против Дезами или Кабе, Бабёфа или Вейтлинга — он отвечает здесь мещанам-филистерам, оправдывавшим свой «охранительный пыл» лицемерной заботой о будущем и требовавшим «от своего юного соперника — коммунизма» описать будущий строй в мельчайших подробностях ³.

Этот строй, писал Бланки, следует рассматривать как общий вывод развития человеческого рода (Бланки здесь имеет в виду духовное развитие), а не как «яйцо, высиженное и снесенное в каком-то уголке земли двуногой птицей без перьев и крыльев»⁴. Сенсимонисты и фурьеристы вызывают у Бланки значительно большее негодование, чем Кабе, которого он обвиняет лишь в стремлении к «необоснованным гипотезам». Эпигоны Сен-Симона и Фурье представляют объект беспощадной критики Бланки прежде всего потому, что они «объявили войну революции».

Коммунизм, — приходит Бланки к одному из своих центральных выводов, — олицетворяет Революцию, должен избегать замашек утопии и никогда не удаляться от политики. Недавно он еще был вне политики, теперь он в самом сердце ее. Она лишь его «служанка» ⁵.

Взаимосвязь между политикой и социальным преобразованием, столь

¹ Л. О. Бланки. Избранные произведения, стр. 200.

⁵ Там же, стр. 224.

333 естественная для каждого грамотного рабочего-чартиста, приходившего к этому выводу в повседневной борьбе, во французском рабочем коммунизме в четкой форме после Бабёфа была констатирована лишь Бланки («социализм немыслим без политической революции»). Однако он пошел дальше чартистов: политика для Бланки — это революционная политика, социальное преобразование — это коммунизм, и подчиненность политики социальной задаче выражена у французского революционера гораздо более отчетливо, чем у представителей массового чартизма.

«Политик» Бланки, единственный из идейных вождей французского пролетариата 30—40-х гг., не создавший собственной социалистической схемы, — с ног до головы рабочий коммунист. Его, однако, отличают от других рабочих коммунистов по крайней мере три важных особенности: он сосредоточивает свою «программную» деятельность, что уже было отмечено, не на конструировании модели будущего общества, а на разработке политических мер перехода к нему; эти меры рассматриваются им прежде всего как действия, обеспечивающие победоносное развитие революции; если все другие рабочие коммунисты-утописты сходили со сцены вслед за крушением своих утопических надежд и планов, то Бланки в течение многих десятилетий оставался одним из самых авторитетных вождей французского революционного пролетариата. Это последнее обстоятельство объяснялось не только неукротимостью политического борца, но и значимостью проблемы, на решение которой была направлена энергия Бланки-мыслителя: разработка методов самостоятельной организации и путей проведения самостоятельной тактики трудящихся в революции. Это была жизненно важная проблема освободительного движения рабочего класса, которая решалась в ходе длительной теоретической и практической борьбы.

Бланки далеко отстоял от научного социализма. Он не понял исторической миссии пролетариата, хотя вся жизнь его была посвящена делу рабочих. Его критика капиталистического строя поражает своей теоретической беспомощностью. Он не владел научным классовым подходом, и на помощь ему приходило лишь классовое чутье. Его соображения о закономерностях развития революции и о революционной тактике не учитывали принципиальных изменений, происшедших в обществе, и были лишь усовершенствованной на основе опыта революций 1830 и 1848 гг. якобинской тактикой. Вот почему этот человек, презиравший утопизм, оставался до конца своих дней утопическим коммунистом.

Вместе с тем революционная практическая и теоретическая деятельность Бланки наполняла реальным содержанием утопический рабочий коммунизм, переводила его на язык конкретных революционных требований пролетариата. Маркс называл Бланки «головой и сердцем пролетарской партии во Франции» ¹. Ленин характери-

¹ К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 30, стр. 507.

334 зовал его как несомненного революционера и горячего сторонника социализма ¹. В этой характеристике обозначены две главные стороны деятельности Бланки и его исторические заслуги.

ВИЛЬГЕЛЬМ ВЕЙТЛИНГ: БЕСПРИМЕРНЫЙ

ЛИТЕРАТУРНЫЙ ДЕБЮТ НЕМЕЦКИХ РАБОЧИХ

Важным фактором развития классового самосознания немецкого ремесленного пролетариата явилась теоретическая и практическая деятельность Вильгельма Вейтлинга (1808—1871). Вейтлингианство было наиболее высокой ступенью идейного и политического роста германских пролетариев в домарксов период. Вейтлинг пытался соединить свои идеи с немецким рабочим движением и добился в этом немалых успехов. Он оставался коммунистом-утопистом. Им руководили гневное возмущение немецкими социальными и политическими порядками и вера во всесилие идей справедливости и прогресса. Однако Вейтлинг был единственным из коммунистов-утопистов, кто обращался тогда преимущественно к наемным рабочим и выступал столь решительным сторонником революционного и насильственного преобразования общества путем массового действия. Вейтлинг был единственным из утопистов-коммунистов, кто обрушивался с такой силой на традиции покорности, веками воспитывавшейся в среде трудящихся их угнетателями, кто обращал столь пристальное внимание на революционные возможности трудящегося крестьянина, с такой определенностью выдвигал идею новой революционной морали. Вейтлинг был единственным, кто предусматривал столь широкое разнообразие революционных средств, кто связывал в такой степени проблему привязанности к отечеству с социальным вопросом, с положением трудящихся в этом отечестве. Только он и Бланки так резко отвергали всякую мысль о какой-либо общности интересов эксплуатируемых и эксплуататоров.

Вместе с тем в теоретической области Вейтлинг не продвинулся дальше Бабёфа, идеи которого получили в вейтлингианстве наиболее смелое и яркое развитие. Идеализм мировоззрения Вейтлинга, его замкнутость кругом «вечных идей», «естественных прав», игнорирование того обстоятельства, что он и его последователи стоят в начале, а не в конце заключительного этапа борьбы человечества за освобождение, непонимание исторически прогрессивной роли капитализма и всемирно-исторической миссии пролетариата, эклектический бабувистско-фурьеристский характер его построений очевидны. И все же при изучении системы взглядов Вейтлинга, явившейся, по выражению Маркса, «беспримерным и блестящим литературным дебютом немецких рабочих» ², основное внимание должно уделяться не тому, чего Вейтлинг не смог дать рабочему движению, а тому, что он дал ему. Впрочем.

¹ См. В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 16, стр. 451.

² К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 1, стр. 444.

335 чем, такой подход оправдан применительно ко всему рабочему (коммунистическому и революционно-чартистскому) флангу утопического социализма, поскольку его появление означало важный шаг вперед в формировании классового сознания пролетариата и в практике его революционной борьбы.

Система взглядов Вейтлинга в первоначальном варианте была изложена в 1838 г.¹ Уехав в 1841 г. в Швейцарию, Вейтлинг наладил там выпуск первого журнала немецких рабочих «Хильферуф дер дойтчен югенд» (с января 1842 г. до времени закрытия — май 1843 г.— журнал назывался «Юнге генерацион»). В этом журнале он пропагандировал свои взгляды и критиковал «чистый республиканизм». В Швейцарии Вейтлинг написал и опубликовал свое наиболее глубокое и зрелое произведение — книгу «Гарантии гармонии и свободы»².

Вейтлинговская критика современного ему общественного устройства проводится в основном с позиций угнетенного наемного рабочего, хотя часто имеется в виду и защита интересов всех угнетенных и эксплуатируемых. В этом отношении Вейтлинг стоит выше Дезами и Бланки, не говоря уже о Кабе. Он пишет о «миллионах людей, у которых совсем нет собственности», он представляет интересы «трудолюбивого рабочего», протестует против «убийства множества рабочих», против нищенского жребия «хороших рабочих» и «неопытных рабочих»³. Вейтлинг сознательно разжигает классовую ненависть неимущего к собственнику, бедняка к богачу, рабочего к капиталисту. Вслед за Дезами он расценивает гибель людей от лишений и истощения, приносимых труженикам эксплуататорами, как убийство, совершаемое собственностью. Он не желает говорить, как Кабе и отчасти Дезами, о «скрытой общности» интересов богачей-эксплуататоров и бедняков-эксплуатируемых. Вейтлинг — первый из рабочих коммунистов, который свободен от намерения разглядывать общество с надпартийных высот. Перед нами не только создатель утопии, исследователь политических и философских вопросов или идеолог, теоретически признающий целесообразность какой-либо, даже крайней меры социального действия — перед нами полный праведного и грозного гнева участник борьбы.

Перу Вейтлинга принадлежит впечатлявшая и вызывавшая чувство вражды к эксплуататорам картина распределения общественных благ и бедствий между трудящимися бедняками и «всеми этими большими и малыми господами и господчиками», которых «навязывала нам денежная система». Для них — все, для нас — остатки. Обращаясь к «ним», Вейтлинг заявляет, что «мы» (труженики) и «они» друг другу «чужие» и что «наши интересы резко противоположны»⁴. В сво-

¹ W. Weitling. Die Menschheit, wie sie ist und wie sie sein sollte. Paris, 1838. Русский перевод см. в книге: В. Вейтлинг. Гарантии гармонии и свободы. М.— Л., 1962. Приложения, стр. 459—496.

⁴ Там же, стр. 361, 388.

336 их «Гарантиях» Вейтлинг ни разу — ни прямо, ни косвенно — не обратился от имени угнетенных с просьбой к угнетателям, ни разу не воззвал к их человеческим чувствам, ни разу не унизился до жалоб.

Вейтлинг глубоко уверен в том, что коммунистический строй должен и может быть установлен революционным путем. Правда, революция для него — вовсе не потребность материального развития общества; у него нет даже догадок относительно этого. Вместе с тем в его подходе к проблеме революционного переворота присутствуют черты, которых не было во французских и английских системах критически-утопического коммунизма и социализма. У Вейтлинга речь идет прежде всего о революции угнетенных и неимущих против угнетателей и собственников, а отнюдь не о революции сторонников некоей абстрактной идеи справедливости против ее врагов. Вейтлинг занят непосредственными поисками тех социальных групп угнетенных, которые осуществят революцию; в его представлении это будет беспощадная, неудержимая, разящая революция.

В первых разделах «Гарантий» Вейтлинг выражает свое отношение к насильственному перевороту в довольно туманной форме. Он сожалеет о том, что призрак нищеты не превращается «в разъяренного тигра, быстро проглатывающего свою добычу»; он не может протянуть руку павшему товарищу, потому что занят «заряжением ружья». Он решительно отвергает реформизм как путь к переустройству общества и заявляет: «Падение существующего строя — это революция, следовательно, прогресс мыслим только через революцию. Да здравствует революция!»; «наш принцип будет осуществлен с помощью революции»¹. Вейтлинг, впрочем, делает ряд оговорок: победа новых идей будет революцией, независимо от того, будет ли это победа физической силы или разума, народа или монарха — сторонника новых идей; кроме того, революции не всегда будут кровопролитными. Однако весь ход его дальнейших рассуждений показывает, что он не придает этим оговоркам слишком большого значения².

Переходный период, по Вейтлингу, не следует делать слишком затяжным. «Если имеешь силу, необходимо немедленно растоптать голову змеи. Это не значит устраивать врагам кровавую баню или лишать их свободы, но это значит отнять у них все средства, которыми они могли бы вредить нам»³. Переходный период не сразу принесет народу улучшение его положения — слишком глубоко внедрилась бедность; однако в условиях общей нехватки было бы несправедливо сохранить за «богатыми могущественными» даже часть «их эгоистических интересов».

Революция, по Вейтлингу, который, несомненно был знаком с деятельностью и речами якобинцев, в особенности Дантона, должна

¹ В. Вейтлинг. Указ. соч., стр. 361, 388.

³ Там же, стр. 397.

337 действовать решительно, молниеносно наносить удар за ударом, не верить обещаниям врагов (Вейтлинг явно имеет в виду и сопротивление врагов революции после ее победы): «Раз они начинают борьбу — относиться к ним (к врагам) не иначе, как к неразумным зверям, которые неспособны понять разумную речь»¹.

Революция, по Вейтлингу, это прежде всего восстание, гражданская война обездоленных против угнетателей-собственников, власть сильного революционного правительства, которое, опираясь на массы, предпринимает деспотическое и глубокое вмешательство в отношения собственности.

Вейтлинг оказался не в состоянии дать научный ответ на вопрос о том, какой слой угнетенных должен стать авангардом революционной борьбы. Но уже сама по себе постановка этого вопроса была абсолютно новой. В мучительных поисках ответа на него автор «Гарантий» руководствуется «элементарным здравым смыслом»; он ищет наиболее притесненную и вместе с тем активную и готовую взять в руки оружие социальную группу. Он обращается прежде всего к «массам, какими кишат наши большие города», массам, ввергнутым в безграничную нищету, брошенным в бездну отчаяния. Эти массы — сжатая пружина, и долг революционеров — «дать этой пружине развернуться, даже если это вызовет страшный хаос на целое двадцатилетие». Позже, в 1843 г., Вейтлинг выдвинул мысль об организации 20—40 тыс. отчаявшихся и обездоленных людей². Вейтлинг, разумеется, не считал преступников лучшими элементами общества. В их действиях он видел нарушение общепринятой морали, но саму эту мораль как противоречащую естественным законам и заветам христианской религии он осуждал. С другой стороны, автор «Гарантий» был уверен, что реорганизация общества устранит причины преступности.

Все же в поисках активной революционной силы Вейтлинг обратил свой взор именно на эту социальную группу и, разумеется, глубоко ошибся. Он недооценил степень развращенности люмпен-пролетариев, не представлял себе, насколько подобные элементы могут дискредитировать дело революции. Усматривая в аморальности эксплуататорского строя важный стимул для его революционного разрушения и в устройстве общества — причину его аморальности, он, впадая в противоречие с самим собой, допускал мысль, будто революция может осуществиться не как взрыв буржуазных норм с заменой их высшими нормами коммунистического общества, а лишь как сумма нарушений буржуазных норм. Наконец, он нечетко отличал эти последние от «простых законов нравственности и справедливости», на

¹ В. Вейтлинг. Указ. соч., стр. 401.

² Эти мысли высказаны им в письмах к парижским деятелям Союза справедливых. Они не сохранились. О содержании писем можно судить по ответам Г. Эвербека и других членов Союза справедливых В. Вейтлингу (см. «Der Bund der Kommunisten. Dokumente und Materialien», S. 158—164, 167—168).

338 которые позже указывал Маркс ¹. План Вейтлинга был неправильным ответом на гениально поставленный им вопрос о социальном авангарде революции низов; правильный же ответ мог быть дан лишь в рамках материалистического понимания истории.

В воззрениях Вейтлинга особенно важное место занимает намеченная им программа «первых мер революционного правительства». Автор «Гарантий» считает нужным начать с того, чтобы дать беднякам одежду из запасов богачей, расквартировать их в домах богачей и ликвидировать их долговые расписки и векселя. Одновременно предполагалось отменить право наследования, конфисковать поместья эмигрантов, а также земли и имущество должностных лиц. Последнее требование отражало глубокую озабоченность Вейтлинга тем, как бы победоносный народ снова не оказался под властью имущего класса; это неизменно случалось в прежних революциях.

Далее, в качестве немедленных, неотложных задач переходного периода предусматриваются конкретные меры по организации коммун. Если у Бланки конфискованные имущества врагов революции становятся собственностью государства, то Вейтлинг считает возможным передать их непосредственно местным коммунам.

В отличие от Кабе Вейтлинг полагает, что переходный период будет тяжелым для народа: нельзя сразу удовлетворить потребности огромной массы — это ведь значит поглотить все общественные богатства («то, что еще осталось»); здесь Вейтлинг, несомненно, принимает во внимание разрушительные последствия революции и гражданской войны. Только после удвоения «остатка» можно будет увеличить потребление и уменьшить рабочее время — понадобится обработать невозделанные земли, а также «построить необходимые для производства и обмена его продукции железные дороги, равно как фабрики и машины» ².

Оставаясь идеалистом, Вейтлинг не признает, однако, «голос разума» всесильным: «Где это и когда было видано, чтобы эти люди («те, кто имеет власть и деньги». — Авт.) прислушивались к голосу разума?» В поисках активной революционной силы он апеллирует к материальным интересам тех или иных социальных слоев: «Нынешнего немецкого крестьянина нелегко воодушевить фразами. За жареную колбасу он отдаст, если на то пойдет, столько же, сколько за своего монарха и за республику. Он едва ли понимает, что это за штука — республика. Но если я ему скажу: ты должен в будущем жить так же хорошо, как твои начальники, и если он увидит, что это правда, одним словом, если он увидит, что речь идет о его интересах, тогда можно его склонить в пользу движения» ³. В определенном смысле это был вполне чартистский образ мыслей («чартизм — это вопрос ножа и вилки» — таков был популярный девиз чартистов).

¹ См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 16, стр. 11.

³ Там же, стр. 420—421.

339 Социальное учение Вейтлинга, подобно всем утопически-коммунистическим теориям, было ограниченным «коммунизмом равенства». Правда, Вейтлинг возражал против идеи «поровну разделить нищету» и таким путем создать коммунистическое общество. Он считал невозможным и всеобщее превращение рабочих в обособленных хозяйчиков индивидуальных мастерских; по его мнению, такая попытка разобщения повела бы лишь к бесполезным затратам материала и рабочего времени, банкротству массы мелких хозяйчиков, к выгоде «нескольких человек». Проект национальных мастерских для рабочих в его глазах — это проект «новомодных каторжных тюрем». Не являлся он и приверженцем «аграрного закона».

Тем не менее коммунизм Вейтлинга имел уравнительный характер. Вейтлинг не был сторонником одной из наиболее фундаментальных идей сенсимонизма — «от каждого по способностям, каждой способности по труду». Если Дезами протестует против этого принципа, то Вейтлинг вообще обходит проблему природного неравенства способностей. Он был бесконечно далек также от понимания той истины, что экономическое производство и неизбежно вытекающее из него строение общества любой исторической эпохи образуют основу ее политического и умственного развития. Лишь научный коммунизм установил, что классовая борьба, содержание и характер которой в конечном счете определяются экономической основой, достигла при капитализме той ступени, когда эксплуатируемый класс (пролетариат) не может сбросить гнет эксплуатирующего класса (буржуазии), не освобождая тем самым все общество от всякого угнетения и не ликвидируя частную собственность на средства производства во всех ее видах. Прочие коммунистические системы были лишь развитием революционной идеи равенства. Не случайно Энгельс, характеризуя коммунизм Союза справедливых «как ограниченный уравнительный коммунизм», дает исполненное глубокого смысла пояснение: «...под уравнительным коммунизмом я понимаю просто, как уже сказано выше, коммунизм, который опирается исключительно или по преимуществу на требование равенства»¹.

Тактика, которую Вейтлинг предлагает коммунистам, в принципе исходит из двух основных политических постулатов французского и немецкого рабочего коммунизма: в надвигающейся революции трудящиеся должны действовать как самостоятельная сила, и эта революция будет социальным переворотом, между которым и созданием коммунистического общества предполагается переходный период (Вейтлинг надеется, что он продлится не более трех лет, но допускает и возможность гораздо более продолжительной гражданской войны).

Для Вейтлинга характерно резко негативное отношение к реформам. Даваемая им оценка значения частичных прогрессивных изменений, буржуазных свобод, республиканской формы государства,

¹ К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 21, стр. 216.

340 ассоциаций трудящихся (на опыте Англии и Франции в различные периоды их истории) свидетельствует, что он рассматривал реформы, включая и те, которые сам называл революционными и которые были вырваны или могли быть вырваны борьбой масс, только как альтернативу предстоящей коммунистической революции. Такая позиция объясняется не только тем, что он не понимал буржуазного характера революции, надвигавшейся в Германии, и ошибочно считал, что уже созрели условия для коммунистической революции. Вейтлинг неоднократно выдвигал и разъяснял еще одну установку общего характера: чем бедственнее будет положение трудящихся, тем раньше лопнет терпение народа, тем решительнее, радикальнее, глубже будет революция. Более того, Вейтлинг полагал, что если правящие классы не пойдут на уступки, долг революционера — «прекратить сопротивление беспорядку и, наоборот, стараться довести его до такого крайнего предела, чтобы бедный народ находил в этом растущем хаосе такое же удовольствие, как солдат в войне, и угнетатели страдали бы от него так, как от войны страдают богатые»¹.

Иными словами, В. Вейтлинг был убежденным пропагандистом идеи: «чем хуже — тем лучше». Объяснение этого взгляда Вейтлинга следует искать прежде всего в специфике германской действительности, духе всеобщей покорности, пронизывавшем ее, филистерстве, страхе перед власть имущими, в том, что с 1834 по 1840 г. в Германии замерла всякая общественная жизнь. «Казалось, не было никакой возможности вызвать новый подъем общественного движения в Германии; правительства делали все, что им заблагорассудится»².

В этой обстановке Вейтлинг был готов на любые средства, чтобы покончить с духовной спячкой масс и разбудить их революционную энергию, привести их в движение. Он не знал иной тактики, кроме реформистской, и той, которую он предлагал.

Только Маркс и Энгельс через несколько лет предложили альтернативную вейтлингианской революционную тактику³, которую, кстати сказать, они рекомендовали и чартистам. Выдвижение такой тактики, основанной на научном понимании социальной сущности и характера предстоящей революции, равно как и борьбы в стане правящих классов, означало теоретическую ликвидацию принципа «чем хуже — тем лучше». Маркс и Энгельс никогда не проводили и не рекомендовали его, считая, что коммунисты должны бороться во имя ближайших целей и интересов рабочих, отстаивая одновременно в движении сегодняшнего дня и будущность движения. Они никогда не противопоставляли этих взаимосвязанных задач. Когда Маркс говорил о том, что необходимо «сделать действительный гнет еще более гнетущим», он видел только один приемлемый для коммуниста

¹ В. Вейтлинг. Указ. соч., стр. 388, 396—397.

³ См. главу седьмую.

341 путь — присоединить к действительному гнету «сознание гнета» ¹. Это отвечало и непосредственным задачам рабочего движения, и задачам борьбы за конечные цели пролетариата.

Утопический рабочий коммунизм представлял собой определенную ступень развития классового самосознания пролетариата. При этом Вейтлинг и другие видные коммунисты-утописты 30—40-х гг. отнюдь не были лишь эпигонами «классического» утопического социализма. В своем осмыслении отдельных принципиально важных проблем общественного переустройства и его возможных путей теоретики рабочего коммунизма пошли дальше великих утопистов. Историческую заслугу рабочего коммунизма составляет обращение к труженикам, а подчас даже преимущественно к наемным рабочим. В отличие от Сен-Симона, Фурье и Оуэна, для которых эксплуатируемые были лишь страдающим классом, Вейтлинг, Кабе и другие рабочие коммунисты сумели разглядеть в них «деятельный элемент» освобождения общества. Это был еще один крупный шаг рабочего коммунизма вперед по сравнению с утопическим социализмом. Далее, рабочий коммунизм выступал с проповедью революционного переустройства общества. Последователи рабочего коммунизма развивали бабувистские идеи, в соответствии с которыми создание строя общности явится результатом практической революционной борьбы трудящихся масс. Следуя за бабувистами, утопические коммунисты 30—40-х гг. конкретизировали, в частности, концепцию переходного периода к коммунизму.

Иными словами, утопический рабочий коммунизм непосредственнее по сравнению с «классическим» утопическим социализмом отражал чаяния, настроения, уровень самосознания формировавшегося рабочего класса в ту пору, когда он начал все более активно выходить на авансцену истории и вступил на путь самостоятельной политической борьбы.

Тем не менее, как и «классический» утопический социализм, рабочий коммунизм 30—40-х гг. XIX в. был порождением все еще незрелых общественных отношений. Подобно Сен-Симону, Оуэну и Фурье, утописты-коммунисты «изобретали» идеальный общественный строй «из головы». Они тоже оказались не в состоянии выявить объективные закономерности, ведущие к неизбежной замене эксплуататорского общества социализмом.

ВОЗЗРЕНИЯ РЕВОЛЮЦИОННОГО ЧАРТИЗМА​

Французский и немецкий рабочий коммунизм и идеология революционного чартизма были явлениями в конечном счете общего социально-политического порядка, знаменовавшими высшую ступень развития наиболее революционных направлений критически-утопических.

¹ См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 1, стр. 417.

342 ческого социализма. Об этом свидетельствуют теоретические документы чартизма, относящиеся к рассматриваемому периоду. Оценка углубляющихся экономических и социальных противоречий, характеристика их причин, намерение переустроить существующие общественные отношения в соответствии с интересами пролетариев — во всем этом обнаруживается глубокое родство воззрений чартистов со взглядами представителей рабочего коммунизма.

В конце 1841 — начале 1842 г. «Норзэрн стар» опубликовала серию редакционных статей под общим заголовком «Заработная плата». Автор, раскрывая необоснованность обещаний, которые фритредеры расточали рабочим (в случае расширения торговли рабочие получат-де рай земной — дешевый хлеб, высокую заработную плату и полную занятость), отмечает, что производство и торговля непрерывно расширялись и в течение предшествовавших десятилетий; между тем заработная плата рабочего сократилась в той же степени, в какой возросло производство. Из этого следовал вывод: рабочие не заинтересованы в дальнейшем расширении существующей системы, она хороша для буржуазии, но рабочие желают изменить ее¹. В другой статье «Употребление машин и злоупотребление ими»² решительно оспаривались утверждения фритредеров, будто чартисты являются врагами машин, и проводилась мысль о том, что они выступают лишь против их «неправильного применения», которое вызывает скопление огромных богатств, с одной стороны, нищету, низкую заработную плату и вследствие этого дороговизну предметов питания — с другой. Если машины «использовать и применять так, чтобы отдать всю выгоду небольшому меньшинству и вызвать нищету, лишения и смерть трудящегося большинства, то такому применению машин не может быть оправдания». Между тем машины до сих пор применялись как раз таким способом. Отвергая практику использования машин капиталом, когда то, что само по себе является величайшим благодеянием, превращается «в величайшее бедствие и проклятие», автор отстаивал идею «правильного» применения машин, обеспечивающего рабочему «справедливую долю выгод». При этом в статье категорически отклонялись попытки представить преобразование существующего общественного строя невыполнимыми и нереальными и выдвигался тезис о том, что, коль скоро буржуазия не в состоянии изменить общественные порядки, эту задачу должны взять на себя сами труженики. «Не говорите нам, что все это должно остаться без изменений, — писала «Норзэрн стар» о «неправильном применении» машин. — Не говорите нам, что невозможно применять машины иным способом! Не говорите нам, что невозможно обеспечить рабочему справедливую долю благ, возникающих от каждого усовершенствования машины! Не говорите нам, что это не может быть сделано! Это не только может быть сделано, это должно быть сделано! И если те, кто стоит у власти, не могут

¹ «Northern Star», 1.I.1842.

² «Northern Star», 5.II.1842.

343 сделать это эффективно и безболезненно для всех, они должны уступить место тем, кто на это способен. Плоды труда должны распределяться лучше, справедливее; и если наши законодатели и правители не могут или не желают этого делать, они должны уйти.

Проблемы анализа экономической структуры английского общества, и прежде всего вопрос о коренных причинах, вызывающих бедствия рабочего класса, затрагивались и во многих других материалах, публиковавшихся на страницах «Норзэрн стар». По подсчетам автора статьи «Разрешение удивительной аномалии, состоящей в том, что может существовать и существует перепроизводство одежды и пищи, в то время как народ погибает от голода» ¹, производительные силы страны в период 1792—1842 гг. возросли более чем в 40 раз, однако это не привело к повышению жизненного уровня рабочих,— напротив, «нищета народа Великобритании возрастала в той же степени, что и средства производства богатства». Эта мысль весьма часто повторялась в политико-экономических рассуждениях теоретиков чартизма, она составляла своеобразный лейтмотив чартистской политической экономии, пытавшейся раскрыть сущность капиталистической эксплуатации.

В начале 40-х гг. большой популярностью в чартистских кругах пользовалась брошюра секретаря Исполкома Национальной чартистской ассоциации Джона Кемпбелла «Исследование хлебных и продовольственных законов от их появления и до настоящего времени» ². Значение «Исследования» выходило за рамки вопроса о хлебных законах — это был своего рода учебник чартистской политической экономии. Чартисты часто пользовались материалами Кемпбелла в теоретических дискуссиях с фритредерами. Его взгляды были проникнуты остро критическим отношением к системе капиталистического производства в целом. По мнению Кемпбелла, отмена хлебных законов приведет к росту производства; однако этот рост в условиях существующей общественной системы действует на рабочего губительным образом. «Каждое дополнительное усовершенствование вместо того, чтобы уменьшить затраты труда, фактически увеличивает их». Увеличивая затраты труда одного рабочего, оно «выбрасывает другого рабочего на улицу умирать голодной смертью». При этом введение машин в любой отрасли хозяйства немедленно отражается на положении рабочих в других отраслях. Иронизируя по поводу проектов реформ, предлагавшихся фритредерами, которые свободную торговлю считали всеисцеляющим средством, Кемпбелл писал: «Если в этом состоят благодеяния промышленности и торговли, то остается лишь пожелать, чтобы те, кому нужна свободная торговля, попробовали на одной из фабрик вкус фабричной системы».

¹ «Northern Star», 30.VII.1842.

² J. Campbell. An Examination of the Corn and Provision Laws from their First Enactment to the Present Period. Manchester, 184[1].

344 Автор брошюры показывал, что пролетариям достается все меньшая доля стоимости произведенного ими продукта. Он предвидел приближение времени, «когда в государстве будут две партии: угнетатель и угнетенный, ничего не производящий грабитель и ограбляемый производитель». Мысль о том, что рост производства в существующих условиях не приводит к росту благосостояния рабочего, а, напротив, вызывает его обнищание, что бедствия рабочего класса являются условием накопления богатства буржуазии и что капиталист прямо заинтересован в падении жизненного и нравственного уровня рабочего, вытекала из повседневного опыта пролетариата и имела весьма широкое распространение.

Чартисты не скрывали своих намерений преобразовать общественный строй в интересах рабочего класса: «Народная хартия — инструмент, с помощью которого мы собираемся преобразовать социальные институты»¹, — заявляли видные чартисты Джеймс Лич, Джордж Уайт и Джон Уест.

В статье «Угнетенные фабричные рабы и их защитники», помещенной в «Норзэрн стар», отмечалось, что фритредеры распространяют неправильное представление о чартистах, утверждая, будто они ничем, кроме Хартии, не интересуются. Это ложное утверждение: чартисты никогда не были безумцами, одержимыми одной идеей. Они поддерживают борьбу против капитала. Это самое важное для них дело. После победы Хартии парламент должен будет заняться вопросом о сокращении рабочего дня. Капиталисты заинтересованы в сохранении существующего общественного порядка. Они стремятся к тому, чтобы получить «полный продукт труда рабочего». Чартисты же борются против «системы производства с помощью неодушевленных машин», которые используются таким образом, что домашний очаг рабочего разрушается, его семья деморализуется и рабочему остается только физическое существование, но и это новая система «угрожает отобрать у рабочего».

Согласно взглядам чартистов, рабочие должны получить доступ к политической власти для того, чтобы изменить общественное устройство в собственных интересах. Хартия — лишь средство к достижению этой цели — «защиты прав труда». За победой Хартии чартистам виделись смутные очертания нового общественного строя: справедливая плата, применение машин, выгодное не только фабрикантам, но и рабочим, регулирование прибылей капиталистов, ликвидация крупного помещичьего землевладения и возвращение больших масс рабочих на землю, отмена всех «дурных законов» и введение новых, защищающих интересы рабочих.

Последовательное осуществление всех этих мер должно, по мнению чартистов, «освободить труд».

¹ G. White, J. West, J. Leach. Chartism and Charter Defended. By Kirkdale Chartist Prisoners. — «Chartist Tracts for the Times». [Leeds 1850], № 8, p. 8.

345 Автор статьи «Что мы будем делать с Хартией, когда получим ее?», опубликованной в чартистском ежемесячнике¹, заявлял: «Мы можем до бесконечности стремиться произвести революцию в обществе и все будет напрасно... Но возьмите в свои руки управление, и дело будет сделано сразу». В парламент изберут социалистов и чартистов. Из их числа будет образовано правительство. Оно использует безработных прежде всего для обработки пустошей. Система налогообложения будет коренным образом изменена — останутся лишь очень немногие налоги, десятина будет отменена, церковь отделена от государства, вместо постоянной армии будет учреждено народное ополчение, все синекуры (в том числе и монархия) будут ликвидированы. «Монополиям» будет положен конец. Правительство введет высокие налоги на собственность, чтобы помешать ее концентрации. Машины будут работать на пользу всех. Склады для обмена продуктов труда заменят существующие магазины. Исчезнет конкуренция, и на ее место придет соревнование. Не будет больше королей, аристократов, солдат, палачей: для них найдется «лучшее занятие». Возникнет новый строй — без «банкиров, аристократов, картежников, джентльменов-мошенников, разорившихся торговцев, рабочих, бродящих в поисках работы и умирающих в канавах или больнице от голодной горячки». Исчезнет нищенство, не будет эмиграции, и никто больше не спросит, подобно Коббету: «В Англии мы или в аду?»

В статье «Чартизм и социализм» неизвестный чартист призывал: «Пусть у нас будет правительство, состоящее из чартистов-социалистов. Чартизм — самый короткий путь к социализму: только грозный меч чартизма защитит ваш социальный рай». Автор статьи доказывал социалистам, что поддержать их может лишь основанное на принципах Хартии правительство².

Английское рабочее движение той эпохи, указывал В. И. Ленин, гениально предвосхитило многое из будущего марксизма³. К числу таких догадок чартистов можно отнести мысли о том, что бедствия рабочего класса — необходимое условие накопления буржуазией богатств, что пролетариату поэтому следует в борьбе за свое освобождение «полагаться только на самого себя», что выход из «унизительного и нечеловеческого состояния рабства» может быть достигнут лишь путем политической борьбы, что «право на политическую власть является для народа, — как формулировалась эта мысль в статье «Земля», — необходимым условием социальных преобразований»⁴. Такие выводы вытекали из общественно-политической практики пролетариата.

Однако чартисты не сумели научно объяснить существа капиталистической эксплуатации. Они считали единственным источником социальных несправедливостей монополию лендлордов и буржуазии

¹ «London Chartist Monthly Magazine», 1843, № 4, p. 108—114.

⁴ «London Chartist Monthly Magazine», 1843, № 2, p. 36.

346 на избирательное право. Это представление красной нитью проходит через всю систему взглядов чартистов. В общественном строе, который сложится, когда движение за Хартию одержит победу, находили место многие важнейшие категории буржуазного общества: частная собственность, наемный труд и капитал, купля и продажа рабочей силы. Так, в Национальной петиции 1842 г. выражалось намерение обеспечить «безопасность собственности и процветание торговли»¹. Аналогичная мысль содержалась в документе, принятом Конвентом после того, как парламент в 1842 г. отверг петицию. В обращении чартистской организации рабочих-механиков Манчестера к тред-юнионам Великобритании в числе других результатов завоевания Хартии указывались: «... Должное вознаграждение за труд, безопасность капитала, доверие и добрая воля в отношениях между хозяевами и рабочими, справедливость для всех и конец несправедливости»².

С падением классового законодательства, по мнению чартистов, заработная плата и прибыль станут «справедливыми», а машины будут применяться так, чтобы обеспечить рабочему «справедливую долю выгод». Коренные изменения в системе распределения должны были произойти без ликвидации частной собственности на средства производства — концепция, соответствовавшая утопическим взглядам чартистов на будущее общество, где вслед за классовым законодательством исчезнет также непримиримость интересов буржуазии и пролетариата и восторжествует «всеобщая справедливость». Энгельс писал в 1845 г., что рабочим еще много предстояло уяснить «из того, чего им можно будет добиться посредством Хартии и о чем они пока имеют еще очень смутное представление»³.

Чартисты вели борьбу за политическую власть, в которой видели средство коренных социальных преобразований. Однако они понимали политическую власть рабочего класса как «законодательство, справедливое для всех», или «демократию для всех». Социальные воззрения чартистов, полагавших, будто демократическая конституция снимет противоречия капиталистического строя, были утопическими. Специфически пролетарски-революционное содержание чартизма не умещалось в рамки традиционных категорий «естественного права», «божественных заповедей» и «конституционности». В еще меньшей степени оно умещалось в эти рамки на практике, в ходе классовой борьбы. Например, чартисты, признавая абстрактную возможность союза с буржуазией в борьбе за Хартию, всякий раз выступали против его конкретной формы, понимая что в тех условиях он может означать лишь подчинение пролетариата буржуазии, его политическую гибель. Так политическая практика в свою очередь показала, что основу чартистской идеологии составляла ее пролетарски-революционная сторона.

¹ «Times», 3.V.1842.

³ См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 2, стр. 459.

347 Идея борьбы за политическую власть рабочего класса, выдвинутая чартистами, была догадкой, а не вытекала из научной теории. Поэтому ее появление не означало конца буржуазно-демократических иллюзий. Оба взгляда на политическую цель движения (власть рабочих как орудие осуществления коренных социальных преобразований и идея «демократии для всех»), взаимоисключаемые с научной точки зрения, сосуществовали в идеологии чартистов. Следует все же иметь в виду, что господствующей тенденцией исторического процесса в то время было освобождение рабочего класса от буржуазного влияния, превращение его в класс «для себя»; пролетариат вел революционную классовую борьбу и в ходе этой борьбы освобождался от иллюзий.

Основное содержание чартистской идеологии составили выводы, извлеченные рабочим классом из собственного социально-политического опыта. И в политической и в социальной областях оно было заключено в оболочку буржуазно-демократических представлений. В этом состояло главное, наиболее общее и глубокое противоречие идеологии революционного чартизма в период его наивысшего подъема.

Речь, однако, идет о противоречии в системе взглядов массы рабочих, выступивших не вместе с буржуазией, не под ее руководством, а против буржуазии. Поэтому расплывчатое «право на политическую власть», «надклассовое государство» на деле означали борьбу за превращение пролетариата в господствующий класс, а неясное требование «справедливой общественной системы» — борьбу за принципиальные социальные преобразования. Выступая против «монополий», пролетариат неминуемо натолкнулся бы на капиталистическую основу способа производства — частную собственность. Объективное содержание задач, которые ставились чартистами перед будущим законодательством, имело вследствие этого пролетарски-революционный характер. Иными словами, чартисты, не владея научной теорией, являлись в гораздо большей степени борцами за коренные классовые интересы пролетариата, чем они сами себе это представляли.

Известный вигский историк и политик Т. Маколей в 1842 г. говорил в парламенте по поводу требования второй чартистской петиции: «Податели петиции и те, кто поддерживает их взгляды в палате общин, говорят о классовом законодательстве и в то же время выступают за то, чтобы дать одному классу абсолютную, исключительную власть. В результате одобрения петиции вся собственность в каждом городе, каждой деревне, в каждой части страны будет у ног рабочего класса»¹.

Введение всеобщего избирательного права привело бы к упрочению буржуазии демократии и капиталистических отношений собственности лишь в том случае, если бы не существовало чартизма как мощного революционного движения рабочего класса, завоевавшего и отстаивавшего свою самостоятельность, если бы борьба за Хартию не

¹ «Times», 4. V. 1842.

348 означала для рабочих выступления против буржуазного строя, в защиту собственных интересов. В эпоху революционного чартизма движение рабочего класса за избирательное право объективно было борьбой за политическое господство во имя социального преобразования общества в интересах пролетариата.

Ф. Энгельс рассматривал чартизм как ступень приближения к коммунистическим взглядам.

В Англии, по его мнению, высказанному в 1845 г., должно произойти в ближайшем будущем и уже частью начинается соединение социализма с чартизмом¹. В существовавший тогда, т. е. оуэнистской форме, социализм, считал Энгельс, никогда не сможет стать общим достоянием рабочего класса; для этого он должен на некоторое время вернуться «к чартистской точке зрения»², «спуститься со своих высот», оставаясь тем не менее социализмом. Далее эта мысль развивается: такой социализм формируется, в частности, у «многих чартистских вождей, являющихся почти сплошь социалистами». В 1892 г. Энгельс дает ключевое пояснение к этому тезису: «социалистами в общем смысле слова, разумеется, а не в узко оуэнистском смысле»³.

«Слияние социализма с чартизмом», с точки зрения Энгельса, выраженной в книге «Положение рабочего класса в Англии» (1845 г.), тождественно воспроизведению «французского коммунизма применительно к английским условиям»⁴. Поскольку Энгельс отмечал, что это слияние уже произошло, по крайней мере у вождей чартизма, являющихся социалистами в общем смысле слова, то, стало быть, этот социализм вождей чартизма и есть, по Энгельсу, воспроизведение французского коммунизма в английских условиях. При этом Энгельс, хорошо знакомый со взглядами чартистов, ясно видел, что даже такие левые чартисты, как Гарни, не были сторонниками общности имуществ. Тем не менее в последнем разделе книги, где Энгельс характеризует «перспективы Англии», он снова констатирует: «... да и теперь уже большинство вождей чартистского движения — коммунисты»⁵. Это высказывание не было только оговоркой или чрезмерно оптимистической констатацией. Оно лишь отражало правомерно расширительное толкование терминов «социализм» и «коммунизм». Рамки этих понятий здесь расширены ровно настолько, насколько нужно было, чтобы в них нашлось место идеологии революционного чартизма.

Характеризуя собрание в Лондоне 22 сентября 1845 г., на котором было основано общество «Братские демократы», Энгельс писал в статье «Празднество наций в Лондоне» (конец 1845 г.): «Не было принято никаких мер для привлечения определенного круга лиц; ничто не указывало, что на собрании речь пойдет о чем-нибудь другом, кроме как о демократии в понимании лондонских чартистов. Мы мо-

¹ См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 2, стр. 461.

⁵ Там же, стр. 517.

349 жем поэтому считать, что большинство собрания в общем правильно представляло массу лондонских пролетариев-чартистов. И вот это собрание приветствовало с единодушным энтузиазмом коммунистические принципы...»¹. В указанной статье Энгельс ставит рядом французский коммунизм и английский чартизм, видя в них результат развития современной демократии, вышедшей из французской революции, и противопоставляя их установкам немецких «истинных социалистов». Чартизм, не выступавший за общность имуществ, и рабочий коммунизм, в котором общность имуществ — одна из кардинальных идей, снова расцениваются как однопорядковые явления. Энгельс объяснил этот кажущийся парадокс следующим образом: «Демократия стала пролетарским принципом, принципом масс. Пусть массы не всегда ясно представляют себе это единственно правильное значение демократии, но для всех в понятии демократии заключено, хотя бы смутное, стремление к социальному равноправию. Подсчитывая боевые силы коммунизма, можно спокойно причислить к ним демократически настроенные массы»².

Здесь же Энгельс оттенил особое значение самой радикальной фракции чартизма — Демократической ассоциации Дж. Дж. Гарни. Передача государственной власти в руки пролетариата означала для этой фракции установление демократической республики на основе якобинской конституции 1793 г. Фракция Гарни отвергала всякое объединение с буржуазией и считала возможным обратить против угнетателя те средства насилия, которые он обращает против них. Демократическая ассоциация «сильно способствовала укреплению активности чартистского движения, развитию заложенных в нем коммунистических элементов»³.

В 1885 г. Энгельс, анализируя первый период самостоятельного немецкого рабочего движения (1836—1852 гг.), отмечал, что после создания материалистического взгляда на историю коммунизм у французов и немцев, чартизм у англичан уже не казались более какой-то случайностью, которой с таким же успехом могло и не быть. «Эти движения представлялись теперь движениями современного угнетенного класса, пролетариата, более или менее развитыми формами его исторически неизбежной борьбы против господствующего класса, буржуазии, формами классовой борьбы, отличающейся, однако, от всей предшествующей классовой борьбы тем, что современный угнетенный класс, пролетариат, не может добиться своего освобождения, не освободив в то же время все общество от разделения на классы и тем самым от классовой борьбы»⁴.

Рабочий коммунизм во Франции и Германии и система взглядов революционного чартизма в Англии сыграли значительную роль в

¹ К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 2, стр. 599.

⁴ К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 21, стр. 220—221.

350 борьбе рабочего класса за политическую самостоятельность. Более того, они являлись теоретическим выражением этой самостоятельности в той мере, в какой она вообще могла существовать в предмарксов период. Несмотря на все слабости, присущие этим взглядам, они могут быть охарактеризованы в целом, как весьма важный теоретический шаг, сделанный рабочим классом накануне возникновения марксизма, как шаг на «подступах» к нему. Хотя они представляли собой результат исторически обусловленного «тупикового» развития революционного фланга утопического социализма, их вклад в поступательное движение пролетариата к классовой самостоятельности был весьма существенным. Беспощадная критика капиталистического строя с позиций угнетенных классов вообще и наемных тружеников в особенности; страстная проповедь идей социального преобразования; отношение к буржуазии как к врагу рабочего класса и всех трудящихся; развитие революционных традиций 1793 г., сопряженное с горячим желанием применить их на пользу угнетенным и эксплуатируемым; поиски социальной силы, на которую могли бы опереться сторонники переустройства общества; стремление революционным путем ниспровергнуть существующий строй; исторический оптимизм и желание разбудить энергию масс — все это составляет несомненную историческую заслугу рабочего коммунизма и революционного чартизма. Как уже отмечалось, отдельные гениальные догадки рабочих коммунистов и чартистов, отдельные их «темы» зазвучали позднее в грандиозной симфонии научного социализма. В ней эти темы приобрели, однако, принципиально иное смысловое наполнение. Рабочий коммунизм и система взглядов революционного чартизма представляли собой передовые воззрения, выработанные складывавшимся рабочим классом и его идеологами в предмарксов период.

ПРУДОН: ЭВОЛЮЦИЯ К БУРЖУАЗНОМУ РЕФОРМИЗМУ

В стороне от этого направления сложилась, а затем эволюционировала к буржуазному реформизму еще одна система взглядов, претендовавшая первоначально на близость к рабочему коммунизму. Ее возникновение связано с именем Пьера-Жозефа Прудона (1809—1865), взгляды которого сыграли впоследствии важную роль в европейском рабочем движении.

Первый крупный труд Прудона «Что такое собственность?» (1840 г.) имел определенное прогрессивное значение, хотя и был полон противоречий. Главная заслуга молодого Прудона состояла в том, что в отличие от предшествующих школ политической экономии «он отнесся серьезно к человечной видимости экономических отношений и резко противопоставил ей их бесчеловечную действительность». Оставаясь на почве политической экономии, он стремился опровергнуть воззрения буржуазных экономистов, отстаивавших незыблемость принци-

351 па частной собственности и нападавших на отдельные злоупотребления ею. Прудон изобразил «в качестве фактора, фальсифицирующего экономические отношения, не тот или иной вид частной собственности... а частную собственность просто, в ее всеобщности»¹. Иначе говоря, «Что такое собственность?» была книгой, в которой институт частной собственности подвергся критике с позиций политической экономии, и в этом смысле — научной критике. С ее помощью автор пытался раскрыть характер экономических отношений, базирующихся на частной собственности.

Идеи, высказанные тогда Прудоном, связывали его в определенной мере с французскими социалистами и коммунистами. Маркс в 1844 г. сопоставлял взгляды молодого Прудона со взглядами Вейтлинга, чьи «гениальные сочинения», по марксовой оценке, «в теоретическом отношении часто идут даже дальше Прудона, как бы они ни уступали ему в способе изложения»². Энгельс несколько раньше назвал книгу Прудона «наиболее философским трудом из всего написанного коммунистами на французском языке»³.

В 1865 г. Маркс существенно развил и дополнил оценку книги Прудона «Что такое собственность?». Он воздал должное «уничтожающей критике» Прудона, его «проглядывающему тут и там глубокому и искреннему чувству возмущения мерзостью существующего», его «революционной убежденности»⁴. Наряду с этим Маркс показал, что в своей книге Прудон критиковал общество сквозь призму взглядов французского парцелльного крестьянина (Прудон выступал за сохранение мелкой собственности, «владения») и вместе с тем прилагал к этому обществу масштаб, заимствованный у социалистов. Далее, писал Маркс, Прудон в своей книге, трактующей по сути дела проблему современной буржуазной собственности, вместо критики реальных производственных отношений собственности сбился на критику общего юридического понятия «собственность».

Приведенные выше оценки книги Прудона основоположниками марксизма дополняют одна другую. В 1840 г. Прудон как бы сделал заявку на критику общественных отношений, основу которых образует частная собственность; при этом им было показано, что как юридическое понятие она вступает в противоречие с нормами права — естественными и реально существовавшими, а также с выводами политической экономии буржуазии. Отрицание частной собственности, трактуемой в качестве источника общественного зла, имело пропагандистски-революционное значение. На некоторое время оно поставило Прудона в один ряд с утопическими коммунистами, выводившими свое отрицание частной собственности из идеи равенства и естественного права. Утописты-коммунисты, не пытавшиеся преодолеть буржуазную

¹ К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 2, стр. 35—36.

⁴ См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 16, стр. 25.

352 политическую экономию, остались верны себе. Что касается Прудона, то, намереваясь создать «новую политическую экономию» и рассматривая при этом экономические категории в качестве вечных идей, он, провозгласивший в 1840 г. войну частной собственности вообще, в следующей своей большой работе («Философия нищеты, или система экономических противоречий», 1846 г.) нанес удар по своей собственной, туманной и идеалистической критике частной собственности.

Прудон пришел к выводу о возможности создания «справедливого общества» на базе частной собственности, очищенной от злоупотреблений. Иными словами, отрицание «частной собственности вообще» путем юридической критики и попыток вывести из системы Рикардо экономическое обоснование идеи равенства, будучи приложенным к капиталистическому способу производства, превратилось у Прудона в признание частной собственности вечной категорией. Неумение увидеть в экономических категориях теоретическое выражение реальных производственных отношений, соответствующих определенным ступеням развития материального производства, привело Прудона к «симбиозу» социализма и буржуазной политэкономии, превратив его в буржуазного социалиста. Он не только не сумел преодолеть утопизм тех воззрений, которые поначалу в определенной степени сближали его с рабочими коммунистами, но стал буржуазным утопистом. Не отказавшись от идеи преобразования общества, он, однако, оставил свою революционность прошлому и превратился в реформиста. Его буржуазный социал-реформизм нашел практическое выражение в проповеди организации обмена между мелкими производителями — панацеи, призванной заменить собою политическую и экономическую борьбу рабочего класса. Прудон никогда не выступал за принцип общности. Даже в своей первой крупной работе он выдвигал задачу создать «синтез общности и собственности».

В 1846 г. К. Маркс счел возможным обратиться к Прудону с предложением принять участие в работе Брюссельского коммунистического корреспондентского комитета. Прудон ответил письмом, в котором ясно выразил свое негативное отношение к революционному пути преобразования общества. Он, Прудон, долгое время считал, что преобразование (реформу) нельзя осуществить без «удара, который раньше называли революцией и который попросту является потрясением». Однако теперь он отошел от этой точки зрения. «Я думаю, что для успеха мы не нуждаемся в этом и что мы поэтому не должны представлять революционное действие как средство социальной реформы, ибо это мнимое средство является попросту призывом к силе, к произволу, короче, к противоречию. Я ставлю проблему таким образом: с помощью одной экономической комбинации возвратить обществу богатства, которые оно потеряло в результате другой экономической комбинации»¹.

¹ P.-J. Proudhon. Ausgewählte Texte. Herausgegeben und eingeleitet von Ramm. Stuttgart, 1963, S. XXIV.

353 Таким образом система взглядов Прудона превращается в реакционно-утопическое и объективно антикоммунистическое течение, а сам Прудон, отрекшись от неясных «революционных заблуждений», переходит на антиреволюционные позиции.

В том же 1846 г. Энгельс подробно сообщил Марксу о реформистской затее Прудона с организацией новой системы обмена между мелкими производителями. Вначале Энгельс полагал, что речь идет об организации базаров оуэновского типа для непосредственного обмена продуктов труда, но затем выяснилось, что Прудон имел в виду «акционерное общество с сохранением индивидуального владения и все, что с этим связано»; в результате этой затеи «капиталы, находящиеся в руках буржуа, потеряют свою власть над трудом и не смогут приносить прибыль».

Когда в конце 1846 г. Маркс прочитал только что вышедшую новую книгу Прудона «Философия нищеты», ее автор уже не находился на перепутье. Марксу стало ясно, что перед ним оформившаяся мелкобуржуазная система взглядов, предполагавшая сохранение основанного на частной собственности буржуазного общества — без его противоречий, без неэквивалентного обмена и процента, без конкуренции, без ростовщического кредита, безработицы — иными словами, сохранение капитализма без его «дурных сторон». Эта мелкобуржуазная система взглядов прямо противопоставляла себя коммунизму и предлагалась рабочим в качестве его альтернативы.

Маркс в письме к Анненкову подверг глубокой критике взгляды автора «Философии нищеты», убедительно показав, как исторический идеализм Прудона приводит его к реакционным выводам в области социально-политической: «Г-н Прудон — с головы до ног философ, экономист мелкой буржуазии»¹. В книге «Нищета философии. Ответ на «Философию нищеты» г-на Прудона» (1847 г.) Маркс со всей полнотой раскрывает теоретическую несостоятельность отправных идей Прудона, уже сложившихся к этому времени. Он определил классовую суть его воззрений формулой: «кодекс мелкобуржуазного социализма».

* * *

Практическая и теоретическая борьба пролетариата в предмарксов период может быть охарактеризована как движение рабочего класса по пути к политической самостоятельности. Эта деятельность пролетариата и его идеологов составила один из наиболее важных объектов научного исследования Маркса и Энгельса, закладывавших в последние годы рассматриваемого периода основы материалистического понимания истории.

Маркс и Энгельс не отделяли рабочий коммунизм от «действительного движения» пролетариев. В их глазах первый был теоретическим продуктом второго, и они считали, что пролетарская критика

¹ К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 27, стр. 411.

354 существующих порядков и практика пролетарской борьбы находятся в соответствии друг с другом. К этим выводам они пришли еще в 1843—1844 гг. в результате конкретного ознакомления с рабочим движением и пролетарски-социалистической литературой. Чартизм они считали не чем иным, «как политическим выражением общественного мнения рабочих». Оценивая английское и французское рабочее движение, они констатировали: «Этой коммунистической критике с самого же начала соответствовало на практике движение широкой массы, в ущерб которой происходило до сих пор историческое развитие»¹.

Рабочий коммунизм и чартизм, выраставшие из «действительного движения» пролетариата, были его высшим теоретическим достижением в домарксов период. Однако, когда появились сравнительно развитые формы борьбы рабочего класса (практической и теоретической), в полной мере обнаружились не только ее возможности, но и характерные для того времени слабости. Сказывалось отсутствие научной теории, которая дала бы рабочим понимание закономерностей развития буржуазного общества, а также их роли в этом развитии. Отсутствие такой теории создавало на известное время тупиковую ситуацию, из которой даже передовые пролетарии оказывались не в состоянии вырваться своими силами; их сознание продолжало вращаться в кругу идей равенства и утопического социализма. С другой стороны, достигнутый к 40-м годам XIX в. уровень формирования и классовой борьбы пролетариата составил одно из важнейших условий появления научного социализма. Пролетарски-революционное движение 30-х — первой половины 40-х годов и попытки его теоретического самовыражения во многих отношениях явились подготовкой к марксизму, «предпоследним словом» к нему.

¹ К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 2, стр. 92.

355

Часть II. СОЗДАНИЕ НАУЧНОГО СОЦИАЛИЗМА И РАБОЧЕЕ ДВИЖЕНИЕ​

356

Глава шестая. ВОЗНИКНОВЕНИЕ МАРКСИЗМА. ЗАРОЖДЕНИЕ РЕВОЛЮЦИОННОЙ ПАРТИИ ПРОЛЕТАРИАТА​

ВЕЛИЧАЙШИЙ РЕВОЛЮЦИОННЫЙ ПЕРЕВОРОТ В НАУКЕ​

Историческое развитие обусловило возможность и необходимость возникновения подлинно научного мировоззрения — марксизма, ставшего теоретическим оружием в борьбе рабочего класса за свое освобождение, за коммунистическое преобразование всего общества. Рассматривая условия возникновения марксизма, можно различить объективные исторические предпосылки двоякого рода: материальные предпосылки и теоретические источники¹. Кроме того, имели значение и определенные субъективные предпосылки: личные качества творцов нового мировоззрения — Маркса и Энгельса, специфическое развитие их взглядов².

Как указывал В. И. Ленин, марксизм возник отнюдь не «в стороне от столбовой дороги развития мировой цивилизации». Наоборот, он выступил прямым продолжением главных линий развития философии, политической экономий, социалистических и коммунистических идей³. Основными теоретическими источниками марксизма явились высшие достижения философской, экономической, социалистической и коммунистической мысли второй половины XVIII в. и первой половины XIX в. Кроме того, при разработке марксистской философии — диалектического и исторического материализма — были обобщены важнейшие достижения естествознания и исторической науки XIX в.⁴

¹ Об исторических предпосылках и теоретических источниках марксизма см. Введение Ф. Энгельса к «Анти-Дюрингу» (К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 20, стр. 16—27) и работу В. И. Ленина «Три источника и три составные части марксизма» (В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 23, стр. 40—48).

⁴ В «Анти-Дюринге» Энгельс ясно указывает на двоякую обусловленность научного социализма: с одной стороны, он является порождением классовой борьбы между пролетариатом и буржуазией, отражением материальных условий существования современного буржуазного общества, с другой — «как всякая новая теория, социализм должен был исходить прежде всего из накопленного до него идейного материала...» (К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 20, стр. 16).

357 Будучи вершиной развития передовой научной мысли, марксизм возник на стыке ряда наук и идейных течений — философии, истории, политической экономии, социалистических и коммунистических учений, естествознания. В новом мировоззрении основоположники научного коммунизма синтезировали высшие достижения классической немецкой философии от Канта до Гегеля (диалектический метод) и Фейербаха (материалистическое решение основного вопроса философии), классической английской политической экономии (трудовая теория стоимости Смита и Рикардо), великих утопистов — Сен-Симона, Фурье, Оуэна и других французских, английских и немецких социалистов и коммунистов (идея уничтожения частной собственности), а также французских историков периода Реставрации (теория классовой борьбы Гизо, Тьерри, Минье и Тьера), Моргана (исследование первобытного общества), естествознания XIX в. (три главных открытия, выявивших диалектику природы: клеточная теория Шлейдена и Шванна, закон сохранения и превращения энергии, открытый и разработанный Майером, Джоулем, Кольдингом, Гровом и Гельмгольцем, и эволюционная теория Дарвина). Бо́льшая часть всех этих достижений была освоена уже в период формирования марксизма, другие же — главным образом естественнонаучные — использованы в ходе развития марксизма.

Результатом синтеза, творческой переработки этих важнейших достижений человеческой мысли под углом зрения объективных потребностей классовой борьбы пролетариата и всего дальнейшего развития человеческого общества явился ряд выдающихся открытий Маркса и Энгельса, приведших к созданию марксизма как принципиально нового целостного мировоззрения. Соответственно трем основным теоретическим источникам марксизм возник как единство трех составных частей — философии, политической экономии и теории научного коммунизма. Но это не механическая сумма трех наук — следствие энциклопедически разносторонней деятельности их творцов, а органический синтез трех сторон единого учения, каждая из которых внутренне связана со всем целым.

Синтетический характер марксизма был обусловлен, в частности, специфическим соотношением между его теоретическими источниками и составными частями. Каждой составной части соответствует определенный теоретический источник, который является для нее главным. Однако это не исчерпывает всей сложности взаимоотношений. В действительности каждый теоретический источник марксизма в большей или меньшей степени влиял на формирование каждой из его составных частей.

К теоретическим источникам научного коммунизма как составной части марксизма относятся не только социалистические и коммунистические идеи предшественников Маркса и Энгельса, но и философские, исторические, экономические источники марксизма. Без сознательной, т. е. теоретически осознанной, диалектики, этого глав-

358 ного достижения классической немецкой философии, невозможно было не только создание диалектического материализма, но и создание теории научного коммунизма. Действительно, для того, чтобы превратить коммунизм из утопии в науку, необходимо было познание законов развития человеческого общества — познание, которое было дано материалистическим пониманием истории. Известно, что предмет исследования определяет метод исследования. Чем сложнее объект познания, тем совершеннее должен быть метод познания. Человеческое общество и его история — один из сложнейших объектов познания. Поэтому лишь применение диалектического метода могло дать здесь плодотворные результаты. Энгельс отмечал, что «научный социализм... мог возникнуть только у нации, классическая философия которой сохранила живую традицию сознательной диалектики, т. е. в Германии. Материалистическое понимание истории и его специальное применение к современной классовой борьбе между пролетариатом и буржуазией стало возможно только при помощи диалектики». «...Мы, немецкие социалисты, — говорил он, — гордимся тем, что ведем свое происхождение не только от Сен-Симона, Фурье и Оуэна, но также и от Канта, Фихте и Гегеля»¹.

Объективные предпосылки — материальные и теоретические — могли привести к возникновению нового мировоззрения только в результате теоретической деятельности определенных людей — людей, обладавших определенными интеллектуальными и гражданскими качествами. Такими людьми явились основоположники научного коммунизма — Карл Маркс и Фридрих Энгельс. Как неоднократно подчеркивал Энгельс, решающую роль в создании нового мировоззрения сыграл Маркс. Поэтому, говорил Энгельс, наша теория «по праву носит его имя»².

Маркса как мыслителя отличала прежде всего необыкновенная природная одаренность, проявившаяся в его энциклопедически разносторонней теоретической деятельности. Однако гений — это не только дар природы, но и труд человека. Его природная одаренность была помножена на колоссальную работоспособность, что нашло свое внешнее выражение в огромном литературном наследии. Вместе с тем поразительная разносторонность Маркса органически дополнялась единством цели, которой в конечном счете была полностью подчинена вся его теоретическая и практическая деятельность. Этой великой целью было освобождение рабочего класса. Как ученого Маркса отличала исключительная научная добросовестность и вместе с тем безграничная смелость, бескомпромиссность, революционность. Все это и позволило ему, опираясь на высшие достижения предшествующего развития человеческой мысли, совершить величайший революционный переворот в науке.

¹ К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 19, стр. 322—323.

² См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 21, стр. 301.

359 Аналогичные качества отличали и Энгельса, с которым Маркса связывали поистине легендарная дружба и почти сорокалетнее сотрудничество. Такие личная дружба и сотрудничество в теоретической деятельности и практической борьбе базировались как на единстве взглядов, так и на том, что оба они во многом дополняли друг друга. В области теории это привело к своеобразному разделению труда между ними. Поэтому, подчеркивал В. И. Ленин, «нельзя понять марксизм и нельзя цельно изложить его, не считаясь со всеми сочинениями Энгельса»¹.

Как реализовывались предпосылки возникновения марксизма, как в ходе теоретической деятельности Маркса и Энгельса была решена объективная, выдвинутая историческим развитием задача выработки научно-революционного мировоззрения борющегося рабочего класса — можно установить, лишь проследив сам процесс становления марксизма вообще и его теории научного коммунизма в особенности.

СТАНОВЛЕНИЕ ТЕОРИИ НАУЧНОГО КОММУНИЗМА​

Становление теории научного коммунизма происходило на основе формирования материалистического понимания истории². Оба процесса развивались в органическом единстве, взаимно обусловливая друг друга. Материалистическое понимание истории складывалось как непосредственная философская основа теории научного коммунизма. Именно диалектико-материалистическое понимание истории отличало в теоретическом плане научный коммунизм от всех видов донаучных, утопических социалистических и коммунистических учений.

Процесс становления нового мировоззрения начался осенью 1842 г. К этому времени Маркс и Энгельс, взгляды которых развивались сходными, но несколько различными путями, уже были последовательными диалектиками и революционными демократами и активно участвовали в интеллектуальной и политической жизни Германии.

Осенью 1842 г. под влиянием впечатлений от положения трудящихся масс Германии и в результате ознакомления с той социалистической и коммунистической литературой, которая получала в это время распространение в Германии, Энгельс совершает переход к коммунизму. Это был коммунизм донаучный, в целом еще утопический, однако революционный. Внимание Энгельса к материальным интересам и классовой борьбе пролетариата предопределяло тенденцию развития его коммунистических воззрений в направлении

¹ В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 26, стр. 93.

² Подробнее о периоде формирования марксизма см. Т. И. Ойзерман. Формирование философии марксизма. М., 1974; Н. И. Лапин. Молодой Маркс. М., 1968; «Маркс — историк». М., 1968; «Энгельс — теоретик». М., 1970.

360 подлинно научной теории. В конце ноября Энгельс уезжает в Англию, где изучение классически развитого буржуазного общества, положения рабочего класса, чартистского движения, социалистической и коммунистической литературы приводит его год спустя к исходным позициям научного коммунизма.

Осенью 1842 г. начался и переход Маркса к коммунизму, причем с самого начала — к потенциально научному. 15 октября он становится редактором «Райнише цайтунг» и в тот же день пишет статью под знаменательным названием «Коммунизм и аугсбургская «Allgemeine Zeitung»», а через несколько дней статью «Дебаты по поводу закона о краже леса», которые свидетельствуют о начале его перехода к материализму и коммунизму¹. С двух различных сторон Маркс подходит к проблеме частной собственности. С одной стороны, ему как редактору большой ежедневной газеты пришлось столкнуться с материальными жизненными отношениями, с положением трудящихся масс, с ролью частной собственности в жизни общества, и это породило у него сомнения в правильности гегелевской идеалистической социологической концепции. С другой стороны, он вынужден был определить свое отношение к идеям коммунистов, выступавших с требованием уничтожения частной собственности. Так в центр его внимания становится проблема частной собственности.

После закрытия «Райнише цайтунг» Маркс, по его словам, удалился с общественной арены в учебную комнату, чтобы разрешить обуревавшие его сомнения — сомнения в правильности гегелевской философии. Весной и летом 1843 г. в Кройцнахе он подвергает критическому анализу гегелевскую философию права — квинтэссенцию гегелевской социологической концепции. В разгар этой работы он обращается к исследованию истории. В центре его внимания — проблема соотношений общества и государства, частной собственности и государства и права. В противоположность Гегелю он приходит к выводу, что не государство определяет гражданское общество, а наоборот, гражданское общество (совокупность материальных, экономических отношений) определяет государство, т. е. экономический базис определяет политическую надстройку. Это положение явилось первым отправным положением будущего материалистического понимания истории. Так Маркс приходит к выводу об определяющей роли экономических отношений в обществе, об определяющей роли частной собственности в существующем, буржуазном обществе. Отсюда следовало, что коренное преобразование этого общества требует уничтожения частной собственности, т. е. осуществления основного требования коммунистов.

В сентябре 1843 г. молодой Карл Маркс по существу выступает уже как коммунист. В программном письме к А. Руге он формулирует некоторые исходные принципы нового коммунистического мировоззрения. «Преимущество нового направления, — пишет он, —

¹ См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 1, стр. 114 и сл.

361 как раз в том и заключается, что мы не стремимся догматически предвосхитить будущее, а желаем только посредством критики старого мира найти новый мир». И он призывает к «беспощадной критике всего существующего» — к критике, которая «не страшится собственных выводов и не отступает перед столкновением с властями предержащими»¹.

Осенью 1843 г. Маркс переезжает в Париж. Здесь он непосредственно знакомится с рабочим движением (вступает в контакт с рабочими организациями, с их руководителями, посещает рабочие собрания), приступает к систематическому изучению социалистической и коммунистической литературы, занятиям политической экономией, к исследованиям экономической основы общества.

С открыто коммунистических позиций Маркс и Энгельс впервые выступают в «Дойч-францёзише ярбюхер» («Немецко-французский ежегодник»), вышедшем в свет в Париже в феврале 1844 г. Здесь были опубликованы две статьи Маркса и две статьи Энгельса, а также три письма Маркса к Руге.

В гениальных, по позднейшей характеристике Маркса, «Набросках к критике политической экономии» Энгельс, исходя из последовательно диалектической и коммунистической точки зрения, показал, что частная собственность — явление не вечное, а историческое, и что она может и должна быть уничтожена. Он доказал, что частная собственность образует основу всех противоречий буржуазного общества и что развитие этих противоречий неизбежно ведет к революции. По оценке Маркса, в «Набросках» Энгельса «были уже сформулированы некоторые общие принципы научного социализма»².

Своего рода политическим манифестом молодого Маркса стала его блестящая статья «К критике гегелевской философии права. Введение». Именно в этой статье, опубликованной в «Дойч-францёзише ярбюхер», Маркс, опираясь на результаты своей критики гегелевской философии права, впервые приходит к выводу о всемирно-исторической роли пролетариата. Этому выводу предшествовало выяснение действительного соотношения между гражданским обществом и государством. Найдя основу существования и развития общества в сфере материальных жизненных отношений, Маркс обнаружил и ту реальную силу, которая осуществит его преобразование. Именно в сфере «гражданского общества» Маркс выявил тогда тот класс — пролетариат, который в силу объективных причин может и должен будет, сбрасывая с себя цепи эксплуатации, избавить все общество от угнетателей и угнетенных. К этому выводу он пришел путем анализа существующих общественных отношений, классовой структуры, положения, роли и особенностей различных классов, а также в результате обобщения опыта истории, в особен-

¹ К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 1, стр. 379.

² К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 19, стр. 241.

362 ности классовой борьбы эпохи Французской буржуазной революции конца XVIII в. В частности, анализируя этот опыт, Маркс установил определенное совпадение интересов революционного класса и объективных тенденций общественного развития, в результате чего в эпоху революции класс, совершающий ее, выступает как представитель всего остального общества.

В первоначальном виде идея всемирно-исторической роли пролетариата была еще абстрактной. Существенную роль в ее обосновании играли общие соображения относительно классовой поляризации общества. Революционность пролетариата связывалась с его социальным положением как наиболее обездоленного и угнетенного класса ¹. Но даже в первоначальном виде выдвижение идеи всемирно-исторической роли пролетариата явилось великим теоретическим открытием, началом выявления одной из решающих материальных предпосылок грядущей революции.

В статье «К критике гегелевской философии права. Введение» Маркс провозгласил и необходимость союза революционного класса и революционной теории: «Оружие критики не может, конечно, заменить критики оружием, материальная сила должна быть опрокинута материальной же силой; но и теория становится материальной силой, как только она овладевает массами... Подобно тому как философия находит в пролетариате свое материальное оружие, так и пролетариат находит в философии свое духовное оружие» ².

Если в статьях Маркса в «Райнише цайтунг» наметился его переход от идеализма к материализму и от революционного демократизма к коммунизму, то в «Дойч-францёзише ярбюхер» этот переход совершается окончательно ³.

К аналогичному результату пришел в это время и Энгельс. Особый интерес представляют три его статьи под общим названием «Положение Англии», написанные в январе — марте 1844 г. на основе глубокого изучения рабочего и социалистического движения этой страны. Обобщая свои наблюдения, Энгельс нащупывает связь между экономикой, классовой структурой общества и политикой, приближается к идее диктатуры пролетариата и, осмысляя историческое значение промышленной революции в Англии, приходит к выводу, который станет одной из центральных идей его книги «Положение рабочего класса в Англии»: «Это революционизирование английской промышленности — основа всех современных английских отношений, движущая сила всего социального развития...»

¹ К аналогичной аргументации прибегал в это время и Энгельс, исходивший из наблюдений над положением различных классов английского общества: «... чем ниже стоит класс в обществе ... тем он прогрессивнее, тем большую будущность он имеет ... такое положение характерно для всякой революционной эпохи» (К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 1, стр. 513).

³ См. В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 26, стр. 82.

363 Важнейшим результатом восемнадцатого века для Англии было образование пролетариата вследствие промышленной революции¹.

Весной и летом 1844 г. после прекращения издания «Дойч-францёзише ярбюхер» Маркс предпринял первую серьезную попытку обобщить свои экономические исследования и вместе с тем последовательно научно обосновать те коммунистические идеи, с которыми он, как и Энгельс, выступил на страницах ежегодника. С этой целью в апреле — августе он создает одно из самых глубоких своих произведений — «Экономическо-философские рукописи».

Центральной в этой работе Маркса является по сути дела все та же фундаментальная проблема частной собственности, ее преодоления. Опираясь на свои прежние исследования и на достижения Энгельса в «Набросках», Маркс делает здесь существенный шаг вперед в познании законов функционирования и развития человеческого общества.

Как и Энгельс в «Набросках», Маркс, опираясь на понимание исторического, следовательно преходящего, характера частной собственности, подвергает критике антиисторизм буржуазной политической экономии². Буржуазные экономисты, говорят он, исходят из факта существования частной собственности, считают его естественным и вечным. Объяснения этого факта они не дают, принятие его за нечто неизбежно данное является молчаливой предпосылкой всех их теоретических построений. Маркс ставит своей целью вскрыть причины, порождающие частную собственность, выяснить условия ее существования, а значит, и условия ее уничтожения. Решая эту задачу, он приходит и к более глубокому пониманию законов функционирования и развития человеческого общества, и к более глубокому обоснованию необходимости уничтожения частной собственности, к новому обоснованию коммунистического мировоззрения.

За частной собственностью Маркс обнаруживает более глубокую основу существования классового, буржуазного общества — специфическую особенность труда, его отчуждение, которое находит свое выражение в том, что продукт труда, становясь чужой собственностью, противостоит человеку и господствует над ним, что сама трудовая деятельность, совершаемая по внешнему принуждению, становится чуждой самому человеку, что, как следствие экономического отчуждения, развиваются все другие формы отчуждения — отчуждение человека от человека, отчуждение общественных сил человека, отчуждение государства от общества, религиозное.

¹ К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 1, стр. 615, 617.

² В отличие от утопистов, будучи диалектиком и материалистом, Маркс понимает и историческую необходимость частной собственности: «Человеческая жизнь нуждалась для своего осуществления в частной собственности. . . теперь она нуждается в упразднении частной собственности» (К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 42, стр. 144).

364 ное отчуждение и т. д. В «Экономическо-философских рукописях» Маркс приходит к выводу об определяющей роли производства в жизни общества: «Религия, семья, государство, право, мораль, наука, искусство и т. д. суть лишь особые виды производства и подчиняются его всеобщему закону»¹. Так с разных сторон он приближается к ключевому открытию в области материалистического понимания истории — к выяснению соотношения производительных сил и производственных отношений, к открытию диалектики их взаимодействия и развития.

Опираясь на эти результаты, Маркс развивает целый комплекс важнейших коммунистических идей. Здесь он впервые начинает конкретно исследовать отношение между трудом и капиталом, между рабочим и капиталистом. Маркс доказывает, что эмансипация общества от частной собственности выливается в политическую форму эмансипации рабочих, ибо их эмансипация заключает в себе общечеловеческую эмансипацию, и это потому, говорит он, что «кабала человечества в целом заключается в отношении рабочего к производству и все кабальные отношения суть лишь видоизменения и следствия этого отношения»².

Процесс неизбежно предстоящего революционного преобразования общества, основанного на частной собственности, Маркс рассматривает как продолжительный и сложный процесс упразднения всех видов отчуждения, как становление такого общества, в котором будет осуществлено всестороннее свободное развитие человека, как царство действительного гуманизма. Маркс предвидит различные стадии предстоящего преобразования общества (впервые здесь даже намечается в зародыше различение двух фаз развития будущего, коммунистического общества)³, предвидит и трудности этого процесса. «Для уничтожения идеи частной собственности, — подчеркивает он, — вполне достаточно идеи коммунизма. Для уничтожения же частной собственности в реальной действительности требуется действительное коммунистическое действие. История принесет с собой

¹ К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 42, стр. 117.

³ См. «Марксистско-ленинское учение о социализме и современность». М., 1975, гл. 1.

365 это коммунистическое действие, и то движение, которое мы в мыслях уже познали как само себя снимающее, будет проделывать в действительности весьма трудный и длительный процесс»¹.

К «Экономическо-философским рукописям» восходят традиции решительного размежевания марксизма с грубым, уравнительным, «казарменным» коммунизмом. Маркс с самого начала рассматривал его не только как тактику, но как мировоззрение, в основе которого лежит представление о некоем «минимуме», «определенной ограниченной мере», жестких пределах развития как человеческого общества, так и индивида. Отсюда — предельное снижение критериев социального прогресса, замена их объективного содержания субъективным, произвольным. «Для такого рода коммунизма, — отмечает Маркс, — общность есть лишь общность труда и равенство заработной платы, выплачиваемой общинным капиталом...»

Объективные истоки примитивного коммунизма, по мысли Маркса, это прежде всего крайне низкая степень развития общественных отношений, когда отрицание собственности свидетельствует не о возвышении над ее уровнем, а, скорее, о необходимости «дорасти до нее». «Этот коммунизм, отрицающий повсюду личность человека, есть лишь последовательное выражение частной собственности, являющейся этим отрицанием... Всякая частная собственность как таковая ощущает — по крайней мере по отношению к более богатой частной собственности — зависть и жажду нивелирования... Грубый коммунизм есть лишь завершение этой зависти и... нивелирования...». И далее: «Таким образом... грубый коммунизм... есть только форма проявления гнусности частной собственности, желающей утвердить себя в качестве положительной общности»².

Отсюда характерная для грубого коммунизма устремленность не в будущее, а в прошлое, идеализация исторически преодоленных форм человеческого общежития.

В разгар работы Маркса над «Экономическо-философскими рукописями» в Германии произошло восстание силезских ткачей. Маркс выступил в защиту восставших. В специальной статье, давая оценку этому историческому событию, он высказал ряд глубоких идей относительно рабочего движения, его всемирно-исторического значения, указал на необходимость изучать опыт данного рабочего восстания и со всей определенностью подчеркнул, что «социализм не может быть осуществлен без революции»³.

В конце августа — начале сентября 1844 г. в Париже состоялась историческая встреча Маркса и Энгельса, положившая начало их дружбе и сотрудничеству. С этого времени, когда выяснилось полное единство их взглядов, теоретическая деятельность основоположников научного коммунизма сливается в единое, неразрывное целое.

¹ К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 42, стр. 136.

³ К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 1, стр. 448.

366 Первым плодом их сотрудничества явилась книга «Святое семейство» (сентябрь — ноябрь 1844 г.), написанная, правда, в основной части Марксом; она была издана в 1845 г. Развивая в этой книге целый ряд важнейших идей научного коммунизма, Маркс во многих случаях прямо использует содержание своих неопубликованных «Экономическо-философских рукописей».

В «Святом семействе» нашла дальнейшую глубокую разработку идея всемирно-исторической роли пролетариата. В ходе объективного исторического развития, указывается в книге, возникает и все более усиливается противоположность между пролетариатом и частной собственностью. Неизбежно наступает момент, когда «пролетариат приводит в исполнение приговор, который частная собственность, порождая пролетариат, выносит себе самой». С победой пролетариата исчезают обе стороны противоположности: уничтожая частную собственность, сам пролетариат коренным образом изменяется, перестает быть пролетариатом¹. В книге формулируется одно из основных положений научного коммунизма: «Пролетариат может и должен сам себя освободить». Освобождая себя, он освобождает и все общество. Он не может освободить себя, не освобождая всего общества. Здесь же излагается еще одно чрезвычайно важное положение, в котором проводится различие между бытием пролетариата и осознанием им своего бытия, между уровнем его развития и объективным историческим предназначением, всемирно-исторической миссией: «Дело не в том, в чем в данный момент видит свою цель тот или иной пролетарий или даже весь пролетариат. Дело в том, что̀ такое пролетариат на самом деле и что̀ он, сообразно этому своему бытию, исторически вынужден будет делать»². В этих положениях, как считал Ленин, содержится «почти уже сложившийся взгляд Маркса на революционную роль пролетариата», а «главное в учении Маркса, это — выяснение всемирно-исторической роли пролетариата как созидателя социалистического общества»³.

Этот комплекс идей органически дополнялся формулировкой одной из самых важных закономерностей революционного процесса: «Вместе с основательностью исторического действия будет, следовательно, расти и объем массы, делом которой оно является»⁴. Это значит, чем глубже революционные преобразования, тем шире те массы, которые их осуществляют. Это значит, что пролетарская революция, наиболее радикальная революция во всей истории человеческого общества, явится не только делом самого пролетариата, но будет осуществлена самыми широкими массами. Это значит, что по-

¹ Так начинает оформляться марксистская идея о революции как двуедином процессе — изменении общественных отношений и изменении самих людей.

⁴ К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 2, стр. 90.

367 мере углубления коммунистического преобразования общества будет расти объем массы, совершающей беспрецедентное переустройство всего человеческого общества.

В «Святом семействе» Маркс показывает, что материализм выступает в качестве философской основы коммунизма. В своем следующем совместном труде — «Немецкой идеологии» — Маркс и Энгельс всесторонне разрабатывают диалектико-материалистическое понимание истории как непосредственную философскую основу теории научного коммунизма.

В то время как Маркс в Париже работал над завершением «Святого семейства», Энгельс, вернувшись на родину, в Германию, приступил к обобщению своих наблюдений и результатов изучения социальных отношений Англии, к работе над одним из своих главных произведений — «Положение рабочего класса в Англии» (сентябрь 1844 — март 1845 г.).

Во Введении Энгельс со всей определенностью формулирует вывод относительно исторического значения промышленной революции, к которому он пришел еще в феврале 1844 г.¹ Выясняя соотношение между нею и революцией в гражданском обществе, он подходит к открытию диалектики производительных сил и производственных отношений.

Раскрывая органическую связь между развитием крупной промышленности и современного промышленного пролетариата, между рабочим движением и социалистическими и коммунистическими идеями, Энгельс убедительно показал, что центрами рабочего движения закономерно являются большие города и что именно порожденный крупной промышленностью пролетариат образует ядро, ведущую силу всего рабочего класса. Он доказал, что во главе исторического движения — сперва только по праву, а затем и на деле — становится рабочий класс, что пролетарская, коммунистическая революция необходима и неизбежна.

Особенно важна глава «Рабочее движение», в которой Энгельс, рассматривая основные фазы развития классовой борьбы пролетариата, характеризует стачки как необходимую школу борьбы и обосновывает важнейшее положение о необходимости соединения социализма с рабочим движением.

Книга Энгельса явилась выдающимся вкладом в разработку теории рабочего движения. Известна та высокая оценка «Положения рабочего класса в Англии», которую в год смерти автора книги дал тогда еще молодой марксист В. И. Ленин: «И до Энгельса очень многие изображали страдания пролетариата и указывали на необходимость помочь ему. Энгельс первый сказал, что пролетариат не только страдающий класс; что именно то позорное экономическое положение, в котором находится пролетариат, неудержимо толкает его вперед и заставляет бороться за свое конечное освобождение.

¹ См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 2, стр. 243, 256.

368 А борющийся пролетариат сам поможет себе. Политическое движение рабочего класса неизбежно приведет рабочих к сознанию того, что у них нет выхода вне социализма. С другой стороны, социализм будет только тогда силой, когда он станет целью политической борьбы рабочего класса. Вот основные мысли книги Энгельса о положении рабочего класса в Англии, мысли, теперь усвоенные всем мыслящим и борющимся пролетариатом, но тогда совершенно новые. Эти мысли были изложены в книге, увлекательно написанной, полной самых достоверных и потрясающих картин бедствий английского пролетариата. Книга эта была ужасным обвинением капитализма и буржуазии. Впечатление, произведенное ею, было очень велико. На книгу Энгельса стали всюду ссылаться как на лучшую картину положения современного пролетариата. И действительно, ни до 1845 года, ни позже не появлялось ни одного столь яркого и правдивого изображения бедствий рабочего класса»¹.

Решающий этап становления нового мировоззрения начался весной 1845 г., когда возник замысел нового совместного труда основоположников научного коммунизма — «Немецкой идеологии». К этому времени у Маркса в общих чертах уже сложилась основная концепция материалистического понимания истории. И когда в апреле они с Энгельсом снова встретились в Брюсселе, куда Маркс вынужден был переселиться из Парижа, они решили сообща разработать новое мировоззрение в форме критики немецкой послегегелевской философии. Этот замысел и был осуществлен в рукописи «Немецкой идеологии», созданной в основном с ноября 1845 по апрель 1846 г.

Значение «Немецкой идеологии», ее место в истории марксизма определяется тем, что здесь Маркс и Энгельс впервые всесторонне, как целостную концепцию, разработали первое великое открытие Маркса — материалистическое понимание истории — и тем самым осуществили исторически первое, философское обоснование теории научного коммунизма.

Исходным пунктом явилось одно совершенно конкретное открытие — выяснение диалектики производительных сил и производственных отношений, которое и позволило развить материалистическое понимание истории как целостную концепцию. Следствием этого открытия явилось окончательное выяснение общей структуры человеческого общества (производительные силы — производственные и другие общественные отношения — политическая надстройка — формы общественного сознания) и общей закономерности его исторического развития (начало учения об общественных формациях), а также вывод о необходимости пролетарской, коммунистической революции как результате развития противоречий между производительными силами и производственными отношениями буржуазного общества.

¹ В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 2, стр. 9.

369 Материалистическое понимание истории стало методологической основой и теоретической предпосылкой исследования Маркса в области политической экономии, которые в следующем десятилетии привели его ко второму великому открытию — к открытию прибавочной стоимости и созданию теории прибавочной стоимости. А разоблачение тайны капиталистической эксплуатации посредством этого нового открытия явилось исторически вторым, экономическим и окончательным обоснованием теории научного коммунизма. Так благодаря двум великим открытиям Маркса социализм превратился из утопии в науку.

Разработка материалистического понимания истории как целостной концепции обусловила определенную целостность и теории научного коммунизма. Опираясь на свою новую, материалистическую социально-историческую концепцию, авторы «Немецкой идеологии» приходят к ряду принципиально новых выводов и в области научного коммунизма.

Так, полемизируя с идеалистами-младогегельянцами, они формулируют важное положение об условиях действительного освобождения людей: «Действительное освобождение невозможно осуществить иначе, как в действительном мире и действительными средствами... Вообще нельзя освободить людей, пока они не будут в состоянии полностью в качественном и количественном отношении обеспечить себе пищу и питье, жилище и одежду»¹.

В «Немецкой идеологии» авторами впервые формулируется фундаментальное положение теории научного коммунизма — положение о двух материальных предпосылках коммунистического преобразования общества. Эти необходимые материальные предпосылки — высокий уровень развития производительных сил и формирование революционного класса. Затем Маркс и Энгельс конкретизируют первую предпосылку: коммунистическое преобразование общества становится возможным только на стадии крупной промышленности и притом лишь тогда, когда она достигает достаточно высокого уровня развития. На определенных ступенях развития производительных сил частная собственность была необходима. Но на стадии крупной промышленности она превращается в их оковы. Поэтому в интересах дальнейшего развития производства она теперь должна и уже может быть уничтожена. «...Только с развитием крупной промышленности становится возможным и уничтожение частной собственности»². Соответственно конкретизируется и понимание второй предпосылки: лишь с образованием промышленного пролетариата становится возможным коммунистическое преобразование общества.

¹ К. Маркс и Ф. Энгельс. Фейербах. Противоположность материалистического и идеалистического воззрений (Новая публикация первой главы «Немецкой идеологии»). М., 1966, стр. 32.

² К. Маркс и Ф. Энгельс. Фейербах. . . , стр. 65.

370 Попытки уничтожить частную собственность, когда для этого нет еще объективных материальных предпосылок, могут привести лишь к всеобщему распространению бедности, начнется борьба за необходимые предметы, за средства существования, и тогда воскреснет «вся старая мерзость»¹. Никакие благие намерения не могут заменить необходимых материальных предпосылок революции. «Люди, — говорил Маркс, — строят для себя новый мир... из тех исторических благоприобретений, которые имеются в их гибнущем мире. В самом ходе своего развития должны они сперва произвести материальные условия нового общества, и никакие могучие усилия мысли или воли не могут освободить их от этой участи»².

Разработка вопроса о материальных предпосылках коммунистического преобразования общества явилась решающим шагом вперед и в процессе обоснования и развития идеи о всемирно-исторической роли пролетариата. В свете этого выдающегося нового достижения марксистской теории, зафиксированного в «Немецкой идеологии», стало очевидным, что само выдвижение идеи о всемирно-исторической роли пролетариата знаменовало собой начало становления марксистского учения о материальных предпосылках пролетарской революции. Дальнейшее всестороннее развитие концепции исторической миссии пролетариата как созидателя нового, коммунистического общества вышло далеко за пределы проблемы материальных предпосылок.

Открыв диалектику производительных сил и производственных отношений, Маркс и Энгельс выясняют как глубинные материальные основы всемирно-исторической роли пролетариата, так и диалектическую взаимосвязь между обеими основными материальными предпосылками коммунистического преобразования общества — развитием производительных сил и формированием революционного класса.

Последующая разработка на этой базе марксистского учения о предпосылках и роли пролетариата в предстоящей социальной революции была осуществлена в «Принципах коммунизма» и в «Манифесте Коммунистической партии». Так, в «Принципах коммунизма» Энгельс впервые ставит вопрос о необходимости дальнейшего развития производительных сил после пролетарской революции, в переходный период от капитализма к коммунизму (социализму). «Возможно ли уничтожить частную собственность сразу?» — спрашивает он. И отвечает: «Нет, невозможно, точно же, как нельзя сразу увеличить имеющиеся производительные силы в таких пределах, какие необходимы для создания общественного хозяйства. Поэтому надвигающаяся по всем признакам революция пролетариата сможет только постепенно преобразовать нынешнее общество и

¹ К. Маркс и Ф. Энгельс. Фейербах.., стр. 45; см. также К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 3, стр. 385.

² К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 4, стр. 299.

371 только тогда уничтожит частную собственность, когда будет создана необходимая для этого масса средств производства¹. Возникшие в результате появления и роста крупной промышленности производительные силы уже пришли в противоречие с частной собственностью, но они еще недостаточны для немедленного перехода к общественному хозяйству. Отсюда вытекает даже чисто экономическая необходимость определенного переходного периода.

Таким образом, становление и развитие теории научного коммунизма в рассмотренном плане шло от открытия одной объективной предпосылки коммунистического преобразования общества к выяснению обеих предпосылок, от частных выводов относительно отдельных стран к обобщенной концепции, от первоначального абстрактного обоснования к глубокому и конкретному, к подлинно научному доказательству правильности марксистской концепции.

Следующим решающим этапом в процессе теоретического обоснования всемирно-исторической роли пролетариата явились экономические исследования Маркса, приведшие к созданию его основного труда — «Капитала», в особенности работы 1857—1867 гг.

Одновременно основоположники научного коммунизма всесторонне обосновали значение таких предпосылок революции, как подлинно научное мировоззрение, самосознание революционного класса, организация революционной партии. В основе их комплексного подхода к проблеме предпосылок лежало диалектико-материалистическое понимание соотношения объективных и субъективных факторов в историческом процессе.

В «Немецкой идеологии» Маркс и Энгельс развили исключительно важную мысль о двуедином характере революции как процессе не только преобразования общественных отношений, но и изменения самих людей. «Революция,— подчеркивают они,— необходима не только потому, что никаким иным способом невозможно свергнуть господствующий класс, но и потому, что свергающий класс только в революции может сбросить с себя всю старую мерзость и стать способным создать новую основу общества». И далее: «В революционной деятельности изменение самого себя совпадает с преобразованием обстоятельств»². Отсюда следует, что для построения нового, коммунистического общества необходимо не только уничтожить частную собственность, не только всесторонне развить производительные силы, но и изменить самого человека, создать условия для его всестороннего развития.

В этой же работе была впервые в самом общем виде выдвинута важнейшая идея политического учения марксизма — идея диктатуры пролетариата. Вот эта исторически первая формулировка: «...Каждый стремящийся к господству класс,— даже если его гос-

¹ К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 4, стр. 332.

² К. Маркс и Ф. Энгельс. Фейербах..., стр. 50; К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 3, стр. 201, ср. стр. 2.

372 подство обусловливает, как это имеет место у пролетариата, уничтожение всей старой общественной формы и господства вообще,— должен прежде всего завоевать себе политическую власть...» ¹

Если до 1845 г. Маркс и Энгельс приближались к такому выводу, то здесь они его уже сделали. Действительно, завоевание политической власти, установление классового господства пролетариата и, как ясно из всего контекста «Немецкой идеологии», именно революционным путем, а затем уничтожение частной собственности, классов и тем самым классового господства — что это, как не основные элементы специфически марксистского учения о диктатуре пролетариата? В отличие от своих предшественников (бабувистов, Бланки, Вейтлинга) основоположники научного коммунизма уже в это время понимают диктатуру пролетариата как диктатуру класса, и притом класса, созданного развитием крупной промышленности.

После «Немецкой идеологии» развитие учения о диктатуре пролетариата продолжалось в различных направлениях. Можно наметить некоторые линии, которые прослеживаются в ближайшие два года, до «Манифеста Коммунистической партии». Энгельс в статье «Коммунисты и Карл Гейнцен» и Маркс в статье «Морализующая критика и критизирующая мораль» (октябрь 1847 г.) впервые выступают с этой идеей в печати. Энгельс в «Проекте Коммунистического символа веры» (июнь 1847 г.), в статье «Коммунисты и Карл Гейнцен» и в «Принципах коммунизма» (октябрь 1847 г.), наконец, Маркс и Энгельс в «Манифесте Коммунистической партии» (декабрь 1847 — январь 1848 г.) последовательно разрабатывают программу деятельности диктатуры пролетариата. В частности, в «Принципах коммунизма», описывая в общих чертах ход предстоящей революции пролетариата, Энгельс говорит, что эта революция прежде всего создаст демократический строй, демократическое государство, в котором политически господствующим классом будет пролетариат. Энгельс предвидит два возможных варианта ее развития. Там, где пролетариат уже составляет большинство населения (в Англии),— там в форме демократии будет установлено прямое политическое господство пролетариата. Там же, где пролетариат еще не составляет большинства населения, а такое большинство образуют только пролетариат вместе с присоединившимися к нему мелкими крестьянами и городскими мелкими буржуа (во Франции и Германии), там в форме демократии будет установлено косвенное политическое господство пролетариата ². Дифференцируя эти два варианта, Энгельс делает важный шаг в разработке учения о диктатуре пролетариата и теории пролетарской революции вообще. Сам термин «диктатура пролетариата» впервые появляется в работе Маркса «Классовая борьба во Франции» в марте 1850 г.

¹ К. Маркс и Ф. Энгельс. Фейербах..., стр. 43.

² См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 4, стр. 332.

373 В «Немецкой идеологии» закладываются теоретические основы разработки чрезвычайно важного вопроса об интернациональном характере коммунистической революции. Авторы устанавливают, что развитие современных производительных сил, именно крупной промышленности, привело к двум результатам. Во-первых, возникла взаимная зависимость всех, в особенности цивилизованных стран друг от друга (история стала действительно всемирной историей). Во-вторых, во всех цивилизованных странах складывается однотипная классовая структура, основными классами становятся пролетариат и буржуазия. Из того и другого следует, что коммунистическая революция должна произойти в каждой цивилизованной стране и будет иметь характер единого, всемирно-исторического процесса. Эта тема наиболее ясно и развернуто была изложена через два года в «Принципах коммунизма».

Установив факт взаимосвязи революционных процессов в различных странах, авторы «Немецкой идеологии» подошли к чрезвычайно важному выводу о возможности для революционного движения в менее развитых странах опереться на достижения более развитых стран. Так, они отмечают, что «для возникновения коллизий в какой-нибудь стране вовсе нет необходимости, чтобы именно в этой стране противоречие это было доведено до крайности», взаимосвязь «с более развитыми в промышленном отношении странами... является достаточной причиной для того, чтобы породить и в странах, обладающих менее развитой промышленностью, подобное же противоречие». Аналогичная закономерность действует и в пределах каждой капиталистической страны: авангард промышленного пролетариата вовлекает в революционное движение весь класс. «Разумеется, — пишут Маркс и Энгельс, — крупная промышленность не во всех местностях данной страны достигает одинакового уровня развития. Это, однако, не задерживает классового движения пролетариата: тот слой пролетариев, который порожден крупной промышленностью, становится во главе этого движения и увлекает за собой всю остальную массу... Точно так же страны, в которых развита крупная промышленность, воздействуют на plus ou moins (более или менее. — Авт.) непромышленные страны»¹.

Несколько позднее применение такого же методологического подхода позволило Марксу и Энгельсу сделать вывод о необходимости союза между пролетариатом и другими трудящимися классами, особенно в крестьянских странах, о руководящей роли пролетариата по отношению к этим его союзникам. В то же время понимание стадиальности предстоящего революционного процесса приводит Маркса и Энгельса к выводу о необходимости союза между коммунистами и революционными демократами. С этими идеями впервые в печати выступает Энгельс в октябре 1847 г. («Коммунисты и Карл Гейнцен»).

¹ К. Маркс и Ф. Энгельс. Фейербах . ., стр. 78, 79.

374 В ноябре того же года Маркс и Энгельс в речах «О Польше» формулируют коренные принципы пролетарского решения национального вопроса. Национальное угнетение, указывает Маркс, коренится в существующих отношениях собственности, в уничтожении которых заинтересован только рабочий класс, и только он один способен это сделать. «Победа пролетариата над буржуазией означает вместе с тем преодоление всех национальных и промышленных конфликтов, которые в настоящее время порождают вражду между народами. Вот почему победа пролетариата над буржуазией является одновременно сигналом к освобождению всех угнетенных наций»¹.

Это положение, выражающее объективную взаимосвязь между социальным освобождением пролетариата и освобождением угнетенных народов, легло в основу позиции рабочего класса в национальном вопросе. Классовый подход к национальной проблеме не только не исключает, но, напротив, предполагает участие пролетариата в демократических национальных движениях. «Никакая нация не может стать свободной, продолжая в то же время угнетать другие нации»²,— говорил Энгельс, подчеркивая, что решающая роль в победе демократии и освобождении угнетенных стран принадлежит рабочему классу.

Так разработка материалистического понимания истории как непосредственной философской основы теории научного коммунизма вела к существенному обогащению теории рабочего движения.

Рукопись «Немецкой идеологии» опубликовать не удалось. «Мы тем охотнее предоставили рукопись грызущей критике мышей,— писал впоследствии Маркс,— что наша главная цель — уяснение дела самим себе — была достигнута»³. Теперь основы марксистской теории были заложены. Теоретическое оружие для движения рабочего класса было создано. Опираясь на то, что было сделано в рукописи «Немецкой идеологии», Маркс создает в первой половине 1847 г. «Нищету философии» и вместе с Энгельсом в конце 1847 — начале 1848 г. «Манифест Коммунистической партии» — первые крупные печатные произведения зрелого марксизма. Вместе с завершением процесса становления теории начинается процесс соединения ее с рабочим движением. Передовые представители класса пролетариев постепенно овладевают новым мировоззрением, выводы теории воплощаются в программных документах формирующейся пролетарской партии.

Продолжая мысль Маркса об уяснении дела самим себе, Энгельс впоследствии вспоминал: «Как только мы все уяснили сами себе, мы приступили к работе»⁴. Они приступили к подготовке условий для создания пролетарской, коммунистической партии.

¹ К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 4, стр. 371.

⁴ К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 21, стр. 221.

375

СОЮЗ КОММУНИСТОВ​

Для Маркса и Энгельса было очевидным, что превращение вывода о всемирно-исторической миссии пролетариата из объективной характеристики рабочего класса в осознанную программу его революционной борьбы не происходит стихийно. Оно представляет собой процесс трудного и мучительного преодоления старых взглядов, теорий, форм и методов общественного поведения, процесс, который хотя и детерминирован объективными обстоятельствами, предполагает сознательную и целенаправленную борьбу за утверждение в рабочем классе теории, научно выражающей его коренные интересы.

Вытекающая отсюда задача, стоявшая перед Марксом и Энгельсом, заключалась в том, чтобы, как писал позднее Энгельс, убедить в правильности своих взглядов европейский, и прежде всего германский, пролетариат.

Речь шла не только о распространении марксистского мировоззрения путем пропаганды, хотя и эта сторона дела имела огромное значение. Речь шла о том, чтобы научный коммунизм стал в конечном счете осознанной основой классовой борьбы пролетариата. А это предполагало прежде всего создание пролетарской партии как инструмента идейной и политической эмансипации рабочего класса в интересах осуществления им своей роли как ведущего фактора общественного прогресса. «Для того чтобы пролетариат в решающий момент оказался достаточно сильным и мог победить, — писал Энгельс за несколько лет до смерти, — необходимо — Маркс и я отстаивали эту позицию с 1847 г., — чтобы он образовал особую партию, отдельную от всех других и противостоящую им, сознающую себя как классовая партия»¹.

Если в работах Маркса и Энгельса 40-х годов, до «Манифеста Коммунистической партии» не встречается четких формулировок, в которых зафиксирована их позиция в отношении роли пролетарской партии и путей ее создания, то это отнюдь не означает, что у них не было ясности в данном вопросе. Вся их практически-политическая деятельность в этот период свидетельствует о том, что в борьбе за партию они исходили из предпосылок, базировавшихся на теоретическом анализе и на обобщении накопленного опыта борьбы рабочих.

Анализ этого опыта, как и личные контакты с существовавшими тогда рабочими организациями, убедили Маркса и Энгельса в том, что пролетарская партия для успешного осуществления своих задач должна отвечать определенным требованиям.

Партия должна быть основана на научной теории, противостоящей всем формам буржуазной и мелкобуржуазной идеологии. Она должна представлять авангард рабочего класса, его наиболее созна-

¹ К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 37, стр. 275.

376 тельную и развитую часть. В конкретно-исторических условиях той эпохи революционная партия не могла быть массовой, ибо, как вспоминал Энгельс много лет спустя, «тогда нужно было выискивать поодиночке рабочих, которые сознавали свое классовое положение и свою историко-экономическую противоположность капиталу, потому что самая эта противоположность тогда только возникала»¹. Этот же фактор при отсутствии сколько-нибудь массовых революционных организаций рабочего класса в масштабах отдельных стран в значительной мере определял и интернациональный принцип построения партии, хотя главным здесь было стремление Маркса и Энгельса добиться интернационального сплочения передовых элементов рабочего класса в преддверии революции, которая, по их предположению, должна была развернуться в общеевропейском масштабе.

В то же время Маркс и Энгельс отдавали себе отчет в том, что, не имея возможности стать массовой, такая партия должна не сектантски замыкаться в собственных рамках, а быть через разнообразные каналы неразрывно связанной с широкими массами трудящихся, оказывать влияние на их движение.

Тот факт, что Маркс и Энгельс уже имели ясную программу борьбы за партию, не означает, что этот процесс носил однолинейный характер. В своей теоретической и практической деятельности они исходили из реальной обстановки, а она складывалась так, что на пути создания пролетарской партии стояли серьезные препятствия. К их числу относился прежде всего недостаточно развитый характер противоположности между пролетариатом и буржуазией в целом при неодинаковой степени остроты этой противоположности в отдельных странах. Это серьезно задерживало рост классового самосознания пролетариата, процесс превращения его из класса «в себе» в класс «для себя». Серьезным препятствием было также сильное влияние различных форм буржуазной и особенно мелкобуржуазной идеологии на пролетарские массы. Борьбе с этим влиянием Маркс и Энгельс всегда придавали первостепенное значение, призывая выступать против всяческих фраз, которые могли бы ослабить сознание полнейшей противоположности коммунистического движения существующему общественному строю.

«Если теоретические представители пролетариев желают достигнуть чего-нибудь своей литературной деятельностью, то они прежде всего должны постараться покончить со всеми фразами, которые ослабляют сознание остроты этой противоположности, — со всеми фразами, которые затушевывают эту противоположность и даже позволяют буржуа, чтобы застраховать себя на всякий случай, приблизиться к коммунистам на почве филантропических мечтаний»².

Если говорить о самом рабочем движении, то на пути создания партии надо было преодолевать как сектантский характер существо-

¹ К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 21, стр. 231.

² К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 3, стр. 472.

377 вавших в то время организаций рабочих и ремесленников, так и теоретическую незрелость и организационную неоформленность возникавших массовых движений. Поэтому, опираясь на первый опыт выступлений пролетариата и его революционные требования, Маркс и Энгельс включали его в более широкие теоретические и исторические рамки, выводили революционную теорию за пределы непосредственной борьбы и конкретного уровня сознания рабочего движения той эпохи.

Проведение в жизнь одного из фундаментальных принципов марксизма, согласно которому революционная деятельность пролетариата может базироваться только на научной теории, обусловило непримиримую борьбу Маркса и Энгельса — ее необходимость далеко не всегда осознавалась тогда их сторонниками — против всех попыток даже субъективно честных революционеров дать стратегии пролетариата иную основу: эмоциональную, религиозную, утопическую и т. п. Подобные взгляды являлись тогда в рабочем движении преобладающими. В дискуссиях, происходивших зимой 1845 г. в лондонском Коммунистическом просветительном обществе немецких рабочих, В. Вейтлинг и Г. Криге выступили против мнения о том, что коммунистический принцип возможен лишь на основе науки. «Мы должны использовать все,— говорил Вейтлинг.— Воздействуя на чувства, можно у многих добиться того, чего нельзя достигнуть, воздействуя на их разум»¹. Примерно год спустя некоторые руководители Союза справедливых в Лондоне упрекали Маркса и Энгельса за их «односторонность». «Пусть философ научно разрабатывает свой коммунизм...— писали они.— Не предавайте анафеме представителя сентиментального коммунизма, когда он мечтает о всеобщей братской любви... Предоставьте даже религиозному коммунизму возможность проявить себя, не осуждайте его сразу же... Не все же являются великими экономистами, как вы, поэтому не требуйте, чтобы все понимали коммунизм так же, как вы»².

Начальной формой борьбы Маркса и Энгельса за пропаганду научного коммунизма, средством организационного сплочения революционных сил в международном масштабе послужили коммунистические корреспондентские комитеты. Первый из них, Брюссельский, был создан в начале 1846 г. Целью комитета было установление постоянных контактов между немецкими, французскими и английскими социалистами для обсуждения проблем теории, критики утопических систем и выработки единства взглядов. Кроме идейных функций коммунистические корреспондентские комитеты выполняли и определенные организационные задачи — по выявлению и сплочению тех сил, которые могли бы составить ядро между-

¹ «Союз коммунистов — предшественник I Интернационала». М., 1964, стр. 55.

² См. там же, стр. 94.

378 народной пролетарской партии. И действительно, в рамках комитетов и вокруг них сплачивались передовые представители рабочего класса и революционной интеллигенции, воплощавшие в себе будущее освободительного движения пролетариата. Многие из них активно работали в Союзе коммунистов, участвовали в революции 1848—1849 гг., а позднее являлись живыми носителями лучших традиций Союза коммунистов, проводниками марксистских идей в I Интернационале. Среди них были пламенный революционный публицист, учитель по профессии В. Вольф, стойкий борец, до конца жизни оставшийся верным идеям марксизма, Ф. Лесснер, бывший офицер, а затем журналист, впоследствии один из первых марксистов в США И. Вейдемейер, выдающийся немецкий революционный поэт Г. Веерт, рабочий-живописец, позднее член Генерального Совета I Интернационала К. Пфендер, часовщик И. Молль и сапожник Г. Бауэр, возглавлявшие вместе с К. Шаппером Союз справедливых в Лондоне.

В непосредственном общении с Марксом и Энгельсом, в ходе теоретических дискуссий и практической работы росло их классовое сознание, изживались остатки старых воззрений. В свою очередь общение с передовыми представителями пролетариата, практическая связь с жизнью и борьбой рабочего класса многое дали и основоположникам научного коммунизма. Чувством искреннего и глубокого уважения проникнуты слова Энгельса, который много лет спустя писал о первых встречах с К. Шаппером, Г. Бауэром и И. Моллем: «Со всеми троими я познакомился в Лондоне в 1843 году; это были первые революционные пролетарии, которых я видел. И как бы ни расходились в частностях тогда наши взгляды... все же я никогда не забуду импонирующего впечатления, которое произвели на меня эти три настоящих человека в то время, когда сам я еще только хотел стать человеком» ¹.

Созданию коммунистических корреспондентских комитетов Маркс и Энгельс придавали принципиальное значение. «Это тот шаг, — писал Маркс, — который должно сделать общественное движение в его литературном выражении, чтобы освободиться от национальной ограниченности» ².

Благодаря усилиям Маркса, Энгельса и их сторонников (В. Вольфа, И. Вейдемейера, Г. Эвербека и др.) удалось организовать комитеты и группы в ряде районов Германии, а также установить контакты с парижскими общинами Союза справедливых. Большое значение имело создание коммунистического корреспондентского комитета в Лондоне, куда вошли также руководители Союза справедливых — К. Шаппер, И. Молль, Г. Бауэр. Тем самым открылась возможность влиять на процесс идейного преодоления утопических воззрений, который уже начался в Союзе.

¹ К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 21, стр. 216.

² К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 27, стр. 394.

379 С возникновением коммунистических корреспондентских комитетов Маркс и Энгельс повели в их рамках борьбу за утверждение научного социализма как теоретической основы пролетарского движения, против мелкобуржуазных утопических концепций. Уже в марте 1846 г. они резко выступили против псевдореволюционных призывов В. Вейтлинга. «Надежда на скорые революционные выступления больше воздействует на сердце, чем мирные проповеди, — говорил Вейтлинг во время уже упоминавшейся дискуссии в Лондоне. — ...Вечная мирная пропаганда притупляет мужество и рвение... По временам должен вспыхивать революционный бой, даже если его последствием будут лишь преследования со стороны реакции; это как раз и есть наилучшая пропаганда».

Противопоставляя непосредственное революционное действие теории, Вейтлинг призывал: «Давайте не будем так кичиться нашим опытом и осуждать безрассудство молодежи. Молодежь с ее безрассудством часто поступает гораздо разумнее, чем старики с их мнимой мудростью...» ¹

В своем выступлении на заседании Брюссельского комитета Энгельс подчеркнул необходимость выработки общей теории, которая могла бы служить знаменем для всех борцов за преобразование существующих общественных отношений. Маркс резко критиковал Вейтлинга за «возбуждение фантастических надежд» на осуществление коммунизма в ближайшее время. Обращаться к рабочему «без строго научной идеи и положительного учения, — говорил он, равносильно пустой и бесчестной игре в проповедники, при которой, с одной стороны, полагается вдохновенный пророк, а с другой — допускаются только ослы, слушающие его, разинув рот...» ².

В том же русле борьбы с утопизмом, за научную основу пролетарского движения шла борьба Маркса, Энгельса и их сторонников против «истинных социалистов» и прудонистов.

Эклектическая мешанина из отдельных положений Гегеля и Фейербаха в сочетании с идеями утопистов и сентиментально-религиозными настроениями, выступавшая под именем «истинного социализма», препятствовала развитию классового сознания рабочих, дезориентировала их относительно истинной цели и природы коммунизма. Написанный Марксом и Энгельсом и принятый Брюссельским комитетом в мае 1846 г. «Циркуляр против Криге», одного из проповедников идей «истинного социализма» в Америке, пронизан классовым, партийным подходом к анализу революционного движения пролетариата. Маркс и Энгельс осудили попытки Криге свести революционное движение пролетариата, которое они характеризуют как «всемирно-историческое революционное движение», «в высшей степени... практическое движение», к банальным словам о «гуманности», «человеческом роде» и т. п. Они показали, что под

¹ «Союз коммунистов. . .», стр. 63, 64.

² Там же, стр. 72.

380 именем коммунизма Криге проповедует религиозно-философскую фантазию, противоречащую коммунизму. «Вера, а именно вера в «святой дух общности», — это то, в чем коммунизм меньше всего нуждается для своего осуществления»¹.

Идеалистическим в своей основе теориям мелкобуржуазных социалистов, непониманию ими подлинных законов развития общества соответствовала их практика — поиски социальной панацеи, чудотворного средства, применение которого сразу же разрешило бы все общественные проблемы и обеспечило установление земного рая. Для Криге таким средством было наделение трудящихся участками земли, для прудонистов (влияние которых в парижских общинах Союза справедливых было довольно сильным, чему не в малой мере способствовала активная деятельность «истинного социалиста» К. Грюна, ставшего ярым последователем Прудона) — безденежный обмен и даровой кредит.

В теоретическом плане взгляды Прудона были подвергнуты сокрушительной критике в работе Маркса «Нищета философии». Большое значение для борьбы за пролетарскую партию имела разработка Марксом в этой книге проблем классовой борьбы пролетариата, закономерностей ее развития, соотношения экономической и политической борьбы рабочего класса, роли стачечной борьбы, профсоюзов «и других форм, в которых пролетарии... осуществляют свою организацию как класса»². Маркс показал в «Нищете философии» политическое значение экономической борьбы рабочего класса, в ходе которой он начинает конституироваться как класс «для себя», осознавать свою классовую противоположность буржуазии. Этот процесс неизбежно перерастает в политическую борьбу (и может завершиться лишь в ходе ее), в борьбу за освобождение угнетенного класса, которое «необходимо подразумевает... создание нового общества»³.

В практическом плане большую работу по разоблачению мелкобуржуазного характера идей Прудона и пропаганде научного социализма провел в 1846—1847 годах Энгельс среди парижских рабочих — членов Союза справедливых. В ходе дискуссий рабочие постепенно приходили к пониманию необходимости перехода на позиции коммунизма, ибо коммунисты намерены, как формулировал тогда Энгельс: «1) отстаивать интересы пролетариев в противоположность интересам буржуа; 2) осуществить это посредством уничтожения частной собственности и замены ее общностью имущества; 3) не признавать другого средства осуществления этих целей, кроме насильственной демократической революции»⁴. Принятие такой резолюции на собрании представителей общин Союза справедливых

¹ К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 4, стр. 11.

⁴ К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 27, стр. 60.

381 в Париже отразило начавшийся в сознании передовых рабочих отход от идей мелкобуржуазного социализма. «Перед лицом несостоятельности господствовавших до тех пор теоретических представлений и вытекавших из них практических ошибок, — писал Энгельс о руководителях Союза справедливых, — в Лондоне все более и более убеждались, что наша, Маркса и моя, новая теория правильна»¹.

Эта тенденция нашла свое отражение и в официальных документах Союза. Так, в обращении Народной палаты Союза справедливых (февраль 1847 года) проводится мысль о том, что только при помощи пролетариата Европы человечество сможет добиться своего освобождения. Достаточно четко прослеживается в обращении и мысль о необходимости идейной и организационной самостоятельности пролетарского движения. «В настоящее время мы стоим во главе движения, и поэтому у нас должно быть свое собственное знамя, вокруг которого все сплотимся; мы не должны затеряться среди огромной армии филистеров. Если мы смело пойдем вперед сомкнутыми рядами, то за нами пойдут остальные, если же мы разбредемся по разным партиям, то никогда ничего не добьемся»².

В этих условиях Маркс и Энгельс в начале 1847 г. принимают предложение лондонских руководителей Союза справедливых и становятся членами Союза. Если до тех пор, пока речь шла прежде всего о разработке научной теории, выражающей коренные интересы рабочего класса, Маркс и Энгельс не вступали ни в одну из существовавших тогда рабочих организаций, принципиально не желая связывать себя с платформой какой-либо социалистической секты, то вести работу по созданию пролетарской партии вне реально существующих рабочих организаций они сочли невозможным.

С момента вступления Маркса и Энгельса в Союз справедливых, под неустанным воздействием процесс эволюции этой организации к марксизму как в теоретическом, так и в организационном плане значительно ускорился, что со всей очевидностью продемонстрировал конгресс Союза в июне 1847 г. в Лондоне.

На конгрессе, в котором участвовал Энгельс, было принято решение о переименовании Союза справедливых в Союз коммунистов. Мотивируя изменение названия организации, конгресс в циркулярном письме членам Союза подчеркивал: «Мы... отличаемся не тем, что мы хотим справедливости вообще — это каждый может о себе утверждать, — а тем, что мы выступаем против существующего общественного строя и частной собственности, тем, что мы хотим общности имущества, тем, что мы коммунисты»³.

На конгрессе обсуждался проект программы Союза и в качестве основы его общинам для обсуждения был разослан составленный Энгельсом «Проект Коммунистического символа веры», сформули-

¹ К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 21, стр. 223.

³ К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 42, стр. 408.

382 рованный в привычной тогда для рабочих форме вопросов и ответов и популярно излагавший основные принципы научного коммунизма. Было принято решение о необходимости издания печатного органа Союза и для начала о выпуске пробного номера. Из Союза были исключены сторонники В. Вейтлинга. Обосновывая необходимость размежевания с приверженцами К. Грюна, ЦК Союза коммунистов подчеркивал, что в нем «могут состоять только коммунисты»¹.

Значительное место в работе конгресса было уделено разработке нового устава, проект которого был разослан местным общинам для обсуждения и последующего утверждения на очередном конгрессе. Переработка старого устава шла по линии устранения черт, свойственных заговорщическим организациям и отражавших прежний этап развития рабочего движения. В то же время, учитывая интернациональный характер Союза коммунистов, устав был очищен от некоторых понятий, «тевтонский характер которых, — как говорилось в циркулярном письме конгресса, — производит отрицательное впечатление при антинационалистическом, широко открытом для всех народов, характере нашего Союза»².

Высшим органом Союза объявлялся регулярно созываемый конгресс. Исполнительную власть осуществлял Центральный комитет. Первичные организации Союза (общины) объединялись в округа. Предусматривался регулярный сбор членских взносов. Выборность руководства на всех уровнях — от общин до Центрального комитета — сочеталась с подчинением низших органов высшим. Вместе с тем в проекте устава сохранялись некоторые положения, не соответствовавшие новым задачам, вставшим перед рабочим движением, как, например, несовместимость членства в Союзе с членством в какой-либо другой организации или необходимость утверждения решений конгресса общинами.

Огромное значение имело решение конгресса о замене прежнего девиза Союза справедливых «Все люди — братья» лозунгом пролетарского интернационализма «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!». Этот лозунг, появившийся впервые в проекте устава, стал боевым девизом международного рабочего движения.

Основание Союза коммунистов — первой международной рабочей организации, провозгласившей научный коммунизм своим идейным знаменем, положило начало процессу соединения марксизма с рабочим движением³. Предстояла огромная работа по проведению

¹ К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 42, стр. 425.

³ Истории создания и деятельности Союза коммунистов посвящены монографические исследования: Е. П. Кандель. Маркс и Энгельс — организаторы Союза коммунистов. М., 1953; М. И. Михайлов. История Союза коммунистов. М., 1968; K. Obermann. Zur Geschichte des Bundes der Kommunisten 1849 bis 1852. Berlin, 1955. Документы, связанные с историей Союза коммунистов, опубликованы в сборниках: «Союз коммунистов...»: «Der Bund der Kommunisten», Bd. I. Berlin, 1970.

383 в жизнь принятых решений, идейному и организационному укреплению Союза, усилению его связей с рабочими и демократическими организациями.

В обстановке назревавшей в Европе, и прежде всего на континенте, буржуазно-демократической революции для зарождавшейся пролетарской партии, неизбежно малочисленной, было жизненно важным установить связи как с широкими слоями пролетариата, так и с демократическими движениями. Поэтому Маркс и Энгельс поставили перед общинами Союза, находившимися на нелегальном положении, задачу создать вокруг себя легальные рабочие организации или установить контакты с уже существующими.

В рамках выполнения этой задачи в Брюсселе было создано Немецкое рабочее общество, которым руководили члены брюссельской общины Союза коммунистов. Общество установило связи с рядом рабочих организаций Бельгии. Позднее, вспоминая о деятельности такого рода, Маркс писал: где только возможно создавались «курсы для преподавания рабочим элементарных знаний»¹. Сам он прочел в Немецком рабочем обществе в Брюсселе цикл лекций по экономическим вопросам, частично опубликованный позднее под названием «Наемный труд и капитал».

Одновременно налаживались контакты с демократическими организациями в отдельных странах, нацеленные в перспективе на установление единства действий в предстоящей революции между революционными пролетариями-коммунистами и передовыми демократами. В этой связи характерна поправка к проекту устава Союза коммунистов, предложенная брюссельской общиной, т. е. безусловно исходившая от Маркса и Энгельса. Поправка предусматривала отмену запрета членам Союза вступать в другие организации, ибо такой запрет исключал возможность влияния на них².

При непосредственном участии Маркса и Энгельса была создана Брюссельская демократическая ассоциация. В нее вошли как пролетарские революционеры, так и эмигранты-демократы из ряда европейских стран. Ассоциация установила связи с организациями за пределами Бельгии: с «Братскими демократами» и чартистами в Лондоне, с демократическими элементами во Франции, Швейцарии, Голландии. Серьезное внимание было уделено, в частности, установлению связи с французскими мелкобуржуазными демократами, группировавшимися вокруг газеты «Реформ». В переговорах с одним из лидеров этой группировки, Луи Бланом, Энгельс подчеркивал, что согласие в практических и актуальных вопросах отнюдь не исключает дискуссии по теоретическим вопросам. «Объединение демократов различных наций не исключает взаимной критики. Оно невозможно без такой критики»³. Не идя ни на какие компромиссы

¹ К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 14, стр. 450.

³ К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 4, стр. 384.

384 по теоретическим вопросам, основоположники научного коммунизма проводили четкую линию на сплочение демократических сил, одним из этапов которого должен был стать созыв международного демократического конгресса в 1848 г.

Чем сложнее и многообразнее становилась деятельность Союза коммунистов, тем острее ощущалась необходимость в партийном печатном органе для пропаганды идей научного коммунизма, для выработки единой стратегии и тактики действий в предреволюционной обстановке. Издание журнала, о котором шла речь на первом конгрессе Союза, осуществить не удалось — вышел лишь пробный номер «Коммунистише цайтшрифт» в сентябре 1847 г. Содержание этого номера отразило позитивные сдвиги в классовом сознании передовых рабочих — членов Союза, процесс усвоения ими идей научного коммунизма. Журнал отстаивал идею непримиримой классовой противоположности интересов буржуазии и пролетариата и подчеркивал, что освобождение пролетариата «может быть достигнуто только путем полного преобразования ныне существующих отношений собственности, — словом, что оно может осуществиться только в обществе, основанном на общности имущества»¹. Такое преобразование, отмечалось в журнале, может быть достигнуто лишь путем революции, для успешного осуществления которой необходимо объединение пролетариата. Проводилось четкое отмежевание как от «истинных социалистов» — сентиментальных проповедников всеобщей любви, так и от сторонников «казарменного коммунизма». «Мы убеждены... что ни в каком обществе свобода личности не может быть большей, чем в обществе, основанном на общности имущества»².

В статье, написанной соратником Маркса и Энгельса Вильгельмом Вольфом, высказывалась мысль о необходимости завоевания пролетариатом основных демократических свобод для борьбы за его собственные интересы.

В то же время в статьях ощущалось влияние старых, домарксовых идей. Так, «пролетариями, — читаем мы в журнале, — в современном обществе являются все, кто не может жить за счет своего капитала: рабочий точно так же, как и ученый, художник точно так же, как и мелкий буржуа»³.

Но журнал, даже если бы удалось наладить его выпуск, не смог бы выполнить задач, которые ставились объективным ходом развития революционного движения. Необходима была более широкая и массовая газетная трибуна, с которой Маркс и Энгельс могли бы не только пропагандировать свои взгляды среди сравнительно узкого круга сознательных пролетариев, но и оказывать воздействие на более широкие демократические слои, что имело огромное значение особенно в преддверии революции.

¹ «Союз коммунистов. . .», стр. 141—142.

³ Там же, стр. 144.

385 Такой трибуной стала с осени 1847 г. демократическая эмигрантская газета «Дойче-Брюсселер цайтунг». Одной из центральных тем в выступлениях основоположников научного коммунизма на страницах этой газеты были вопросы соотношения борьбы за демократию и социализм в предстоящей революции, необходимости для рабочего класса завоевания демократических свобод. Рабочие, писал Маркс, «могут и должны участвовать в буржуазной революции, поскольку она является предпосылкой рабочей революции. Но рабочие ни одного мгновения не могут рассматривать буржуазную революцию как свою конечную цель» ¹. Дело в том, что после победы буржуазной революции создаются условия для объединения рабочего класса, а «объединение рабочих является первой предпосылкой их победы» ². Более того, как подчеркивал Энгельс, «промышленный пролетариат городов стал ядром всякой современной демократии; мелкие буржуа и еще больше крестьяне всецело зависят от его инициативы» ³.

Осуществить свою историческую роль в процессе коренного революционного преобразования общественных отношений пролетариат может, лишь осознав в ходе борьбы с капиталом свои классовые задачи и объединившись под руководством революционного авангарда — пролетарской партии.

Тем временем борьба с мелкобуржуазными социалистами в рядах самого Союза продолжалась. К этому времени существовало несколько десятков общин Союза в Германии (Гамбург, Лейпциг, Майнц, Берлин и др.), в Англии (Лондон), в Бельгии (Брюссель, Льеж), во Франции (Париж, Лион, Марсель), в Швейцарии (Женева, Берн), в Швеции (Стокгольм) и некоторых других странах. После окончания работы первого конгресса Союза коммунистов ЦК Союза разослал общинам циркулярное письмо, проект нового устава и написанный Энгельсом «Проект Коммунистического символа веры». Одновременно в ряд стран были направлены эмиссары Союза для организации новых секций и установления их связи с ЦК. Институт эмиссаров — как специально посылавшихся ЦК в определенное место, так и эмиссаров «по оказии», т. е. рабочих, направлявшихся в какую-либо поездку и попутно выполнявших поручения ЦК, — был специфической формой укрепления связи между общинами и ЦК Союза в условиях территориальной распыленности организаций Союза коммунистов, нестабильности состава общин, затрудненности сношений между ними.

Эмиссарам, посланным в Германию и Швейцарию, пришлось столкнуться с деятельностью вейтлингианцев, направленной на отрыв местных общин Союза от ЦК. Упорная борьба с последователями Вейтлинга и Прудона шла и в парижских общинах Союза. Не все члены организации сразу поняли обоснованность изменения

¹ К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 4, стр. 313.

³ Там же, стр. 272.

386 названия Союза и необходимость идейного и организационного размежевания с последователями Вейтлинга и Прудона.

Центральный комитет Союза через эмиссаров, а также путем рассылки циркулярных писем стремился обеспечить проведение в жизнь решений конгресса. Большую роль в идейном и организационном укреплении Союза сыграла непосредственная деятельность Маркса в Брюсселе и Энгельса в Париже, их растущее влияние на лондонских руководителей ЦК Союза коммунистов. Поэтому в письме ЦК Брюссельскому округу от 18 октября 1847 г. Лондон и Брюссель именуются «столпами всего Союза» и подчеркивается настоятельная необходимость приезда Маркса на предстоящий конгресс, который должен укрепить Союз коммунистов.

Особую важность в сложившихся условиях приобретало закрепление в программных документах победы принципов научного коммунизма как теоретической базы рабочего движения и основы новых организационных принципов деятельности пролетарской партии. В ходе подготовки к предстоящему второму конгрессу Союза Энгельс составляет в Париже в конце октября 1847 г. новый вариант программы — «Принципы коммунизма».

Второй конгресс Союза коммунистов, который Маркс и Энгельс называли первым международным конгрессом пролетариата, состоялся в Лондоне в конце ноября — начале декабря 1847 г. В его работе участвовали представители организаций Союза в Германии, Швейцарии, Франции, Англии, Бельгии и некоторых других стран. В качестве делегатов на нем присутствовали Маркс и Энгельс. Конгресс принял с серьезными исправлениями устав, в первом пункте которого были зафиксированы цели пролетарской партии — «свержение буржуазии, господство пролетариата, уничтожение старого, основанного на антагонизме классов буржуазного общества и основание нового общества, без классов и без частной собственности»¹.

Этим основным принципам научного коммунизма, провозглашенным в качестве теоретической основы и программы борьбы пролетарской партии, соответствовали и новые организационные основы, базировавшиеся по сути своей на принципах демократического централизма и знаменовавшие собой окончательный разрыв с пережитками сектантства и заговорщичества².

Высшей законодательной властью Союза был конгресс. Из первоначального проекта устава по предложению Маркса и Энгельса исключили пункт о том, что все законодательные решения конгресса предлагаются общинам для утверждения или отклонения. В уставе четко проводился принцип выборности исполнительных органов Союза, подчинения низших органов высшим и регулярной отчет-

¹ К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 4, стр. 524.

² W. Schmidt. Manifest der Kommunistischen Partei und Statuten des Bundes der Kommunisten.— «Beiträge zur Geschichte der deutschen Arbeiterbewegung», 1973, Hf. 3.

387 ности высших организаций перед низшими. Условия членства требовали не только признания идейной программы Союза и подчинения его решениям, но и активной личной деятельности, соответствующей его целям, революционной энергии и рвения в пропаганде¹. Был отменен пункт, запрещавший вступать в другие организации, и одним из условий членства в Союзе являлся отказ от участия уже не во «всяком», как гласил проект устава, представленный первому конгрессу, а «во всяком антикоммунистическом... обществе»².

В ходе продолжительных дискуссий на конгрессе Маркс и Энгельс защищали принципы научного коммунизма. «Все разногласия и сомнения, — вспоминал много лет спустя Энгельс, — были, наконец, разрешены, и новые принципы приняты единогласно. Марксу и мне было поручено выработать манифест»³. Речь шла о будущем «Манифесте Коммунистической партии».

МАНИФЕСТ КОММУНИСТИЧЕСКОЙ ПАРТИИ​

Становление марксистской программы Союза коммунистов прошло три основных этапа: в начале июня 1847 г. Энгельс, как уже говорилось, составил первоначальный «Проект Коммунистического символа веры»; в конце октября он переработал его в «Принципы коммунизма»; в декабре 1847 — январе 1848 г. на этой основе Маркс и Энгельс создали «Манифест Коммунистической партии». В ходе этой работы основоположники научного коммунизма развивали революционную теорию, углубляли понимание задач, стоявших перед рабочим движением, воплощали теоретические завоевания марксизма в чеканные формулы политического манифеста, доступные пониманию сознательных пролетариев.

Авторы «Манифеста» не только дали ответ на насущные проблемы развития рабочего движения того времени, но и гениально определили стратегическую перспективу борьбы пролетариата. «Манифест Коммунистической партии» потому и стал «общей программой, признанной миллионами рабочих от Сибири до Калифорнии» (Энгельс), общей программой борьбы международного пролетариата на много десятилетий вперед, что он был основан на научном анализе фундаментальных закономерностей развития исторического процесса, классовой борьбы между пролетариатом и буржуазией.

«Манифест» явился закономерным итогом предшествующего развития марксистской теории. Выходом в свет «Манифеста Коммунистической партии» завершился этап формирования марксизма. К этому времени он сложился как целостное мировоззрение, как принципиально новая концепция познания и преобразования мира.

¹ См. «Союз коммунистов . . .», стр. 155.

³ К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 21, стр. 224.

388 В «Манифесте» это мировоззрение выступило уже как программа определенной политической партии — партии революционного пролетариата.

Основные принципы марксизма, разработанные в процессе его формирования, предопределили как теоретическое содержание, так и особенности построения «Манифеста». Исходя из основополагающего марксистского принципа единства теории и практики, авторы «Манифеста» диалектически сочетают изложение теоретических основ научного коммунизма в первых двух главах с критикой различных направлений непролетарского социализма в III главе и формулировкой в заключительной, IV главе особенностей тактики пролетариата в различных странах.

В I главе «Буржуа и пролетарии» дается обоснование неизбежности коммунистической революции. Изложение начинается с одного из важнейших обобщений, к которому приводит эта историческая концепция: «История всех до сих пор существовавших обществ была историей борьбы классов» ¹. С этой точки зрения рассматривается затем и современное, буржуазное общество. Это общество все более распадается на два противоположных, антагонистических класса — буржуазию и пролетариат. И далее следует анализ развития и борьбы этих двух основных классов буржуазного общества, который по существу сводится к анализу двух основных материальных предпосылок коммунистической революции.

В первой половине главы рассматривается развитие новых производительных сил, которое происходит при господстве и под руководством буржуазии, а затем перерастает буржуазные отношения и требует их устранения. Во второй половине исследуется процесс становления и развития пролетариата — той объективной силы, которая призвана упразднить буржуазные производственные отношения, ставшие оковами для дальнейшего развития современных производительных сил. «Но буржуазия, — пишут Маркс и Энгельс, — не только выковала оружие (т. е. современные производительные силы. — Ред.), несущее ей смерть; она породила и людей, которые направят против нее это оружие, — современных рабочих, пролетариев» ².

Прослеживая процесс формирования пролетариата, Маркс и Энгельс выделяют ряд ступеней. На первой сущность процесса составляет превращение массы населения в рабочих. Господство капитала нивелирует жизненные условия, в том числе условия труда этой массы, способствует формированию объективной общности ее интересов. В социальном смысле — это уже класс, ибо он противостоит капиталу как общественная сила. Однако в политическом и идеологическом отношении он еще не сформировался, ибо не осознал себя как самостоятельную силу, свое место в историческом про-

¹ К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 4, стр. 424.

² Там же, стр. 430.

389 цессе. Вторая ступень связана с осознанием пролетариатом (или по крайней мере его авангардом) своего места в системе общественных отношений, пониманием своей исторической миссии, с широким участием в организованной борьбе за ее осуществление.

Действительно научный анализ развития пролетариата, как следует из «Манифеста», требует детального рассмотрения его различных сторон — численного роста, организационного сплочения, качественных сдвигов¹. Среди последних в «Манифесте» особое внимание уделяется интеллектуальному развитию. Более того, здесь уже намечены некоторые важнейшие черты механизма такого развития. Обращается внимание на то, что буржуазия в ходе непрерывной борьбы против аристократии, а также против отдельных своих фракций вынуждена обращаться к пролетариату, призывая его на помощь, и вовлекать таким образом в политическое движение. «Она, следовательно, сама передает пролетариату элементы своего собственного образования, т. е. оружие против самой себя»².

Интеллектуальному развитию пролетариата в немалой степени способствуют сдвиги в социальной структуре общества, обусловленные развитием капитализма. Размывание многочисленных промежуточных социальных групп, с одной стороны, и постоянное расширение объема рабочего класса — с другой, приводят к тому, что в ряды пролетариата сталкиваются как отдельные представители, так и целые слои класса собственников. Они приносят с собой элементы образования, тем более существенные, чем глубже этот процесс.

Важное значение имеет и то, что в те периоды, когда классовая борьба достигает большой остроты, процесс разложения внутри господствующего класса приобретает такой бурный, такой резкий характер, что небольшая часть господствующего класса отрекается от него и примыкает к революционному классу, которому принадлежит будущее. Так, часть буржуазии переходит на позиции пролетариата, «именно — часть буржуа-идеологов, которые возвысились до теоретического понимания всего хода исторического движения»³.

Развитие пролетариата в целом обусловливается не только изменением внешних обстоятельств существования, но и активным участием в формировании и изменении этих обстоятельств. Такое активное участие реализуется в первую очередь в форме классовой борьбы. В «Манифесте» показано, как видоизменяется эта борьба — и по своему размаху, и по содержанию, как она проходит через различные фазы — от разнообразных уровней экономической борьбы к политической, как и почему она в конечном итоге должна привести к установлению революционным путем политического господства пролетариата, к коренному преобразованию всего общества.

¹ См. «Коммунистический манифест и современность». М., 1974, стр. 174 и сл.

³ Там же, стр. 434.

390 Давая экономическое обоснование всемирно-исторической роли пролетариата, Маркс и Энгельс подчеркивают: «Из всех классов, которые противостоят теперь буржуазии, только пролетариат представляет собой действительно революционный класс. Все прочие классы приходят в упадок и уничтожаются с развитием крупной промышленности, пролетариат же есть ее собственный продукт»¹.

В то же время, анализируя процесс становления и развития рабочего класса как единственной последовательно революционной силы, как могильщика капитализма и будущего творца коммунистического общества, основоположники марксизма показывали сложный характер этого процесса, наличие диалектических противоречий в самом положении рабочего класса. С одной стороны, пролетариат не имеет никакой частной собственности, эксплуатируется и угнетается капиталом, противостоит ему как враждебная сила. А с другой стороны, он рожден частнособственническим капиталистическим производством, связан с ним всеми условиями труда и жизни. Любые изменения функционирования капитала и организации капиталистического производства затрагивают жизненные интересы пролетариата. Более того, как указывает Маркс, рабочий класс включается в капиталистическое производство естественным его развитием.

Из объективного положения пролетариата, как класса людей, лишенных частной собственности, продающих свою рабочую силу и эксплуатируемых, рождается ведущая, революционная тенденция развития этого класса, тенденция решительной, бескомпромиссной борьбы с капитализмом. Из объективного участия в капиталистическом производстве и признания условий этого способа производства вытекает тенденция к тем или иным формам соглашательства и социальных компромиссов, которая на определенных этапах и в определенных условиях может захватывать ту или иную часть рабочего класса. В конечном счете побеждает революционная тенденция, но она побеждает в борьбе против соглашательства.

С названным выше противоречием органически связано и переплетено другое. С одной стороны, пролетарии организуются, сплачиваются, объединяются, воспитываются, закаляются всем ходом капиталистического производства, организацией труда на крупных предприятиях, борьбой классов. В процессе всего этого пролетариат осознает себя как могучую революционную силу, успех борьбы которой зависит от классовой солидарности. Возрастание, сплочение пролетариата является исторической закономерностью. С другой стороны, как говорится в «Манифесте», «организация пролетариев в класс, и тем самым — в политическую партию, ежеминутно вновь разрушается конкуренцией между самими рабочими»². Такая кон-

¹ К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 4, стр. 434.

² Там же, стр. 433.

391 куренция является оружием буржуазии в ее борьбе против пролетариата. Она создает питательную среду для политики разъединения рабочего класса по различного рода профессиональным группам, для демагогических социальных маневров со стороны буржуазии.

Объективные процессы, и прежде всего развитие производительных сил, способствуют преодолению разобщающей тенденции, однако это требует осознанных, организованных и целеустремленных действий¹. Первая глава завершается выводом о неизбежности победы пролетариата.

II глава носит название «Пролетарии и коммунисты». Эта тема непосредственно рассматривается в начале главы. В целом же предметом ее является предстоящий процесс коммунистического преобразования общества. Таким образом, в I главе прослеживается развитие до революции, а во II главе — после нее.

Авторы вскрывают диалектику взаимоотношения партии и класса. Они показывают, что у коммунистов «нет никаких интересов, отдельных от интересов всего пролетариата в целом». Вместе с тем коммунисты отличаются тем, что они всегда являются представителями интересов всего освободительного движения пролетариата в целом. Маркс и Энгельс подчеркивают авангардную роль коммунистической партии как в политике, так и в теории.

Как бы подхватывая основной вывод I главы, авторы в начале II главы пишут: «Ближайшая цель коммунистов та же, что и всех остальных пролетарских партий: формирование пролетариата в класс, ниспровержение господства буржуазии, завоевание пролетариатом политической власти»². Развивая затем мысль о коммунизме как действительном движении, авторы формулируют тот важный тезис, что коммунизм есть теоретическое выражение пролетарского движения.

Проблема освещения роли авангардной революционной партии пролетариата в «Манифесте» до сих пор является излюбленным объектом спекуляций враждебных марксизму буржуазных исследователей. В основе этих спекуляций обычно лежит утверждение, будто в данной работе Маркса и Энгельса отрицается необходимость объединения коммунистов в отдельную партию и отсутствует идея их авангардной роли. В 40-е годы XIX в. в условиях, когда рабочее движение еще не было развито, Маркс и Энгельс называли пролетарской партией любые объединения рабочего класса, которые вели политическую борьбу. Но наряду с ними формировалась уже коммунистическая партия, которая и должна была выполнить задачи авангарда, призванного руководить всеми формами классовой борьбы пролетариата. По этой причине основоположники марксизма, обосновывая авангардную роль коммунистической партии, неизмен-

¹ См. «Коммунистический манифест и современность», стр. 45—47.

² К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 4, стр. 437—438.

392 но подчеркивали неразрывное единство между всеми отрядами рабочего движения.

Подлинный мотив всех попыток «переосмыслить» позицию по вопросу об авангардной роли революционной партии, зафиксированную авторами «Манифеста», составляет четко выраженная идеологическая установка. Она состоит в том, чтобы противопоставить и в этой сфере Маркса и Энгельса Ленину и тем самым выхолостить революционное содержание трудов основоположников марксизма. В отстаивании этих фальсификаторских конструкций с единодушием объединяются антикоммунисты всех оттенков: и откровенно буржуазные идеологи, и правые социалисты, и представители различных левацких кругов.

Основная часть II главы посвящена опровержению обвинений коммунистов в том, что они якобы хотят уничтожить: 1) собственность, 2) семью, 3) национальность, отечество, 4) религию и мораль. В связи с вопросом о собственности затрагиваются три других: о личности, о стимулах к труду и об образовании; в связи с вопросом о семье — проблема воспитания. А вопрос о религии и морали расширяется до проблемы общественного сознания вообще.

На первый взгляд указанные четыре пункта антикритики представляют собой лишь опровержение наиболее распространенных обвинений в адрес коммунистов. Однако при ближайшем рассмотрении удается обнаружить, что выделение именно таких вопросов и в такой именно последовательности не только не случайно, но обусловлено определенной внутренней логикой. Первые три пункта соответствуют трем типам общественных отношений: производственным (собственность), семейным, национальным; они мыслятся как отношения трех различных уровней или масштабов: в масштабе каждого данного общества, семьи и между странами. Четвертый пункт закономерно следует за ними, поскольку формы общественного сознания являются производными от общественного бытия.

Такая последовательность (собственность — семья — нация — сознание) соответствует общей материалистической концепции авторов «Манифеста», согласно которой структура общества складывается из ряда звеньев: производительные силы — производственные и другие общественные отношения — политическая надстройка — формы общественного сознания. В этой связи следует обратить внимание на то, что именно в «Манифесте» впервые прямо проведено различие между «производственными отношениями» и «всей совокупностью общественных отношений», тогда как в других работах того же периода производственные отношения и общественные отношения часто в определенном смысле как бы отождествлялись¹.

Опровергая обвинения противников, авторы «Манифеста» так или иначе характеризуют соответствующие стороны будущего, ком-

¹ См., например, К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 6, стр. 442.

393 мунистического общества. Затем они как бы возвращаются к тому моменту, к которому подвело читателя изложение в конце I главы, и теперь в заключение II главы рассматривают три вопроса: пролетарская революция, переходные мероприятия, общая характеристика коммунистического общества. Очень четко сформулированы две общие задачи диктатуры пролетариата: 1) последовательно отобрать у буржуазии все средства производства и сосредоточить их в руках пролетарского государства — «в руках государства, т. е. пролетариата, организованного как господствующий класс»¹, иначе говоря, превратить частную собственность на средства производства в общественную (в данный период государственную) собственность и 2) «возможно более быстро увеличить сумму производительных сил», т. е. максимально быстро увеличить производство.

Программа конкретных переходных мероприятий хотя и представляет собой переработку аналогичной программы, намеченной Энгельсом в «Принципах коммунизма», но содержит некоторые новые моменты и отличается большей логической последовательностью. В целом здесь можно установить соответствие между первой общей задачей диктатуры пролетариата и первыми шестью пунктами этой программы, между второй общей задачей и остальными четырьмя пунктами. Обе части сводятся в конечном счете к разрушительной и созидательной задачам преобразования общества.

Суммарная характеристика коммунистического общества в конце II главы весьма кратка (буквально два абзаца). Она сводится к трем моментам: «исчезнут классовые различия», «публичная власть потеряет свой политический характер», будет обеспечено «свободное развитие каждого». Однако по существу, прямо или косвенно, в той или иной степени в «Манифесте» охарактеризованы все основные стороны будущего общества: и его производительные силы (I глава), и его общественные отношения и сознание (полемическая часть II главы), его бесклассовая структура, отмирание политической надстройки, положение человека в обществе (конец II главы).

Теоретическая часть «Манифеста» завершается классическим определением сущности будущего, коммунистического общества: «На место старого буржуазного общества с его классами и классовыми противоположностями приходит ассоциация, в которой свободное развитие каждого является условием свободного развития всех»². В этой итоговой формуле «Манифеста» запечатлена конечная цель коммунистического преобразования общества.

¹ К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 4, стр. 446. По поводу этого определения Ленин писал: «Здесь мы видим формулировку одной из самых замечательных и важнейших идей марксизма в вопросе о государстве, именно идеи «диктатуры пролетариата»» (В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 33, стр. 24).

² К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 4, стр. 447; ср. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 4, стр. 184, 329, 336, 372; т. 18, стр. 509; т. 20, стр. 305; т. 26, ч. II, стр. 123; т. 39, стр. 166—167; В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 4, стр. 220.

394 В III главе исключительно важен раздел о критически-утопическом социализме и коммунизме. Здесь выявляется принципиальное различие между всякого рода утопизмом и действительно научным коммунизмом.

Исторические корни утопизма Маркс вскрыл еще в «Нищете философии»¹. В «Манифесте» углубляется данное там объяснение. Утопические системы, указывают его авторы, возникают в тот период, когда классовая борьба между пролетариатом и буржуазией не получила достаточного развития. Утописты «не могут еще найти материальных условий освобождения пролетариата» и поэтому пытаются их выдумать, изобрести. Место исторических условий освобождения, место классовой борьбы пролетариата должна занять «организация общества по придуманному ими рецепту». Они отвергают поэтому всякое революционное действие. «Это фантастическое описание будущего общества возникает в то время, когда пролетариат еще находится в очень неразвитом состоянии...»².

Специфическими отличиями научного коммунизма Маркс и Энгельс считают: сознательное выражение интересов пролетариата, связанное с правильной оценкой его всемирно-исторической роли; материалистическое понимание истории, являющееся теоретической основой научного коммунизма; признание объективной необходимости коммунистической революции как результата классовой борьбы пролетариата; восприятие коммунистического общества как закономерного результата объективного исторического развития.

Очевидно, что в теоретическом отношении все эти отличия обусловлены материалистическим пониманием истории, а в социальном отношении — классовой природой марксизма.

Опираясь на это, Маркс и Энгельс устанавливают важную закономерность изменения объективной роли утопических воззрений в ходе борьбы пролетариата. Отражая первичную стадию формирования его сознания, его прошлое, они становятся тяжким бременем для рабочего класса, вышедшего на широкие пространства сознательного исторического творчества. «Значение критически-утопического социализма и коммунизма стоит в обратном отношении к историческому развитию. По мере того как развивается и принимает все более определенные формы борьба классов, это фантастическое стремление возвыситься над ней, это преодоление ее фантастическим путем лишается всякого практического смысла и всякого теоретического оправдания. Поэтому, если основатели этих систем и были во многих отношениях революционны, то их ученики всегда образуют реакционные секты... Они постепенно опускаются в категорию описанных выше реакционных или консервативных социалистов, отличаясь от них лишь более систематическим педантизмом и фа-

¹ См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 4, стр. 146.

² Там же, стр. 455—456; ср. т. 20, стр. 269.

395 натической верой в чудодейственную силу своей социальной науки»¹.

В заключительной, IV главе «Манифеста» Маркс и Энгельс намечают общие принципы тактики революционной пролетарской партии. В основе такой тактики лежит диалектическое сочетание общих принципов с учетом конкретно-исторических условий, понимание закономерного характера революционного процесса, проходящего через несколько стадий вплоть до победы пролетарской революции.

Поэтому, подчеркивается в «Манифесте», коммунисты повсюду поддерживают всякое революционное движение, направленное против существующего строя, и добиваются объединения всех демократических сил. Играя активную роль в таком движении, коммунисты в то же время сохраняют свою классовую самостоятельность и, отстаивая его будущность, выдвигают на первое место вопрос о собственности.

Впервые в истории социальной мысли Маркс и Энгельс поставили в «Манифесте» чрезвычайно важную для дела социальной революции проблему соотношения национального и интернационального в рабочем движении и научно обосновали подход рабочего класса к ее решению. Актуальность этой проблемы была обусловлена как объективными факторами — развитием процессов интернационализации общественно-экономической жизни народов, с одной стороны, и подъемом национальных движений — с другой, так и факторами субъективного порядка — наличием в рабочем движении националистических течений, борьбой интернационалистов за их преодоление, необходимостью выработки такой революционной стратегии, которая правильно бы сочетала национальные и интернациональные задачи пролетариата.

Основоположники научного коммунизма рассматривали вопрос о соотношении национального и интернационального как вопрос о соотношении особенного, относящегося к той или иной отдельно взятой нации, и всеобщего, социального, характерного для общественного развития всех стран. В своем исследовании этого вопроса они исходили из анализа объективных социальных и политических процессов, определяющих развитие капитализма, и увязывали его решение с историческим движением общества к социализму. Маркс и Энгельс рассматривали национальное и социальное в диалектическом единстве, выражающем конкретно-историческое единство формы и содержания процесса развития рабочего движения. Если классово-социальный фактор определяет существо, содержание этого процесса, то национальный фактор сообщает ему форму, индивидуализирует его в соответствии с условиями каждой данной страны. «Если не по содержанию, то по форме борьба пролетариата против буржуазии является сначала борьбой национальной. Пролетариат

¹ К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 4, стр. 456—457.

396 каждой страны, конечно, должен сперва покончить со своей собственной буржуазией»¹.

Эта задача, выполняемая в национальных рамках, по своему существу социальна, имеет всеобщий, интернациональный характер, определяемый общностью социально-экономического положения и условий освобождения рабочего класса. При капитализме пролетариат в социальном отношении функционирует в обществе прежде всего и главным образом как объект эксплуатации. Условия существования отстраняют его от владения материальным достоянием нации, присвоенным буржуазией, и от руководства национальной жизнью, право на которое узурпировано господствующим классом. В этом — социальном — смысле «рабочие не имеют отечества». Но именно поэтому пролетариат, формулируют авторы «Манифеста» второй тезис, должен «подняться до положения национального класса, конституироваться как нация»².

На протяжении многих десятилетий между марксистами и оппортунистами всех направлений не затихает полемика по вопросу о сочетании этих двух положений. «Левые» оппортунисты абсолютизируют первое из них — «рабочие не имеют отечества», — превращая его во вздорную прокламацию национального нигилизма. Правые оппортунисты спекулируют на втором положении («пролетариат должен... конституироваться как нация»), которое они пытаются использовать для обоснования доктрины «национального социализма», несовместимой с принципами пролетарского интернационализма.

В. И. Ленин, неоднократно обращавшийся к анализу «Коммунистического манифеста», подчеркивал, что брать первое положение вне связи со вторым «архинеправильно»³. Истинный смысл данных положений заключается в том, что пролетариат, отвергающий идею буржуазно-националистического отечества, призван увлечь за собой в антикапиталистической борьбе трудящиеся массы, стать ведущим классом нации, чтобы повести ее к социализму. Таким образом, национальное в революционной борьбе рабочих реализуется как интернациональное, выражающее в форме, соответствующей конкретным условиям каждой страны, общие, не зависящие от национальности интересы международного пролетариата.

«Манифест» завершается поистине пророческим выводом, увенчивающим строго научную теорию коммунизма: «Пусть господствующие классы содрогаются перед Коммунистической Революцией. Пролетариям нечего в ней терять кроме своих цепей. Приобретут же они весь мир. Пролетарии всех стран, соединяйтесь!»⁴ Этот великий призыв стал знаменем всего международного революционного ра-

¹ К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 4, стр. 435.

⁴ К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 4, стр. 459.

397 бочего движения, символом его нерушимого единства, залогом его грядущих побед.

Подытоживая значение «Манифеста Коммунистической партии», великий продолжатель дела Маркса и Энгельса В. И. Ленин писал: «В этом произведении с гениальной ясностью и яркостью обрисовано новое миросозерцание, последовательный материализм, охватывающий и область социальной жизни, диалектика, как наиболее всестороннее и глубокое учение о развитии, теория классовой борьбы и всемирно-исторической революционной роли пролетариата, творца нового, коммунистического общества» ¹. Поэтому Ленин мог с полным основанием сказать: «Эта небольшая книжечка стоит целых томов: духом ее живет и движется до сих пор весь организованный и борющийся пролетариат цивилизованного мира» ².

Со времени создания «Манифеста Коммунистической партии» и принятия его в качестве программы первой международной коммунистической организации борющегося пролетариата разработанная в нем теория научного коммунизма включается в объективный всемирно-исторический процесс развития человечества.

¹ В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 26, стр. 48.

² В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 2, стр. 10.

398

Глава седьмая. РАБОЧИЙ КЛАСС В ЕВРОПЕЙСКИХ РЕВОЛЮЦИЯХ 1848—1849 гг.​

Важную веху в истории классовых битв пролетариата составили европейские революции 1848—1849 гг.¹ Они охватили многие страны: Францию, германские государства и Австрию, входившие в империю чешские земли, Венгрию, Трансильванию и Ломбардо-Венецианское королевство, другие итальянские государства, Польшу. По своему социально-экономическому и политическому содержанию эти революции были буржуазно-демократическими. В широком смысле их характер, цели и задачи везде были в целом общими. Тем не менее участники борьбы в каждой стране воспринимали эти задачи по-своему. Как это часто бывало, в 1848 г. массы, совершавшие революцию, не задумывались над далеко идущими социально-экономическими последствиями собственных действий, они выступали за конкретные цели, которые в разных странах были отнюдь не одинаковыми.

Во Франции восставшие пролетарии выступили против монархии, чтобы осуществить такое социальное переустройство, которое бы пошло на пользу наемному труженику. Германские рабочие — участники революции хотели уничтожить господство землевладельческой аристократии, установить конституционный строй в надежде на то, что это улучшит их экономическое положение, устранит тиранию и «несправедливость». В германских и итальянских государствах, в порабощенных странах важное место в борьбе рабочих занимали национальные устремления.

Буржуазия, недовольная существующими порядками, но более всего боявшаяся народной революции, прилагала усилия к тому, чтобы обеспечить себе руководящее положение в массовом движении, удержать его под своим контролем. В общеевропейском масштабе это ей не удалось: во Франции пролетариат, все активнее выступавший как самостоятельная сила, в июне 1848 г. поднялся на решительное противоборство с буржуазией. В других же странах континента, однако, она в большей или меньшей степени осуществила свое намерение. Поле, на котором могла бы развернуться социальная война между пролетариями и буржуа, там по-прежнему загромождали «феодальные руины»; пролетариат был слишком слаб и не обладал революционным опытом; он еще не прошел школы политического недоверия к буржуазии. Рабочие, правда, шли в первых рядах

¹ См. подробнее об истории европейских революций 1848—1849 гг.: «Революции 1848—1849». Под ред. Ф. В. Потемкина и А. И. Молока, т. 1—2. М., 1952.

399 дах революционных бойцов — представителей разнообразных социальных слоев (крестьянства, городской мелкой буржуазии, студенчества, а поначалу и бюргерских элементов), но редко действовали политически самостоятельно и еще реже выдвигали социалистические требования.

Повсюду для народных масс тех стран, которые в 1848—1849 гг. были охвачены революцией, и прежде всего для пролетариев, было характерно обращение к силе во имя справедливости. Это относится и к французским рабочим, в огромном большинстве — республиканцам; и к немецким рабочим, еще сохранившим монархические иллюзии и выступавшим за «демократическую монархию»; и к итальянцам, которые вели тогда борьбу за ликвидацию политической раздробленности и унизительной зависимости от австрийской монархии; и к венграм, поднявшимся против тирании Габсбургов; и к славянским народам, угнетавшимся реакционными державами.

Кроме Франции, была лишь одна европейская страна, где пролетариат и буржуазия противостояли друг другу в качестве основных антагонистов, — Англия. Несмотря на то что она оставалась монархией и английская земельная аристократия сохраняла значительное влияние, многие задачи, стоявшие перед буржуазно-демократическими революциями на континенте, в Англии уже были решены; экономика страны давно и быстро развивалась по капиталистическому пути, не встречая помех в виде сколько-нибудь существенных пережитков феодализма; как раз в 30—40-х гг. в Англии завершался промышленный переворот. Естественно, что при таких условиях буржуазно-демократическая революция не стояла на повестке дня. Когда страна оказывается перед объективной и критической необходимостью разом покончить с накопившимся грузом старых порядков, происходит, как показал пример континентальной Европы, гигантское напряжение сил нации и взрыв народного гнева. В Англии, где обстановка была иной, этого не случилось. Непосредственная же классовая борьба пролетариата с буржуазией достигла здесь наивысшего революционного подъема шестью годами раньше, а теперь, к 1848 г., ее накал заметно ослабел. В результате всего этого Англия оказалась вне зоны политических катаклизмов, сотрясавших Европу; революции в этой стране не произошло; и чартистские рабочие — все еще могущественная политическая сила — в 1848 г. не смогли выступить активными участниками европейской революции.

Что касается континентальной Европы, то в 1848 г. здесь совпали во времени «критические точки» нескольких социальных и политических тенденций: резкого ухудшения экономического положения масс, вызванного экономическим кризисом 1847 г.; растущей ненависти широких слоев французской нации к Июльской монархии; стремления буржуазии германских государств высвободиться из феодальных пут; порыва к национальной независимости угнетенных

400 народов Австрийской империи, наиболее решительные элементы которых воспользовались тем, что здание габсбургской монархии зашаталось в результате восстания трудового люда в Вене — центре, где была сосредоточена политическая, военная и административная власть.

Первые толчки сотрясали политическую почву Европы уже с 1846 г. (восстание в Кракове в 1846 г., революция в Королевстве Обеих Сицилий в январе 1848 г.). Однако определяющее политическое воздействие на ход событий было оказано французской революцией. В сознании народов глубоко укоренилось убеждение, основанное на более чем полувековом опыте, что революция во Франции может привести к колоссальным политическим изменениям и в других государствах Европы; вот почему, узнав о восстании в Париже, массы стремились «ускорить дело» у себя на родине.

Всем этим объясняется уникальный исторический феномен — «весна народов» 1848 г., волна революций, прокатившаяся по всей Европе.

ПРОТИВОБОРСТВО ПРОЛЕТАРИАТА И БУРЖУАЗИИ ВО ФРАНЦИИ​

РАБОЧИЕ ПОСЛЕ ФЕВРАЛЬСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ. НА ПУТИ К ВОССТАНИЮ.​

В бельгийской газете «Дойче-Брюсселер цайтунг» 16 января и в парижской газете «Реформ» 19 января 1848 г. появилась заметка без подписи, посвященная положению во Франции. В ней говорилось: «Что делает правительство? Ничего. Что делает парламентская, официальная оппозиция? Ничего. Что может ждать Франция от нынешних палат? Ничего. Чего хочет Гизо? Остаться министром. Чего хотят Тьер, Моле и К°? Снова стать министрами. Что выигрывает Франция от этого «ôte toi [de là], afin que je m'y mette?» [убирайся отсюда, чтобы я занял твое место.— Ред.]. Ничего.

Правительство и оппозиция обречены, таким образом, на ничегонеделание. Кто один только совершит будущую французскую революцию? Пролетариат. Что сделает для этого буржуазия? Ничего»¹.

Эту заметку написал К. Маркс. Он был уверен в том, что революция во Франции произойдет в ближайшее время и перемены не ограничатся перестановкой фигур в правительстве. Революцию, полагал Маркс, совершит пролетариат. Это отнюдь не значило, по мнению Маркса, что ее непосредственным результатом будет установление господства рабочего класса, — речь шла о другом: массовое выступление рабочих ниспровергнет Июльскую монархию. Через месяц история полностью подтвердила Марксово предвидение.

¹ К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 42, стр. 380.

401 Июльская монархия была сокрушена восстанием парижских рабочих 23, 24 и 25 февраля¹. Рабочие завоевали республику, заставили Временное правительство согласиться на ее провозглашение и, более того, сами (в буквальном смысле слова) провозглашали ее на площадях и улицах столицы. Когда народ 24 февраля ворвался в палату, обсуждавшую вопрос о возможности монархического режима в форме регентства, рабочий-кабетист Гибер навел ружье на группу депутатов, остановил прения и заявил: «Нет больше депутатов, хозяева — мы!»² — факт, свидетельствующий о решимости низов покончить с монархией. Буржуа не ожидали и не хотели такого исхода. Даже те из них, кто в принципе находил возможным заменить монархию республикой, не собирались спешить с этим.

Поведение умеренных буржуазных республиканцев в февральские дни нашло яркое выражение в формуле: «Мы хотели шагать со ступеньки на ступеньку, нас же заставили перепрыгнуть через целый этаж»³. А между тем именно республиканцы такого толка составили большинство Временного правительства, конституировавшегося еще в ходе баррикадных боев.

Уже в первые дни революции наиболее сознательные баррикадные бойцы стали выдвигать специфически пролетарские, а также демократически-республиканские требования. 23 февраля у заставы Сен-Дени были вывешены афиши, содержавшие «предложения Национальному собранию для улучшения жизни рабочих». В качестве переходных мер неизвестные авторы предлагали: «право на труд» (особо указывалось, что государство должно будет предоставлять работу по крайней мере тем, кого капиталисты не могут ею обеспечить); содержание инвалидов государством; образование трудовых армий; бесплатное и обязательное обучение для всех; организация учреждений, благодаря которым народ «станет своим собственным банкиром»; создание единой системы суда присяжных; обеспечение свободы мысли и слова; установление прогрессивного налога; введение всеобщего избирательного права. Остальные реформы, по словам афиши, «осуществятся самой силой вещей». Афиша завершалась призывом: «Сохраним наше оружие!»⁴

Показательно, что пункт о всеобщем избирательном праве стоял в конце списка. Это место он занимал и в других списках требований.

¹ См. подробнее: Н. Е. Застенкер. Революция 1848 г. Вторая республика. — «История Франции», т. 2. М., 1973, стр. 265 и сл.

⁴ «Programme du Peuple français». — Из коллекции неопубликованных материалов революции 1848 г., хранящихся в архивном фонде библиотеки ИМЛ при ЦК КПСС (далее — Из коллекции ИМЛ при ЦК КПСС).

402 бований, распространявшихся рабочими в Париже. Уже в феврале рабочие знали, что они завоевали всеобщее избирательное право, но в массе своей считали это недостаточным и были намерены идти дальше; к тому же многие из них отдавали себе отчет в том, что буржуазно-мещанская провинция с настороженностью смотрит на революционный Париж и, опираясь на церковь, настраивает крестьян против рабочих.

Автор другой листовки, составленной, как в ней указывалось, на баррикадах и распространявшейся утром 24 февраля, напоминал рабочим о революциях прошлого и писал: «Вы ничего не получили за то, что проливали кровь во всех этих славных битвах и на ваших глазах убивали ваших жен и детей. Пусть эти примеры, наконец, научат вас... Бегите же в Тюильри, захватите его, посадите короля и его семью под хороший замок!»¹.

К началу Февральской революции рабочее движение в Париже представляло собой в общих чертах такую картину: зажатые в тисках антирабочего законодательства профессиональные корпорации, в среде которых оформлялись экономические и социальные требования; политически активные рабочие, выступавшие совместно с «красными» республиканцами, но все более осознававшие специфический характер пролетарских интересов; сравнительно тонкий, но активный слой политических лидеров, действовавших в тайных обществах, в их числе коммунисты-утописты, связанные с самыми сознательными пролетариями²; сторонники мелкобуржуазных утопических систем. Февральские дни привели эти группировки и организации в движение, расширили их состав и влияние в массах, соединили их в общем порыве: рабочий класс впервые проявил и увидел свои гигантские возможности³.

¹ «Proclamation. Faite sur les barricades par Villiaumé le 24 février, matin».— Из коллекции ИМЛ при ЦК КПСС.

³ Что представляло собой рабочее население Парижа в 1848 году? В столице по-прежнему преобладало мелкое производство. В 32 тыс. мастерских (из 64 тыс. зарегистрированных предприятий) работали только по одному (сам хозяин) или по два человека (хозяин и наемный рабочий). Большую группу рабочих составляли мастеровые так называемой парижской промышленности (ювелиры, часовщики, бронзовщики, краснодеревщики, обойщики, рабочие, занятые в производстве предметов роскоши, и т. д.). Другой большой группой являлись портные и сапожники — надомники рассеянной мануфактуры. Многочисленную прослойку образовывали строительные рабочие, в значительной своей части сезонники, которые проводили в Париже лишь несколько месяцев в году. Наконец, имелись рабочие фабричного производства (прядильщики, красильщики, рабочие фабрик массового пошива одежды, машиностроители, железнодорож-

403 Одним из первых симптомов размежевания между пролетарскими устремлениями и буржуазным республиканизмом стал спор о государственных символах¹. Все фракции буржуазии настаивали на том, чтобы объявить флагом республики трехцветное знамя. Трудящиеся Парижа ратовали за красное знамя, которое после июня 1832 г. воспринималось ими как знамя пролетариата. Трехцветное знамя стало государственным флагом страны еще при Людовике XVI и было обесчещено Луи-Филиппом, говорилось в одной прокламации². Призыв ее авторов к признанию красного знамени государственным флагом республики в течение 36 часов распространился в районе, окружающем ратушу. Руководитель наиболее сознательной группы революционных пролетариев О. Бланки решительно выступил в поддержку красного знамени. Позднее видный деятель буржуазного Временного правительства поэт А. Ламартин, за цветистым красноречием которого таилось хорошо развитое классовое чутье, характеризовал это столкновение как «открытую борьбу пролетариев против буржуазии»³.

Первой боевой акцией рабочего класса уже после победы республики явилась демонстрация 25 февраля у парижской ратуши, где заседало Временное правительство. Ворвавшись туда с ружьем в руках, делегат от рабочих — железнодорожник Марш, указав на окно, за которым бушевала толпа, потребовал от министров декретировать «право на труд». Во врученной правительству петиции предусматривался «минимум, гарантированный для рабочего и его семьи в случае болезни и неспособности к труду». Выдвигая формулу «право на труд», рабочие имели в виду не только государственные меры против безработицы; оно понималось и как право на «справедливую долю плодов» своего труда. Иными словами, это требование выступало в виде «французского варианта» идеи, которую массы английских рабочих формулировали в 1842 г. в лозунге: «Справедливая заработная плата за справедливый рабочий день!» Вместе с тем требование «права на труд» было родственным и лозунгу лионских рабочих: «Жить, работая, или умереть, сражаясь». Смысл того и другого понимался пролетариями так: рабочему не только должна быть гарантирована работа, этого мало, — пусть она обеспечит ему сносное существование.

Составленная в редакции фурьеристской газеты «Демокраси пасифик», эта петиция, поданная вооруженными рабочими, естественно, утратила характер простого пожелания: за спиной Марша пики, механики), игравшие важную, а в ряде случаев авангардную роль в революционной борьбе 1848 г.

¹ См. Н. Е. Застенкер. Революция 1848 года во Франции. М., 1948, стр. 47—48.

³ «Революция 1848 года во Франции (февраль — июнь) в воспоминаниях участников и современников». М.—Л., 1934, стр. 571.

404 дожидалась ответа грозная толпа пролетариев. Правительству пришлось в тот же день принять декрет, который провозглашал право граждан на труд. По требованию Центрального республиканского общества, созданного Бланки в первые дни революции, правительство отменило статью уголовного кодекса, запрещавшего рабочим создавать коалиции.

28 февраля та же газета выступила с требованием создать «министерство для тружеников, министерство прогресса»; это требование также отражало устремления рабочих. Была разработана петиция, которую подписали, в частности, П. Дефлотт, Т. Дезами и еще несколько членов Центрального республиканского общества. В ней указывалось: «Провозглашенная республика — только лучшая форма правления, экономические реформы — вот чего требует народ; он требует действительного улучшения моральных и материальных условий жизни всех рабочих. В связи с этим нижеподписавшиеся требуют от Временного правительства немедленного создания министерства прогресса. Это министерство должно иметь задачей подготовку обещанной организации труда и реализацию всех законных устремлений народа»¹. В поддержку петиции выступили также сторонники Э. Кабе. Таким образом, бланкисты, кабетисты и фурьеристы потребовали от правительства выполнения того туманно сформулированного обещания, которое оно дало в декрете о праве на труд 25 февраля. В петиции это требование не конкретизировалось; она воплощала расплывчатость, неопределенность чаяний рабочих. Они желали вырвать у буржуазного правительства то, что оставалось неясным им самим, но что, по их мнению, привело бы к ликвидации эксплуатации человека человеком.

Содержание и масштабы уступок, сделанных правительством, определялись не формулировками, которые выдвигались в декларациях, а массовой борьбой. Так обстояло дело и с петицией, предложенной 28 февраля. Колонны рабочих, представлявших профессиональные корпорации, пришли к ратуше, чтобы вручить правительству этот документ. В то же время они требовали сокращения рабочего дня и увеличения заработной платы. Это было новое давление рабочих масс Парижа на Временное правительство. Под их натиском 29 февраля оно создало правительственную Комиссию по делам рабочих. Во главе ее встал Луи Блан — один из двух социалистов (вторым являлся рабочий Альбер), вошедших в состав Временного правительства, автор брошюры «Организация труда» (1840 г.).

Луи Блан был первым в истории социалистом, располагавшим огромным влиянием в массах — и к тому же в период революционного подъема. Он не выдержал испытания, наглядно продемонстрировав тем самым, что представитель мелкобуржуазного утопического социализма не в состоянии выступить истинным политиком.

¹ Цит. по: R. Gossez. Op. cit., p. 17.

405 ческим вождем народной революции. Реформистская сущность луиблановского социализма, убеждение в том, что новое общество можно создать без ниспровержения старого, — все это находило выражение и в политической практике Луи Блана. Она показала, что утопическое стремление мелкобуржуазного социалиста к радикальным переменам общественного строя может преобразоваться (и преобразуется на деле) в политический реформизм. Неумение Луи Блана обосновать неизбежность возникновения нового общественного строя закономерностями развития старого сказывалось прежде всего в отношении к пролетарскому движению. «Успокоить» это движение, удержать его в законных рамках, тем самым обессилить его как раз в то время, когда противник набирал силу, — таково было объективно основное направление его политической деятельности. Главным мотивом, побуждавшим Луи Блана взять на себя роль примирителя, являлась глубокая уверенность в том, что противоречия между рабочими и буржуазией представляют собой результат недоразумения и могут быть в принципе решены на пути совместных, согласованных действий.

Когда буржуазные деятели Временного правительства твердили о свободе, равенстве и братстве, о великодушии Февральской революции, о единении народа, они служили своему классу: под прикрытием фраз готовились разоружение и разгром пролетариата. Однако Луи Блан мнил себя представителем тружеников, да и многие рабочие считали его таковым. И этот человек присоединил свой голос к буржуазным псалмам «всеобщего братства»: «Где были наши пушки, наши солдаты, наши жандармы и наши судьи в красных мантиях? — писал Луи Блан с гордостью.— Пусть назовут хоть одно лицо, которое мы арестовали за эти два месяца, хоть одно жилище, в которое мы ворвались, газету, которую мы приостановили, оскорбления, за которые мы отомстили, голос, клеветавший на нас, который бы мы заставили умолкнуть, какую-нибудь свободу, которую мы отняли, насилие, которое мы употребили или допустили...»¹

При всем том в первые месяцы революции Луи Блан оставался наиболее популярной среди рабочих политической фигурой. Его расплывчатый социализм соответствовал их устремлениям, его политический реформизм представлял собою концентрированное выражение реформистских иллюзий, свойственных тогда французскому пролетариату. Как только опыт практической борьбы в революционное время показал рабочим, насколько опасен реформизм, этот мелкобуржуазный социалист оказался за бортом политической жизни.

Луи Блан ухватился за идею создания правительственной Комиссии по делам рабочих, полагая, что это учреждение станет центром пропаганды и организации рабочих Парижа. Буржуазным министрам Временного правительства ничего другого не оставалось,

¹ Л. Блан. История революции 1848 г. СПб., 1907, стр. 354.

406 как согласиться на такую меру: ведь рабочие ежечасно тысячами приходили в ратушу, где заседало правительство; они желали утвердиться в надежде, что Февральская революция станет их революцией, революцией для тружеников. Если бы правительство заняло непримиримую позицию, оно просто пало бы. Вместе с тем, предоставляя рабочим Парижа «организационный центр», буржуазные республиканцы ликвидировали непосредственное давление рабочих на правительство, «выводя» их на Луи Блана, а последнего с его Комиссией отправив в Люксембургский дворец (бывшее местопребывание палаты пэров).

Как обнаружили дальнейшие события, буржуазные министры Л. А. Гарнье-Пажес и А. Марраст, первыми согласившиеся на этот компромисс, оказались правы в своих расчетах. Однако в те дни рабочие Парижа расценили декрет от 29 февраля как свою победу. У ратуши состоялась 60-тысячная демонстрация представителей профессиональных корпораций. Выступая перед ней, Луи Блан объявил, что первое заседание комиссии состоится 1 марта в Люксембургском дворце.

27 февраля, еще до создания Люксембургской комиссии, был опубликован декрет Временного правительства об организации Национальных мастерских. Это учреждение в принципе отличалось от пропагандировавшихся Луи Бланом «социальных мастерских». В задачу таковых, по мысли Луи Блана, входило бы предоставление труженикам работы по специальности; в этих мастерских, как он предполагал, должна была возникнуть рабочая ассоциация, субсидируемая государством. Национальные же мастерские являлись предприятием, хозяином которого выступало буржуазное государство, а труженики оставались наемными рабочими, выполнявшими однообразную и подчас бессмысленную работу.

Декрет о Национальных мастерских представлял собой по сути дела французскую модификацию английского нового закона о бедных. Это были работные дома под открытым небом. Организуя их, правительство давало определенное оплачиваемое занятие массе парижских безработных и тем самым смягчало социальную напряженность в столице. Оно как бы «шло навстречу» пожеланиям рабочих, которые требовали вмешательства государства в рабочий вопрос, но одновременно показывало, что такое вмешательство не может быть ничем иным, кроме организованного подаяния. К тому же правительство рассчитывало использовать рабочих Национальных мастерских в собственных политических интересах, полагая, что парижские пролетарии продадут свое классовое первородство за один-два франка в день¹ (это последнее намерение буржуазных министров не увенчалось успехом).

¹ Когда директор Национальных мастерских Эмиль Тома в марте 1848 г. выразил министру общественных работ Мари свои опасения по поводу быстрого роста численности рабочих, занятых в этих мастерских, тот отвечал ему: «Не беспокойтесь насчет числа . . . Оно никогда не будет слишком велико; но ищите средств

407 лось успехом: то, что было легко осуществимо в отношении люмпен-пролетариев и неустойчивой части рабочей молодежи, потерпело фиаско применительно к массе парижских пролетариев). Наконец, правительство надеялось устрашить обывателя, лавочника, мелкого буржуа призраком социализма, который в образе Национальных мастерских представал перед ними как посягательство на их «право добровольного подаяния» и как «организованная забастовка» (ведь многие рабочие-стачечники находили в Национальных мастерских убежище, где во время забастовки могли получить материальную поддержку).

Иными словами, создание Национальных мастерских открывало Временному правительству широкие возможности для социального и политического маневра, которыми оно, а затем Учредительное собрание и Исполнительная комиссия не преминули воспользоваться ¹.

И создание Национальных мастерских и конституирование Люксембургской комиссии были уступкой правительства требованиям пролетариев, выраженным в лозунге «организации труда». В период восходящего развития революции 1848 г. этот лозунг имел для французских рабочих в принципе тот же объединяющий смысл, что и лозунг Хартии для английских пролетариев. Социальное содержание подобных лозунгов рисовалось тем, кто их выдвигал, очень широко, смутно и неопределенно.

В Англии осуществление Хартии объективно означало бы политическую победу рабочего класса и социальные преобразования в его интересах. Поэтому в 1842 г., когда революционное чартистское движение достигло наивысшего подъема, правительство Пиля отказалось пойти на какие-либо уступки чартистам. Во Франции 1848 г. требование социального переустройства, отстаивавшееся рабочими и отражавшее их неосознанное еще намерение произвести вторжение в отношения собственности, хотя и представляло для буржуазии серьезную

ства, чтобы рабочие к вам искренне привязались». И далее министр пояснил: «Быть может, недалек тот день, когда нужно будет послать их на улицу».

¹ Национальные мастерские в качестве средства благотворительности не были новостью во Франции. Их декретирование в феврале 1848 г. имело, однако, новый социальный смысл. Буржуазия, соглашаясь на эту меру, пыталась направить устремления рабочих по такому руслу, которое она могла бы, по ее расчету, легко регулировать. Со своей стороны рабочие, соглашаясь на введение Национальных мастерских, поступали так не только из желания получить помощь по безработице, но и потому, что рассчитывали впоследствии реорганизовать эти мастерские в новое социальное учреждение, базу которого составляла бы кооперация пролетариев, пользующаяся поддержкой государства. Таким образом, когда буржуа, указывая на Национальные мастерские, заявляли, будто это учреждение есть не что иное, как «продукт социализма», они были правы в одном отношении: рабочие хотели видеть в них учреждение подобного рода, превратить их в такое учреждение.

408 опасность, но в отличие от английского аналога само по себе еще не было непосредственным покушением на политическую власть. Более того, словесная уступка в этой области могла помочь республиканской буржуазии, чьи интересы и представляло Временное правительство, утвердиться у кормила правления.

Вопрос о выполнении социальных обещаний должен был решиться в борьбе. Создав Национальные мастерские и Комиссию по делам рабочих, Временное правительство оставило за собой аппарат гражданского и военного управления, полицию, финансы, внешнюю политику. Вооруженный народ, однако, все еще продолжал быть «хозяином улицы». «Всякий, кто жил тогда в Париже, не забудет эти длинные процессии рабочих, носивших зловещие знамена и, казалось, сговорившихся продолжать стачку»,— писал современник событий. Число национальных гвардейцев в Париже за первые три недели, истекшие после Февральской революции, возросло почти в четыре раза (примерно с 57 до 190 с лишним тысяч человек). Подавляющее большинство рабочих, вступивших в этот период в Национальную гвардию, не носили формы, за которую гвардеец сам должен был платить, поэтому в глазах парижских буржуа новое пополнение Национальной гвардии выглядело как вооруженный пролетариат. Так это и было в действительности.

Между тем Люксембургская комиссия развернула свою деятельность. Она разработала схему «решения» социального вопроса, представлявшую чистейшую утопию. Схема предусматривала создание министерства труда «со специальной миссией подготовить социальную революцию и осуществить постепенное, мирным образом и без потрясений, уничтожение класса пролетариата»¹. Министерство, считал Луи Блан, должно было оказывать помощь рабочим ассоциациям (объединениям кооперативного типа). Часть получаемых ими прибылей поступала бы в резервный фонд, объявленный «коллективным достоянием». Предполагалось, что, распространяясь шаг за шагом, система рабочих ассоциаций вытеснит капиталистические предприятия. По позднейшему признанию Луи Блана, «все эти идеи были лишь мерцанием отдаленных надежд, они развертывались перед глазами пылкой и победоносной толпы среди бури, сделавшей эту толпу всемогущей»².

В первом заседании Люксембургской комиссии приняло участие около 200 рабочих, избранных парижскими корпорациями (так называемые люксембургские делегаты). Они немедленно потребовали сокращения рабочего дня. Луи Блан выступил против этого, заявив, что такой вопрос следует обсуждать в присутствии представителей хозяев. Здесь он натолкнулся на серьезное сопротивление рабочих, и только после длительных уговоров их делегаты выразили согласие ждать совещания с участием хозяев. Оно состоялось на следующий

¹ Л. Блан. Указ. соч., стр. 183.

² Там же, стр. 187.

409 день. Перепуганные предприниматели согласились удовлетворить требования рабочих, после чего правительство издало декрет о сокращении рабочего дня: в Париже — до 10, в провинции — до 11 часов.

Уже первые действия Люксембургской комиссии убедительно продемонстрировали ее двойственную роль. С одной стороны, это был рабочий форум, откуда представители пролетариев могли оказывать давление на Временное правительство и предпринимателей. За «люксембургскими делегатами» стояли сотни тысяч рабочих, получавших информацию о деятельности правительственной комиссии из официальных изданий, докладов делегатов и внимательно следивших за ее работой. С другой стороны, Люксембургская комиссия, в первую очередь ее официальная верхушка, сеяла иллюзии в рабочей среде, выдавая то, что на самом деле было вырвано рабочими у хозяев, за добровольную «уступку» последних. Таким образом, создавалось впечатление, будто рабочий вопрос может быть урегулирован в рамках существующего строя и с помощью органа буржуазного государства. Луи Блан весьма гордился своей «примирительной» ролью в бурные дни февраля — мая 1848 г. Суть его социально-политических воззрений получила концентрированное выражение в формуле: «Да, защищать дело бедных — значит, я не устану повторять это, защищать дело богатых, значит защищать общие интересы»¹.

Руководство Люксембургской комиссии не раз выступало третейским судьей между предпринимателями и рабочими. Иногда ему удавалось добиться уступок от фабрикантов, и эти уступки трактовались как торжество «принципа справедливости». Объективно же руководители комиссии действовали в интересах буржуазного Временного правительства, стремившегося прежде всего к тому, чтобы покончить с реальным воздействием рабочих на его деятельность². Работе «люксембургских делегатов» было свойственно глубокое внутреннее противоречие. Делегаты корпораций полагали, что революция, происшедшая в феврале, есть революция социальная, призванная коренным образом перестроить общество; и рабочие не раз проявляли именно такое отношение к революции, считая себя и своих делегатов в Люксембургском дворце — гарантами ее социального характера. Вместе с тем делегаты, как и избравшие их рабочие, верили, что социальные преобразования, во имя которых ими совершена революция, могут быть претворены в жизнь Временным правительством. Они видели нежелание этого правительства удовлетворить их требования и его тесную связь с буржуазными кру-

¹ Л. Блан. Указ. соч., стр. 197.

² Учреждения, выполнявшие функции, сходные с теми, которые осуществляла Люксембургская комиссия, были созданы и во многих других городах (Лион, Марсель, Руан, Лилль и т. д.), причем кое-где они возникали самостоятельно, без участия властей.

410 гами, но в то же время склонны были думать, что мощь пролетариата, продемонстрированная в феврале, заставит правительство в конце концов поступить так, как хотят рабочие. По мере того как исчезала эта иллюзия, происходило политическое отделение пролетариата от буржуазии. Идея «братства», горячо разделявшаяся рабочими в первые недели и месяцы революции, отнюдь не означала их готовности подчинить собственные интересы интересам предпринимателей. Напротив, это было основанное на вере в свою силу убеждение в том, что буржуазия будет вынуждена поступиться своими интересами: изменения, происшедшие в характере государственной власти, якобы вполне достаточны для того, чтобы в ее рамках провести социальный переворот. Это было трагической иллюзией; она изживалась в ходе классовой борьбы. Конец такой иллюзии знаменовал начало восстания.

Исторический опыт показывает, что рабочим приходится проходить курс политического недоверия к буржуазии не однажды. Первоначально подобный курс проходит лишь узкий слой передовых рабочих. Во Франции, например, сторонники Бланки уже видели своекорыстный характер действий буржуазии: они понимали его и тогда, когда после победоносной революции, осуществленной рабочими Парижа, власть попала в руки «собственников». Однако бурные события в феврале разбудили и подняли к политической жизни сотни тысяч рабочих, ранее не знавших даже экономической организации. Стремительная активизация прежде пассивной рабочей массы имела колоссальное прогрессивное значение, но несла с собой и негативные последствия: главное из них состояло в том, что трезвый голос бланкистов затерялся в кликах о «всеобщем братстве». С этим лозунгом в февральские дни выступили и буржуа, и пролетарские массы (понимая его, как отмечалось выше, по-разному). Иначе говоря, пролетариату приходилось «начинать все сначала», хотя — и это весьма важное обстоятельство — продолжала существовать и действовать группа пролетарских революционеров, питавших абсолютное политическое недоверие к буржуазии. После Февральской революции подавляющая масса рабочих шла за Луи Бланом, утрачивая доверие к нему с каждым днем; небольшие же группы классово-сознательных пролетариев сплачивались вокруг Бланки и его сторонников.

По инициативе Люксембургской комиссии было создано несколько кооперативных обществ — портных, седельщиков, прядильщиков; их организаторы думали ниспровергнуть капиталистический способ производства с помощью кооперации. На практике вся затея обернулась предоставлением работы нескольким тысячам рабочих. Позднее, с ликвидацией Люксембургской комиссии, буржуазное государство и капиталистическая конкуренция задушили названные ассоциации.

Тем не менее этой деятельностью был дан толчок общему процессу объединения рабочих на профессиональной и межпрофессиональной

411 нальной основе. В марте — апреле состоялись учредительные собрания объединений граверов, мастеров, изготовлявших музыкальные инструменты, портных, печатников, слесарей, строителей¹. Заметным событием в этой области стало образование Всеобщего филантропического и политического общества слесарей и механиков: оно состояло из многочисленных профессиональных секций, в том числе слесарей, рабочих по производству экипажей, механиков, машинистов, помощников машинистов, литейщиков. Одним из руководителей общества был рабочий-механик Жан-Пьер Древе — делегат Люксембургской комиссии.

Политическая деятельность рабочих концентрировалась поначалу в основном вокруг демократических клубов. В течение первого месяца после революции в Париже было создано 250 таких клубов; в дальнейшем их число увеличилось. Создавались и клубы, куда входили исключительно рабочие. По сути дела это были межпрофессиональные объединения рабочих, выступавшие с социальными и политическими требованиями. Так, 22 марта открылся клуб рабочих Национальных мастерских, 23 марта — клуб «Братских рабочих» во II округе. Основным лозунгом этого клуба была свобода ассоциации. Среди его организаторов значились слесарь, сапожник, столяр, рабочий-механик, упаковщик и маляр. Позже центрами политической деятельности рабочих стали объединения делегатов корпораций и Национальных мастерских.

Объединение рабочих в ассоциации облегчило им борьбу за решение насущных проблем улучшения условий труда и жизни. Рабочим-механикам завода «Деронь э Кайль», создавшим свою ассоциацию, удалось, например, в марте добиться прибавки к фонду заработной платы одиннадцатой части цены производимого продукта. За выполнением этого соглашения должна была следить комиссия, включавшая рабочих и одного инженера, а также представителя Люксембургской комиссии. Документ был подписан хозяевами завода и тремя рабочими-механиками (Древе, Лавуа, Коленом), согласован с Луи Бланом (в качестве министра-председателя Люксембургской комиссии) и утвержден им². Ассоциации железнодорожников сумели завоевать повышение тарифов заработной платы и т. д.

Одновременно выдвигались общеполитические требования, затрагивавшие коренные вопросы революции. После того как 16 марта буржуазные части Национальной гвардии провели контрреволюционную демонстрацию, рабочие организации постановили устроить массовое выступление, с тем чтобы потребовать отсрочки выборов в Учредительное собрание (Временное правительство назначило их на начало апреля). Инициативу взяли на себя Центральное республиканское общество Бланки и Центральное братское общество кабе-

¹ См. афиши с извещениями об этих собраниях в коллекции ИМЛ при ЦК КПСС.

² Текст соглашения см. в коллекции ИМЛ при ЦК КПСС.

412 тистов. Деятельное участие в подготовке демонстрации приняли рабочие-механики Северной железной дороги. Уже тогда среди рабочих, готовившихся к демонстрации, возникла мысль о чистке правительства.

Демонстрация состоялась 17 марта¹. Она проходила под лозунгом отсрочки выборов до 31 мая. Передовые рабочие понимали, что поспешное проведение выборов будет на руку реакции; революционный Париж не успеет утвердить свое влияние в консервативной провинции, где, кроме нескольких городов, рабочее движение развито слабо и общественным мнением заправляют богатые землевладельцы, крупные буржуа и клерикалы. 200 тыс. безоружных рабочих с железнодорожниками во главе двинулись от площади Революции. Когда колонны приблизились к ратуше, вперед вышли представители клубов, в частности Бланки, Кабе и Собрие (редактор газеты «Коммюн де Пари»). К решетке дворца был допущен сначала только Кабе. Затем к нему присоединились члены выбранной рабочими комиссии. Они вручили петицию представителям правительства. Луи Блан, выступавший от его имени, успокоил рабочих, обещав, что их пожелания будут рассмотрены. Бланкисты встретили это обещание настороженно и недоверчиво. Один из сподвижников Бланки — Б. Флотт, обращаясь к Луи Блану, публично в присутствии сотен демонстрантов назвал его предателем. Однако масса рабочих, которая в ту пору все еще питала доверие к правительству и считала Луи Блана своим вождем, спокойно разошлась.

Величественная демонстрация пролетариев произвела на парижских буржуа огромное впечатление. Буржуазная газета позже вспоминала: «Столица дрожала при виде этих молчаливых и целеустремленных орд, думавших только об одном — разрушить самую основу общества»². Рабочие со своей стороны остро ощутили в этот день отсутствие единой организации. После демонстрации 17 марта передовым рабочим (в особенности руководителям железнодорожников и Общества рабочих-механиков) стала ясной необходимость создания центра, который мог бы обеспечить руководство массовым движением. В сущности дело шло уже о политическом руководстве.

18 марта по инициативе железнодорожников люксембургские делегаты создали Временное бюро Центрального комитета рабочих департамента Сены. В конце марта конституировался и сам Центральный комитет. Он выдвинул кандидатами в депутаты Учредительного собрания 20 рабочих. Луи Блан присоединил к ним еще 14 представителей республиканцев и социалистов, многие из которых занимали соглашательские позиции.

Создав самодеятельную организацию, люксембургские делегаты сделали важный шаг, который, однако, еще не означал освобождения

¹ См. подробнее: H. E. Застенкер. Революция 1848 года. Вторая республика, стр. 288 и сл.

² Цит. по: R. Gossez. Op. cit., p. 247.

413 от влияния Луи Блана: Центральный комитет руководствовался в своей деятельности принципами «организации труда», старался воплотить их в жизнь.

К середине апреля недовольство рабочих обстановкой, которая складывалась в стране, усилилось. Собравшись для того, чтобы избрать представителей в руководство Национальной гвардии, они подготовили новую петицию. Народ ожидает, указывалось в ней, создания демократической республики, уничтожения эксплуатации человека человеком и намерен добиваться организации труда посредством ассоциаций. Центральный комитет рабочих департамента Сены призвал корпорации направиться с петицией к ратуше. Аналогичное решение было принято демократическим клубом мелкой буржуазии — Обществом прав человека. Вечером 15 и утром 16 апреля рабочие многих крупных предприятий, обсудив петицию, решили участвовать в демонстрации. В Париже начали распространяться прокламации с призывами, которые часто звучали весьма решительно. В одной из них (за семью подписями) говорилось: «Мы проливали нашу кровь за республику, мы готовы еще проливать ее. Мы верим, что Временное правительство выполнит свои обещания. Мы ждем этого, мы, кто так часто не получает самого необходимого» ¹.

В то же время организаторы выступления делали ставку на сугубо мирную демонстрацию. Ее участников убедительно призывали выйти на улицы без оружия, что с самого начала вызвало отрицательную реакцию Бланки.

16 апреля к ратуше направились 100 тыс. манифестантов. По мере продвижения они наталкивались на заслоны из буржуазных подразделений Национальной гвардии: ее батальоны врывались в рабочие колонны, расчленяя их. Это была, быть может, одна из самых драматических сцен французской революции 1848 г. в ее доиюньский период: шествие ста тысяч невооруженных рабочих, двигавшихся длинной и узкой колонной между двумя рядами национальных гвардейцев с ружьями наперевес. Они осыпали демонстрантов оскорблениями и проклинали Бланки, Кабе, всех этих «коммунистов», «сторонников раздела имущества».

Вручив петицию помощнику мэра Парижа (Временное правительство не приняло делегацию рабочих), демонстранты разошлись под улюлюкание вооруженных буржуа.

Петиция 16 апреля напоминала буржуазии о пролетарских требованиях, о целях, ради которых парижский народ сражался на февральских баррикадах. И хотя она завершалась вполне лояльными лозунгами: «Да здравствует Республика!», «Да здравствует Временное правительство!», министры не без оснований увидели в ней объявление войны буржуазному обществу. Недаром безоружным рабочим были противопоставлены вооруженные буржуазные батальоны. Отношение Временного правительства к петиции 16 апреля имело много

¹ См. афишу в коллекции ИМЛ при ЦК КПСС.

414 общего с реакцией английского парламента на чартистские демонстрации и петиции начала 40-х годов. И английские парламентарии, кичившиеся своей приверженностью традициям, и министры Временного правительства Франции, приведенные в ратушу восставшим народом, понимали, что то, о чем их «просят», невыполнимо при сохранении существующей социальной и политической системы. Реакция Временного правительства была тем более быстрой и решительной, что, в отличие от английских рабочих, французские пролетарии в 1848 г. обладали реальной возможностью в любую минуту взяться за оружие.

23 и 24 апреля состоялись выборы в Учредительное собрание¹. Они проводились на основе новой избирательной системы, завоеванной в результате революции: правом голоса пользовались все французы старше 21 года. Само по себе это было большим завоеванием народа. Однако итоги голосования показали прочность позиции буржуазии и монархической реакции (в особенности в провинции). Из 880 человек, избранных депутатами, 500 составляли умеренные республиканцы, группировавшиеся вокруг газеты «Насьональ». Кроме того, 100 легитимистов и около 200 орлеанистов объявили себя республиканцами уже после Февральской революции. Демократический лагерь представляли менее 100 депутатов, среди которых насчитывалось несколько социалистов. В числе кандидатов-рабочих, выдвинутых пролетариями Парижа, были коммунисты — бронзовщик Маларме и сапожник Савари, механик Древе (социалист, председатель Всеобщего филантропического и политического общества слесарей и механиков), выступавшие под лозунгом «организации труда» труженики — портные, повара, сапожники, бронзовщики, столяры. Однако из рабочих по списку Люксембургской комиссии в Учредительное собрание прошел только столяр А. Пердигье, широко известный как сторонник реорганизации компаньонажей, освобождения их от цеховой замкнутости². Не были избраны ни коммунисты Кабе и Бланки, ни демократы-социалисты Распайль и Собрие. Демократ-республиканец Барбес получил депутатский мандат только потому, что баллотировался в своем родном департаменте.

Результаты выборов в известной мере рассеяли иллюзии рабочих, хотя и не подорвали их до конца: выяснилось, что, пока государственная власть находится в руках тех, кто представляет лагерь социального противника, одно лишь формальное право голоса не может обеспечить победы. Глубокое недоумение и возмущение у пролетариев вызвало то, что даже в районах, где они составляли явное большинство, в депутаты Учредительного собрания все же проходили

¹ См. Н. Е. Застенкер. Революция 1848 года. Вторая республика, стр. 291.

² J. Briquet. Un ouvrier à la Constituante de 1848. Agricole Perdiguier menuisier et représentant du peuple.— «1848. Revue des Révolutions contemporaines», 1950, t. 44, № 187, p. 223—232.

415 буржуа. В Лиможе негодующие рабочие — их список потерпел поражение — разоружили буржуазную Национальную гвардию. На протяжении двух недель они фактически были хозяевами города. Муниципальными делами управлял комитет из рабочих и демократически настроенных мелких буржуа. Ситуация изменилась только после того, как в город вступили войска: они вновь вооружили буржуазную Национальную гвардию и распустили комитет.

В Руане пролетарии вместе с левыми республиканцами составили так называемый красный список: десять из его девятнадцати кандидатов были рабочими. Однако «красный список» не прошел; избранными оказались правые республиканцы. Это породило возмущение в пролетарских кругах. Оно возросло еще больше, когда стали известны данные о махинациях с бюллетенями. В конце апреля рабочие взялись за оружие. В рабочих районах были воздвигнуты баррикады. Бои продолжались в течение двух дней. В ходе этих боев хорошо вооруженная руанская Национальная гвардия почти не понесла потерь, в то время как одиннадцать рабочих были убиты на месте, двадцать три умерли в госпиталях, пятьдесят были тяжело ранены. 3 мая газета «Коммюн де Пари» писала: «В Руане буржуазия восторжествовала. Порядок восстановлен — среди трупов. Спокойствие террора господствует в этом городе».

События в Руане серьезно повлияли на дальнейшее развитие революции. Они показали, что буржуазия готова прибегнуть к жестокому и беспощадному подавлению пролетариев. В руанских убийствах, как справедливо отмечал Бланки, нашла свое реальное выражение сущность политики Временного правительства. Буржуазная республика только что появилась на свет. Теперь ее Учредительному собранию предстояло принять власть, которая досталась его предшественнику — Временному правительству от рабочих, сокрушивших Июльскую монархию. И первым же шагом буржуазии явилась месть рабочим! Выстрелы в Руане прозвучали предвестниками июньских дней.

В Учредительном собрании происходила поляризация сил, отражавшая аналогичный процесс в масштабе страны. Социалистическое крыло было отсечено от правительства: Луи Блана из него удалили, Люксембургская комиссия утратила характер правительственного учреждения. Исполнительная комиссия, избранная взамен Временного правительства и состоявшая в основном из умеренных республиканцев, подвергалась непрерывному давлению со стороны открыто реакционной части Собрания.

Обстановка в Париже продолжала накаляться. В мае в демократических клубах бурно обсуждался вопрос о внешней политике Франции. В это время прусская военщина подавила восстание польских патриотов в Познани, и демократические клубы требовали, чтобы республиканская Франция пришла на помощь польскому народу.

416 15 мая по инициативе нескольких демократических клубов на площади Бастилии собрались представители 100 корпораций, к которым присоединилась часть рабочих Национальных мастерских. Они направились к Учредительному собранию. Впереди шли руководители Центрального комитета рабочих департамента Сены, демократы-социалисты Распайль и Собрие; тут же был известный в то время деятель демократических клубов Юбер. В демонстрации приняли участие и бланкисты. Не питавшие иллюзий в отношении исхода выступления, они стремились придать ему организованный характер; бланкисты не хотели оставаться в стороне от массового движения и намерены были разделить судьбу рабочих. Демонстранты ворвались в зал заседаний Бурбонского дворца. Попытки Луи Блана уговорить их разойтись не дали результатов. Распайль зачитал петицию рабочих с требованием оказания помощи Польше. В числе других демонстрантов перед Собранием выступил и Бланки. Он говорил о Польше, а также и о том, что рабочие ждут решения социального вопроса. Бланки коснулся также позорных для Временного правительства событий в Руане. В Собрании началась паника. Многие депутаты решили, что повторяются события 24 февраля, когда вооруженный народ разогнал орлеанистскую палату депутатов.

Однако ситуация была уже иной. Если правительство Гизо воспринималось рабочими как враждебная им и всему народу сила, то к Учредительному собранию, избранному на основе всеобщего голосования, они все же относились с определенным доверием и не собирались выступать против него с оружием в руках: рабочим еще предстояло окончательно выяснить его буржуазно-монархический характер.

К тому же, если 24 февраля за орлеанистской палатой не было никого, кроме кучки влиятельных финансистов и нескольких рот солдат регулярной армии, готовых сражаться за погибавшую монархию, то 15 мая за Учредительное собрание стояли буржуазная Франция и десятки тысяч вооруженных национальных гвардейцев в Париже.

В этих условиях заправилы Собрания и Исполнительной комиссии были даже заинтересованы в том, чтобы не готовые к вооруженной борьбе рабочие посягнули на «гражданский мир». Юбер (по-видимому, правительственный агент) сыграл на руку реакции. «От имени народа» он объявил Собрание распущенным. Демонстрантами был составлен список нового правительства, в которое вошли наиболее видные коммунисты, социалисты и левые республиканцы. Некоторые из них явились в ратушу. Собрание подняло на ноги Национальную гвардию. Рабочие были разогнаны, а члены правительства, провозглашенного демонстрантами (в частности, Распайль, Барбес, Бланки), арестованы. Рабочие и демократические клубы Парижа лишились своих наиболее авторитетных политических руководителей. Одновременно стала быстро клониться к закату политическая карье-

417 ра Луи Блана. После 15 мая, когда он фактически поддержал буржуазно-монархическое Собрание, его влияние в пролетарской среде стало неуклонно и стремительно падать.

4 июня состоялись дополнительные выборы в Учредительное собрание, продемонстрировавшие дальнейший сдвиг вправо основных фракций буржуазии; она все более переходила на монархические позиции. Влияние группы «Насьональ» ослабело. Ряды реакции консолидировались. Активизировалась легитимистская и орлеанистская пропаганда. Энергичную деятельность развернули сторонники принца Луи Бонапарта, который выдавал себя тогда за приверженца республиканских порядков.

С другой стороны, сплачивали свои ряды и рабочие Парижа. Их голосами в Собрание в результате дополнительных выборов прошли социалисты Прудон и Леру, левые республиканцы Коссидьер и Лагранж.

В последующие недели организационным центром парижских рабочих стало Общество объединенных корпораций, созданное после роспуска Люксембургской комиссии на основе Центрального комитета рабочих департамента Сены. Еще в мае возник другой влиятельный орган рабочего движения в Париже — Комиссия собрания делегатов Национальных мастерских. Обе организации сыграли важную роль в Июньском восстании.

Буржуазные власти всячески старались обезглавить революционных рабочих, лишить их политических вождей. С этой целью была разработана целая система мероприятий. Еще до майских событий против Бланки организовали клеветническую кампанию, обвинив его с помощью фальшивки в том, что он якобы выдал своих товарищей по оружию полиции Июльской монархии. Реакционеры распускали о коммунистах дикие слухи: их объявляли сторонниками разнузданного грабежа, раздела имуществ, общности жен и т. д. Реакционная буржуазная и монархическая пресса придавала слову «коммунист» бранный смысл.

Против Кабе также была поднята травля. Более того, имя Кабе стало для консервативного французского буржуа даже символом коммунизма, хотя противоречия во взглядах на революционное насилие, характерные для этого утописта, в 1848 г. выступили особенно явственно. Он как будто не хотел решительной схватки между пролетариями и буржуа, отчетливо понимая, что в отличие от «восстания 1872 года» в его Икарии перевес сил в Париже 1848 г. отнюдь не на стороне народа. Да и сам Кабе не собирался брать на себя роль Икара. Вместе с тем он вполне пролетарским языком, каким рабочие массы Парижа заговорили только через три месяца, еще 25 февраля потребовал от правительства «признания права жить, работая, для того, чтобы отец семейства не оказался в страшной необходимости покинуть семью и детей и ... умереть, сражаясь». Тогда же Кабе с полным основанием призывал рабочих не выступать с требованием

418 «немедленного применения наших коммунистических доктрин»: это было бы авантюризмом. Однако свою реалистическую позицию он обосновывал прежними доводами, ссылаясь на необходимость утверждения коммунистических принципов «силой общественного мнения». Выхода из этих противоречий Кабе так и не нашел¹.

Сложную эволюцию проделал в условиях массового движения прудонизм. 27 февраля 1848 г. газета Прудона «Репрезантан дю пэпль» констатировала, что революция была совершена рабочими. Программа, которую он им рекомендовал, содержала ряд требований радикально-политического характера (организация военной силы против реакции; проведение братской политики по отношению к народам, которые последуют примеру Франции; введение всеобщего избирательного права; обеспечение абсолютного права на экономическую и политическую ассоциацию и т. д.). Однако главное социальное требование, выдвинутое тогда прудонистами, было выражено в формуле: «Мы завоевали свободу. Теперь — организация труда!» Этой формулы, впрочем, придерживались и другие социалистические группы.

В дальнейшем все большее место в пропаганде прудонистского органа печати стали занимать рецепты организации кредита и денежного обращения. С их помощью Прудон обещал создать «общество без налогов, без займов, без бумажных денег, без максимума, без реквизиций, без банкротств, без аграрного закона, без закона о бедных, без Национальных мастерских, без вмешательства государства, без помех свободе торговли и промышленности, без покушений на собственность»². Центр тяжести пропаганды «Репрезантан дю пэпль» постепенно смещался в сторону прудонистской панацеи «народного банка», которая лишь отвлекала народ Парижа от политической борьбы. Политические лозунги все более отступали у прудонистов на задний план; рекомендуемые ими проекты социальных преобразований по сути были направлены на смягчение политических противоречий, ибо призваны были установить гармонию интересов «труда и собственности». Заклинания Прудона, предостерегавшие от политической борьбы (а под ней он понимал либо выборы, либо резню, которая бы погубила «все общество»), нередко вызывали раздражение у рабочих и дискредитировали в их глазах социалистические идеи. Портной Констан Ильбе, известный в кругах парижских рабочих как убежденный последователь Марата, подвергая критике взгляды Прудона, писал: «Итак, собственность, которую он хочет уничтожить, есть всего лишь злоупотребление собственностью, и что-

¹ Позже, когда рабочие поднимутся на вооруженную борьбу, Кабе назовет ее «социальным восстанием», войной «за право работать и жить». Проанализировав «ошибки повстанцев», он придет к такому основному выводу: у них не было плана и они «не приняли мер, чтобы дезорганизовать и парализовать врага».— Cabet. Insurrection de 23 juin. Paris, 1848, p. 17, 50.

² «Représentant du Peuple», 7.IV.1848.

419 бы уничтожить это злоупотребление, мы (по мнению Прудона) слишком молоды. Какая страшная галиматья!»¹.

Луи Блан и Прудон, если иметь в виду их социалистические концепции, занимали, казалось бы, противоположные позиции. Блан был сторонником решительного вмешательства революционного, как он полагал, государства в социальные отношения. Прудон активно выступал против такого вмешательства. Все же в вопросе кардинальной важности они были едины: и тот и другой настойчиво пропагандировали объединение буржуазии и пролетариата в рамках «организации труда»².

Объективно, однако, деятельность Прудона имела в то время еще одну важную сторону. Вскрывая перед пролетариями «нерабочий» характер происшедшей революции, разоблачая антирабочую политику правительства, Прудон, хотел он того или нет, способствовал преодолению иллюзий в отношении буржуазной власти. Как это часто бывает в революционные периоды, из распространенных в пролетарской среде идеологических схем рабочие «вбирали» в свое сознание именно то, что могло принести им реальную пользу; а прудоновская газета была не только собранием статей, содержавших реакционно-утопические планы переустройства общества, но и антиправительственным политическим органом.

С середины мая и особенно в первые недели июня 1848 г. политическому доверию рабочих к буржуазной власти приходит конец; становится все более очевидным, что вооруженная схватка неминуема.

В среде рабочих зреет мысль о создании собственного политического органа — «народного конвента». 13 мая газета Собрие «Коммюн де Пари» поместила петицию к Учредительному собранию, подписанную группой «уполномоченных труда», среди которых были рабочие-социалисты и деятели кооперативных рабочих объединений. Петиция представляла собой документ «переходного типа»: он еще носил следы политического реформизма, но вместе с тем свидетельствовал об ускоренном процессе его изживания. Петиция требовала «санкционировать назначение представительства, которое рядом с вами (т. е. Учредительным собранием. — Авт.) станет подлинным органом и возьмет на себя защиту всех провозглашенных прав народа». Авторы петиции настаивали на том, чтобы в состав «народного конвента» назначались «делегаты народа» из числа членов демократических клубов, с которыми он должен будет находиться в постоянном контакте. По сути речь шла о создании узаконенной формы двоевластия; недаром предложение о создании «народного конвента» после-

¹ «Le socialisme et la Révolution Française» par Constant Hilbey, rédacteur du journal «Sans-culotte».— Из коллекции ИМЛ при ЦК КПСС.

² О позиции и роли Прудона в то время см.: Н. Е. Застенкер. Прудон и Февральская революция 1848 г.— «Французский ежегодник, 1960». М., 1961, стр. 388—425.

420 довало за ликвидацией Люксембургской комиссии. В петиции явно выражалось желание поставить рядом с буржуазным Учредительным собранием конвент, непосредственно связанный с рабочими. Разумеется, рабочие ошибались, полагая, что две власти, коренным образом различающиеся по социальному содержанию и классовой опоре, смогут мирно сосуществовать, не подавляя или не подчиняя одна другую. Тем не менее сама по себе идея организации народного представительства в качестве органа, контролирующего Учредительное собрание, выражала порыв к политической самостоятельности, ощущение того, что в рамках самого Учредительного собрания и его правительства интересы рабочих не получат удовлетворения. Такого рода тенденции пугали власть имущих, ибо исходили от вооруженных и все более организующихся рабочих; буржуа понимали, что идея двоевластия в условиях растущего политического самосознания рабочих означает не что иное, как стремление — пусть неясное — к рабочему единовластию.

Близкий к бланкистам революционер П. Дефлотт, находившийся под влиянием также фурьеристских взглядов (сочетание, нередкое в те месяцы), следующим образом объяснял неотвратимость надвигающегося рабочего восстания: «Правительство сегодня (14 мая. — Авт.) висит лишь на ниточке, и я убежден в том, что в конце июня у нас будет полный переворот. Это легко понять. В отношении Национальных мастерских правительство взяло на себя слишком большие обязательства, и отказ от них в дальнейшем вызовет страшный кризис. Многочисленные рабочие в Национальных мастерских, находящиеся в глубокой нищете вследствие недостатка средств, неминуемо бросятся к оружию, чтобы заставить правительство продлить помощь. Ввиду невозможности удовлетворить их требования неизбежно возникнет ужасная борьба. Правительство и нынешнее общество будут без труда побеждены». И далее: «Нам легко удастся взять верх в провинции. Мы направили наши силы в разные места. Будь то силой оружия, будь то путем революции мы заставим крестьян пойти на соглашение и позволить нам организовать Коммуну». Свою оценку положения Дефлотт завершал так: «Февральская революция поставила проблему собственности и труда. Нужно, чтобы эта проблема была решена»¹.

Характерная бурная реакция рабочих Национальных мастерских, которая последовала за выступлением монархиста Дюпена в Учредительном собрании 16 мая: его речь и в особенности заключавшийся в ней призыв «заставить рабочих зарабатывать трудом те деньги, которые они сегодня получают бездельничая», вызвала всеобщее возмущение. На улицах Парижа во многих тысячах экземпляров была расклеена прокламация протеста, подписанная представителями 115 ты-

¹ Цит. по: «Dictionnaire biographique du mouvement ouvrier français» publ. sous la direction de J. Maîtron, I-ère partie: 1789—1864, t. II, p. 35.

421 сяч рабочих Национальных мастерских и одобренная несколькими клубами¹.

В начале июня 1848 г. Общество объединенных корпораций (его возглавлял социалист Пьер Венсар) приступило к изданию собственной газеты «Журналь де травайэр»². Материалы, печатавшиеся в ней, служили своеобразным барометром, который указывал на приближение бури. По этим материалам нетрудно проследить, как укреплялось недоверие рабочих к буржуазному государству, усиливалось их стремление к самостоятельной организации и политическому выступлению, нарастал их с трудом сдерживаемый гнев. Первый номер газеты, вышедший 4 июня, открывался обращением «Ко всем трудящимся»: «...24 февраля было лишь политическим прологом серьезной драмы,— указывалось в обращении,— заключением которой явится полное и радикальное освобождение тех, кто занимается производительным трудом». Рабочие, жертвовавшие своей жизнью для защиты прав нации, желали, «чтобы ничто из того, что они производят, не отбиралось у них», они желали, «чтобы эти слова — право на труд, — написанные в прокламациях, стали реальностью», «чтобы ассоциация во всех формах стала единственным знаменем, под которое соберутся все трудящиеся», «чтобы слово и понятие эксплуатация были вычеркнуты из лексикона всех правительственных учреждений, чтобы привилегии, в какой бы форме они ни выступали, были быстрейшим образом уничтожены».

Руководители Общества объединенных корпораций в письме, помещенном в том же выпуске за подписью Пьера Венсара и вице-председателя Общества рабочего-каменщика Огюста Блюма, солидаризовались с рабочими Национальных мастерских по поводу их ответа Дюпену. «Мы настолько согласны с вашей декларацией,— говорилось в документе,— что сожалеем, что вы не предупредили нас заранее, ибо мы сочли бы своим долгом подписать ее вместе с вами. Наши горести, наши надежды — одни и те же, и нужно, чтобы все, что делается для общего дела, не проходило мимо нашего внимания».

По форме в июне выдвигались те же лозунги, что и в марте и в апреле: справедливая доля продуктов труда — рабочему! И все же тон выступлений пролетариев был уже совсем иным, чем в первые месяцы революции. Он сделался требовательным. «Война капиталу» стала одной из программных установок Общества объединенных корпораций. Его руководители отдавали себе отчет в том, что их деятельность является политической. В Манифесте делегатов корпораций к рабочим департамента Сены отмечалось, в частности: «Наша цель,

¹ «Les 115000 ouvriers des Ateliers Nationaux à M. Dupin».— Из коллекции ИМЛ при ЦК КПСС.

² Комплект (6 номеров) этой газеты («Journal des travailleurs. Fondé par les ouvriers délégués au Luxembourg») хранится в архивном фонде библиотеки ИМЛ при ЦК КПСС.

422 братья, это освобождение пролетариата, завоевание наших социальных прав. Этот вопрос теснейшим образом связан с политическим вопросом».

По мере развития событий прокламации рабочих становились все более решительными. «Организуемся, образуем постоянный комитет, в который войдут делегаты всех мастерских, — говорилось в одном из обращений пролетариев.— Он должен будет наблюдать за действиями наших врагов и немедленно извещать нас. Когда пробьет час, мы поднимемся как один, чтобы безжалостно сокрушить их, потому что они никогда не отзовутся на то, что есть в нас благородного. Борьба будет вечной, и пора этому положить конец. Единство, смелость — и все будет завоевано»¹.

11 июня «Журналь де травайэр» опубликовал статью Венсара под названием «Стачки». Она примечательна как свидетельство того, что хотя рабочие еще и не отбросили окончательно мысль о гражданском мире, они все яснее видели в буржуазии врага, разгадывали ее намерения. Автор статьи обращал внимание на огромный размах стачечной борьбы в стране. Анализируя причины стачек, он указывал на то, что капиталисты не выполнили «свои обязательства в отношении людей, которые проливали свою кровь на баррикадах, не преследуя никаких других целей, кроме права». Действиями промышленников руководят «эгоистические инстинкты». А ко всему они еще «бесстыдно клевещут на тех, кто посвящает себя общим интересам». Выражая негодование пролетариев, Венсар следующим образом отвечает на поставленные им самим вопросы: «Что же произойдет? Возьмет ли верх беззаконие над правом? Нет! Придется ли рабочим возвратиться в свои мастерские без того, чтобы получить лучшее вознаграждение за свой труд? Должны ли они подчиниться условиям, которые им хотят навязать? Нет!» И наконец, «должны ли рабочие пустить в ход насилие, чтобы разделить продукты, которые произвели?» Нет, поступать так не следует: «При этом вопросе, который мы ставим с дрожью, мы чувствуем биение нашего сердца, ибо знаем, чего стоит подняться на борьбу и пережить ее последствия... Мы говорим без гнева, без горечи, мы боимся, как бы зло, вызванное стачками, не умножилось, если люди, которые находятся у власти, если крупные промышленники не понимают, какой в действительности должна быть их роль. Борьба, грубая сила может привести лишь к безудержному беспорядку, к урагану, к самой страшной буре, о которой никто не может сказать, когда она кончится».

Тон всей статьи, подписанной руководителем организации, которая объединяла в своих рядах десятки тысяч рабочих, только с первого взгляда был мирным. Автор, правда, подчеркивал нежелание рабочих прибегать к насилию, развязывать гражданскую войну. Тем не менее основные положения статьи принципиально отличались от увещеваний луиблановского толка. Венсар неуклонно проводил

¹ Цит. по: R. Gossez. Op. cit., p. 298.

423 одну мысль: да, рабочие не хотят вооруженной борьбы, но вследствие непримиримой позиции капиталистов и властей столкновение становится неминуемым; гражданская война уже рядом, а растущая волна стачек есть не что иное, как ее предвестник и даже начало. Статья Венсара звучала грозным предупреждением буржуазии и ее правительству со стороны рабочих.

Их настроение накануне восстания хорошо передает также прокламация, составленная одним из вожаков рабочих Национальных мастерских, бригадиром Огюстом Зибером, и отпечатанная тиражом в 100 тыс. экземпляров. С ее содержанием солидаризировалось Общество объединенных корпораций. «Мы не из тех людей, которые просят милостыню»,— писал автор листовки. Обращаясь к буржуа, он продолжал: «Вы знаете, что мы можем заставить вас просить пощады, господа удовлетворенные, просить милости,— если у вас найдутся норы, куда вы сможете прятаться в те дни, когда возгорится наш гнев, вызванный нашими страданиями... Не забывайте, господа монархисты, что мы сделали третью революцию не для того, чтобы оставаться вашими рабами; мы выступили против вашей социальной организации — единственной причины беспорядка и нищеты, раздирающих современное общество, в котором грубая сила является единственным законом». Рабочие, указывалось далее, добьются освобождения лишь путем ассоциации: «Мы убеждены в том, что в результате ассоциации нам будет принадлежать власть и у нас не будет больше хозяев».

Листовка заканчивалась грозным пророчеством: «Недалеко то время, когда, к вашему сожалению, у вас больше не будет рабов и когда единственным и подлинным титулом благородства... будет слово «рабочий»». Прокламация была подписана «от имени всех рабочих»¹.

В дни, непосредственно предшествовавшие восстанию, среди рабочих резко упал авторитет Луи Блана. Об этом свидетельствует письмо, с которым к нему обратилась «Журналь де травайэр» в середине июня. Охарактеризовав в мрачных тонах обстановку в стране, тяжкое положение рабочих, неизвестный автор письма упрекал Луи Блана в том, что он молчит, тогда как раньше призывал рабочих бороться до смерти; они обеспокоены, поражены его молчанием: «если глава семьи ведет себя таким образом, это является для его детей плохим предзнаменованием».

С каждым днем возрастала активность рабочих организаций, то и дело проходили собрания корпораций: шлифовальщиков (13 июня), сапожников (14 июня); многие корпорации укрупнялись и расширяли свою деятельность; столяры образовали Центральный комитет, приступивший к руководству комитетами округов; основывается

¹ «Réponse des ouvriers, qui ne sont pas du bon Paris, aux paroles, qu’à prononcées M. Dupin le royaliste».— Из коллекции ИМЛ при ЦК КПСС.

424 Братская ассоциация строительных рабочих Франции (маляров; стекольщиков, декораторов); Общество объединенных корпораций приступило к организации своих комитетов в парижских округах; в специальных комитетах подвергались обсуждению его документы. Следы «мирных» иллюзий в рабочей массе исчезали. Рабочие все больше преисполнялись справедливой ненавистью и гневом, пониманием того, что от правительства ничего хорошего ожидать не приходится. В своем предпоследнем (последнем перед восстанием) выпуске «Журналь де травайэр» грозно предупреждала буржуазию: «Мы предоставили три месяца нищеты к услугам республики. Она потребовала от нас четвертый месяц, и мы согласились. Но это последняя дань — последняя, слышите, вы!»

Важно отметить, что руководители объединения корпораций и рабочих Национальных мастерских постоянно предостерегали пролетариев от возможных провокаций, напоминали о необходимости соблюдать выдержку. Призыв к спокойствию и порядку, с которым в конце мая — первой половине июня часто обращались к рабочим их руководители, не следует понимать лишь как проявление доверия к буржуазии (хотя и этот мотив имел место). Это был призыв не попадаться в ловушку, не устраивать разрозненных выступлений, чтобы не позволить буржуазии и ее наймитам разгромить рабочий класс Парижа по частям¹. Рабочие Национальных мастерских в особой афише от 1 июня разоблачали намерение реакции распустить слухи, будто они сеют смуту и беспорядок, натравить на них народ Парижа. Листовка, подписанная руководителями обеих организаций, гласила: «Подождите, подождите еще несколько дней, сохраняя спокой-

¹ В то время можно было прочитать или услышать призыв «Берегите собственность!», с которым руководители рабочих организаций обращались к пролетариям. Нередко он сочетался с явно выраженным стремлением произвести глубокие изменения в отношениях собственности в пользу пролетариата. «Беречь собственность» практически означало лишь одно: воздерживаться от разрушения машин, от погромов, от стихийных проявлений классовой мести. Совет этот отнюдь не свидетельствовал об уважении рабочих к самому институту буржуазной частной собственности, авторитет которого они в своей массе — сознательно или несознательно — подрывали и разрушали своим революционным порывом. Показательно дошедшее до наших дней воззвание рабочих Северной железной дороги по поводу начавшейся там в мае стачки. Утверждение, писали рабочие, будто они разрушают рельсы, является клеветой, ведь они, рабочие, обеспечили в феврале порядок на железной дороге! Железнодорожники выражали твердую уверенность в том, что «положение рабочих может быть улучшено и сейчас, когда масса страждущих находится под защитой республики, — нужно предусмотреть такое распределение плодов труда, при котором спекулянт не мог бы присваивать то, что принадлежит рабочему». Таким образом в воззвании железнодорожников предложение «беречь собственность» явным образом сочетается с идеей перераспределения «плодов труда» («Grève du chemin de fer du Nord».— Из коллекции ИМЛ при ЦК КПСС).

425 ствие, которое вы показали и которое является подлинной силой»¹.

Приближение классовой схватки пролетариата и буржуазии особенно остро ставило проблему организованности рабочего класса. Процесс его организации происходил довольно быстро по сравнению с дореволюционным временем. Он развертывался по многим направлениям. Создавались объединения корпораций и экономические ассоциации типа кооперативов. Рабочие группировались вокруг демократических клубов, стачечных комитетов, делегатов Национальных мастерских. Однако единый организующий центр так и не был создан. Только в последние недели перед восстанием наметилось сближение двух наиболее массовых организаций — Общества объединенных корпораций и делегатов рабочих Национальных мастерских, да и эти объединения не имели авангардного характера. Они видели цель в том, чтобы вовлечь в сферу влияния всех рабочих данной профессии. Этого же добивались возникшие в мае и июне территориальные объединения секций отдельных корпораций. Иными словами, процесс организации пролетариата не завершился образованием его партии. Вместе с тем возникновение названных выше объединений было шагом вперед в развитии пролетарского движения во Франции.

Буржуазия готовилась к предстоящей конфронтации. В основе ее стратегии лежали попытки расколоть рабочий класс, противопоставив пролетариев, получавших «помощь» от государства (и поэтому материально зависящих от него), рабочим, сохранившим работу и создавшим собственные самодеятельные организации. Одновременно велась подготовка к роспуску Национальных мастерских, где была сконцентрирована большая масса рабочих, оказавшаяся вытолкнутой из производства в связи со всеобщим экономическим застоем².

Правительство, разумеется, публично отрицало наличие таких планов. В конце мая министр общественных работ Трела обратился к делегатам Клуба бригадиров Национальных мастерских с увещевательным письмом, где уверял, что «речь идет не о насильственном роспуске Национальных мастерских, а о постепенной подготовке к возвращению к настоящей работе и устранению тяжелого положения, в котором находится сейчас каждая семья и вся страна»³. В начале июня в воззвании, подписанном комиссией делегатов Национальных мастерских, рабочие четко изложили свои взгляды по этому вопросу: «Чего мы требуем? Чтобы нашим правом на труд серьезно занялись и декретировали, санкционировали его. Люди труда, мы не хотим жить в праздности, мы хотим производительного труда. Для этого

¹ «La Protestation des Ouvriers des Ateliers Nationaux».— Из коллекции ИМЛ при ЦК КПСС.

³ «Réponse aux Délégués du Club des Brigadiers des Ateliers Nationaux».— Из коллекции ИМЛ при ЦК КПСС.

426 организуйте труд так, чтобы наши способности нашли эффективное применение»¹.

Однако правительство буржуа не собиралось, да и не могло всерьез заняться этим. Оно лишь дожидалось благоприятной обстановки, чтобы нанести решающий удар рабочим. 21 июня распоряжением Исполнительной комиссии Национальные мастерские были фактически распущены; занятые в них рабочие подлежали отправке в провинцию. Эта акция не только причинила ущерб материальному положению рабочих Национальных мастерских. Она положила конец надеждам парижских пролетариев на социальные реформы, в ожидании которых они (до роспуска мастерских) не прибегали к восстанию, к гражданской войне. Теперь враждебность буржуазной республики пролетариям была продемонстрирована со всей очевидностью.

Реакция рабочих масс была мгновенной. Десятки тысяч пролетариев в едином порыве гнева бросились к оружию. Заговорили пушки. Началось четырехдневное сражение труда и капитала, первая великая гражданская война между пролетариатом и буржуазией.

ИЮНЬСКОЕ ВОССТАНИЕ РАБОЧИХ ПАРИЖА​

Во время восстания и в последующие годы врагами рабочего класса было пущено в ход множество легенд. Они нужны для того, чтобы оправдать буржуазию, ее кровавую расправу над французским пролетариатом, который за несколько месяцев до этого вручил ей бразды власти². Одна из таких легенд утверждала, что восстание парижских рабочих было-де результатом заранее подготовленного заговора. В действительности — это явствует из сказанного раньше — вплоть до середины мая даже в наиболее политически активных кругах рабочих вооруженное восстание рассматривалось как нежелательная, крайняя форма разрешения обострившегося социального и политического конфликта. После событий 15 мая идея неизбежности вооруженного столкновения все больше овладевала парижскими тружениками; восстание шаг за шагом как бы надвигалось на Париж. Но рабочие не готовились к нему. Зато к схватке готовилось правительство. Оно, по крайней мере в своем большинстве, хотело получить предлог, чтобы расправиться с передовой частью пролетариата и изменить таким образом реальное соотношение сил в Париже. Правда, никто из готовивших провокацию не ожидал, что ответ на нее поставит под угрозу основы буржуазной власти.

22 июня рабочим стало известно о закрытии Национальных мас-

¹ «La Protestation des Ouvriers des Ateliers Nationaux».— Из коллекции ИМЛ при ЦК КПСС.

² См. подробнее: Л. А. Бендрикова. Французская историография революции 1848 — 1849 гг. во Франции (1848—1968). М., 1969, стр. 130, 150 и сл., 240, 278 и др.

427 терских. В этот день 100 тыс. человек устремились к центру Парижа. По улицам центральных районов дефилировали колонны, скандируя лозунг: «Никто не поедет! Никто не поедет!» В середине дня 22 июня полторы тысячи рабочих под руководством бригадира Национальных мастерских бланкиста Л. Пюжоля двинулись к Люксембургскому дворцу, где на месте распущенной Комиссии по делам рабочих расположилась Исполнительная комиссия. Делегацию принял министр общественных работ Мари. Его реакция на протесты была однозначной: «Если рабочие не желают отправляться в провинцию, — заявил он, — то мы заставим их силой, слышите ли, силой!».

Это — еще один сильный удар по надеждам и иллюзиям пролетариев. Участники демонстрации у Люксембургского дворца решают в тот же вечер собраться у Пантеона. К 17 часам сюда подходят многочисленные колонны из предместий. Атмосфера становится все напряженней. Ночью в различных районах Парижа стихийно возникают баррикады¹. 23 июня их насчитывается уже свыше пяти сотен. Поднятая по тревоге Национальная гвардия собирается медленно. Ее восьмой легион состоит в основном из рабочих, девятый легион также склоняется на их сторону. Немногочисленные буржуа, явившиеся на зов набата, приходят в замешательство, убеждаясь в своей слабости по сравнению с могучими колоннами рабочих, направляющихся из предместий. Лишь через несколько часов, когда буржуа увидят, что им обеспечена поддержка линейных войск и мобилей², их соединения приобретут боеспособность.

Военный министр генерал Кавеньяк выжидает. Он знает, что рабочие строят баррикады и готовятся к бою. Однако он хочет, чтобы к моменту выступления его дивизий рабочие уже стояли на баррикадах, чтобы они не смешивались с солдатами и национальными гвардейцами и чтобы войска видели перед собой лишь забаррикадировавшегося врага. Генерал намерен дать затем рабочим Парижа решительный бой, который сразу «покончит со всем этим». Член Исполнительной комиссии Гарнье-Пажес говорит командиру батальона Национальной гвардии: «Не мешайте, у Кавеньяка есть свой план; он соединяет крупные силы и сломит баррикады мощными колоннами».

¹ Фактическая история Июньского восстания изложена на основании данных, почерпнутых в значительной своей части в парижских газетах 1848 г., а также в листовках, афишах и газетных вырезках, собранных в коллекции, хранящейся в библиотеке ИМЛ при ЦК КПСС. Кроме того, широко использованы материалы книги Ж. Дотри (J. Dautry. 1848 et la II-e République. Paris, 1957) и статьи: А. И. Молок. Некоторые вопросы истории июньского восстания в Париже в 1848 году. — «Вопросы истории», 1952, № 12, стр. 71—97.

² Мобильная гвардия была создана еще 25 февраля декретом Временного правительства. Сформированная из деклассированных элементов и безработных, она сразу же была поставлена в привилегированное положение. Состоявшие на жалованье (довольно высоком) у правительства, мобили готовы были сражаться по его призыву против кого угодно.

428 По более позднему свидетельству префекта парижской полиции, Кавеньяк 23 июня не исключает, что ему придется уйти из Парижа и дать решающее сражение за городом. Префекту подобный план кажется безумием: «Это означало бы отступить перед победоносным мятежом, сделав мятеж хозяином Парижа, хозяином казны, хозяином французского банка, хозяином почты и телеграфа, наконец, хозяином всех министерств, быть может, хозяином всей Франции!» Префект опасается, что в случае провала плана Кавеньяка рабочие создадут временное правительство в ратуше. Буржуазный Париж в панике. Неумолчно гудит набат.

Первая вооруженная схватка большого масштаба происходит около полудня у входа на улицу Сен-Дени. Эту улицу преграждает баррикада, сложенная из опрокинутых экипажей и булыжников. Отряд национальных гвардейцев атакует ее; атака отбита. Через час в Париже бушует восстание. К концу дня определяется его размах: оно охватывает всю восточную часть города. Демаркационная линия проходит по пригороду Сен-Жак, улице Сен-Мартен до бульвара Сен-Дени, затем сворачивает несколько к западу по бульвару Сен-Дени до улицы Пуассоньер. Битва в Париже приобретает колоссальные масштабы. В городе грохочет канонада. Ненависть и ожесточение сражающихся беспредельны. То, что происходит, — гражданская война.

Генерал Кавеньяк принимает под свое командование верную правительству Национальную гвардию, 12 тыс. мобильных гвардейцев и 29 тыс. пехотинцев, кавалеристов и артиллеристов. Создаются три ударные группы. Первая, под командованием Ламорисьера, ведет бой в квартале Сен-Дени, она противостоит повстанцам, движущимся к ратуше с северо-востока. Вторая, под командованием Бедо, преграждает путь к ратуше. Третья, под командованием Дамема, пытается отбить повстанцев, направляющихся к ратуше с юго-востока. В течение трех часов Ламорисьер ведет бой в кварталах Сен-Дени и Сен-Мартен. С огромным трудом он захватывает баррикады на площади Лафайетт, которые защищают рабочие-механики Северной железной дороги. Около четырех часов дня он наталкивается на ожесточенное сопротивление рабочих в районе Тампля и обращается за подкреплением. Приблизительно в то же время подкреплений требуют генералы Бедо и Дамем.

Ночь с 23 на 24 июня — ночь надежды для повстанцев. В Париж поступают сообщения о восстании рабочих в Марселе. Повстанцам пока не известно, что инсургенты в Марселе разбиты; парижанам кажется, что рабочие всех крупных городов Франции последуют их примеру. Ночью неподалеку от вокзала Северной железной дороги, в Тампле, в Сите, в пригороде Сен-Жак идет перестрелка. Рабочие продолжают возводить укрепления. Целые группы баррикад удерживают рабочие одной профессии: каретники, бронзовщики, столяры, фанерщики.

429 24 июня Учредительное собрание принимает декрет об осадном положении. Вся полнота исполнительной власти передается Кавеньяку. Исполнительная комиссия подает в отставку. Для борьбы с повстанцами в Париж прибывают отряды Национальной гвардии из Амьена, Санлиса, Рамбуйе, Версаля. Рабочие железных дорог пытаются не допустить прибытия военных поездов. Карателям из провинции иногда приходится двигаться пешком. Рабочие отдельных городов оказывают сопротивление национальным гвардейцам, направляющимся в Париж.

Утром 24 июня сражение возобновляется. Повстанцы овладевают мэриями восьмого и девятого округов. Мэром восьмого округа становится один из самых видных баррикадных полководцев — редактор газеты «Организасьон дю травай» Л. Лаколонж. Рабочие приближаются к ратуше. В конце дня происходят переговоры между рабочими и генералом Дювивье. Они не дают результатов. К вечеру правительственным войскам удается отбросить повстанцев от ратуши. Рабочие все же прочно удерживают баррикады, эшелонированные по улице Сент-Антуан (от площади Бастилии).

На северном участке рабочих атакуют две дивизии: генерала Лебретона, сформированная из национальных гвардейцев, и генерала Ламорисьера. Однако их атаки разбиваются о сопротивление баррикадных бойцов у Кло-Сен-Лазар. На южном же участке войска генерала Дамема продвигаются к Пантеону. Чтобы сломить сопротивление рабочих, они пускают в ход артиллерию. После двухчасовых ожесточенных боев рабочие покидают Пантеон и закрепляются в переулках неподалеку от площади. Раненого Дамема сменяет генерал Бреа. Его войска продолжают теснить рабочих до наступления ночи. В результате повстанцы теряют позиции на левом берегу Сены, прикрывающие их главную опору — улицу и предместье Сент-Антуан.

К концу дня территория, охваченная восстанием, уменьшается, зато укрепляется связь между отдельными группами восставших.

25 июня газета «Реформ», оценивая события, происшедшие накануне в Париже, напишет: «Вчерашний день закончился под шум перестрелки и страшные крики гражданской войны. Битва не прерывалась в течение всей ночи. В час пополуночи канонада и многочисленные выстрелы раздавались в квартале Сен-Жак и особенно в Сите. Далеко разносился зловещий набат церкви Сен-Северен. Битва возобновилась с новым ожесточением при первых проблесках дня. Ночью прибыли значительные силы, и линейные войска расположились на всем протяжении внутреннего кольца бульваров. Рабочие заняли Сите, пригороды Тампль, Сент-Антуан, заставы Рошешуар, Пуассоньер и Ла-Виллетт».

На баррикадах распространяется список с предполагаемым составом нового Временного правительства. В списке — узники Венсена: Бланки, Барбес и Распайль, а также (такова ирония событий)

430 люди, заседающие в Собрании, — Луи Блан, Коссидьер, Леру, Прудон. Завершается список именем принца Луи Наполеона Бонапарта — политического авантюриста, автора демагогических брошюр в «защиту нищеты». Мэрия восьмого округа, превратившаяся в политическую штаб-квартиру восстания, выдвигает требование демократической и социальной республики, наказания тех, кто не сдержал своих обещаний, удаления войск из Парижа и свободной ассоциации труда при помощи государства.

Монархическое крыло Собрания в смятении. Сторонники орлеаниста А. Тьера требуют, чтобы Собрание покинуло Париж и обосновалось в Версале. Кавеньяк отвечает: «Отъезд Собрания погубил бы все. Если господин Тьер будет продолжать подобные разговоры, я прикажу его расстрелять».

25 июня Кавеньяк бросает в бой все свои резервы. На северном участке генерал Лебретон получает подкрепления — несколько батальонов Национальной гвардии из провинции. Он захватывает Кло-Сен-Лазар и поселение Ля-Шапель, в котором проживают рабочие Северной железной дороги. Солдаты Ламорисьера, пытаясь прорваться через Тампль к северо-востоку, по-прежнему наталкиваются на ожесточенное сопротивление. Только после полудня, когда у повстанцев кончаются боеприпасы, войскам удается захватить баррикады, прикрывающие путь в предместье Сент-Антуан. Против этого оплота восставших рабочих движутся также войска генералов Перро и Дювивье, которого после ранения заменяет генерал Негрие. В середине дня последний начинает атаку на предместье. Она завершается неудачей. Сам Негрие смертельно ранен.

Тем временем войска генерала Перро через улицу Сент-Антуан прорываются к площади Бастилии. Ее опоясывает гигантская баррикада; посреди площади развевается красное знамя. Повстанцы, засевшие в полуразрушенных домах, отчаянно отстреливаются. Войска отвечают артиллерийскими залпами. Парижский архиепископ Аффр пытается примирить сражающихся; он падает смертельно раненый.

Сражение на площади Бастилии продолжается весь день.

К 26 июня пригород Сент-Антуан остается последним очагом сопротивления. Ядро его защитников составляют 10 тыс. рабочих-деревообделочников. Они знают, что обречены: провинция не восстала¹.

¹ Отдельные волнения рабочих в период Июньского восстания произошли в Марселе, Гавре, Руане, Лиможе, Дижоне, Анжере и в рабочих поселках в районе Лиона (см. А. И. МолоК. Июньские дни 1848 года в Париже. М., 1948, стр. 110 и сл.). Однако несравненно большую помощь получили Учредительное собрание и правительство: 53 департамента Франции направили в Париж десятки тысяч национальных гвардейцев. Анализируя причины враждебного отношения массы крестьянства к революционным рабочим Парижа, Ф. Энгельс писал: «Что знал упрямый, ограниченный крестьянин о пролетариате и буржуазии, о демократически-социальной республике, об организации труда, о вещах, основные условия, причины которых никогда не

431 Однако их решимость отстаивать правое дело не поколеблена. Это четко проявляется в ходе переговоров с представителями противной стороны. Явившись к генералу Перро и находившемуся на его командном пункте министру внутренних дел Рекюру, делегаты рабочих заявляют о своей готовности прекратить огонь, но взамен выдвигают условия: декрет о Национальных мастерских должен быть отменен, Учредительное собрание должно декларировать право на труд, армию — удалить из Парижа, заключенных вождей рабочих — освободить из Венсенского форта, народу — предоставить право самому составить конституцию республики. По сути дела это требование ниспровержения существующего правительства.

Спустя некоторое время делегаты рабочих направляются к Кавеньяку. Тот отказывается вести переговоры о чем-либо ином, кроме безоговорочной капитуляции. Вернувшись на баррикады, парламентеры сообщают защитникам решение Кавеньяка. По свидетельству очевидца, в ответ послышался мощный гул шести тысяч голосов: «Смерть Кавеньяку!», «Смерть палачу народа!».

Наступает последний акт героической трагедии парижского пролетариата. Войска генерала Перро переходят в атаку. В неравном бою повстанцы теряют основную баррикаду. Под прикрытием 65 баррикад, расположенных одна вслед за другой в предместье Сент-Антуан, их отряды отходят, пытаясь оторваться от преследователей. Около 11 часов утра 26 июня 1848 г. сопротивление рабочих прекращается. В 13 часов 30 минут Сенар, председатель Учредительного собрания, открывая его заседание, восклицает: «В первую очередь главное — все кончено!» Из зала раздаются возгласы: «Браво!»

Ликование охватило всю буржуазную Францию. Печать различных направлений, как и ораторы, наперебой восхваляли героизм и стойкость войск порядка. Действительно, после первых часов неуверенности и колебаний сторонники правительства дрались с большим ожесточением. Для буржуа, одетых в форму национальных гвардейцев, речь шла в конечном счете о защите социального порядка, который обеспечивал их собственность. А когда речь идет о собственности, буржуа решителен и беспощаден¹.

Иными были источники ожесточения, которое проявили так называемые мобильные гвардейцы. В большинстве своем «дети предместий» могли проявиться в тесных пределах его деревни! А когда он получал иногда из грязных источников буржуазных газет смутное представление о том, что происходило в Париже, когда буржуа бросили ему громкий клич против парижских рабочих:... это люди, желающие поделить всю собственность, всю землю,— тогда еще более усилились испускаемые им вопли ярости, и возмущение крестьянина не знало границ... «Пусть бы этот проклятый Париж завтра же взлетел на воздух!» — это было еще самое мягкое пожелание» (К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 5, стр. 511).

¹ См. об этом Д. Стерн. История революции 1848 г., т. 2. СПб., 1907, стр. 324.

432 местий», молодые люмпены, подкупленные и развращенные буржуазией, они сражались против своих братьев, близких, соседей с бездумностью молодости и безумием социального одичания. Солдаты линейных войск сражались профессионально. Замкнутые кастовой системой, скованные жесткими рамками военной дисциплины, они видели в повстанцах противника, с которым воевали в соответствии с уставом и приказами начальства.

Ожесточение, которым были охвачены буржуа в мундирах Национальной гвардии и мобильные гвардейцы, нашло отражение не только и не столько в их «ратных делах», сколько прежде всего в разнузданных зверствах.

25 июня, обращаясь к восставшим рабочим с прокламацией, генерал Кавеньяк писал: «Вам говорят, что вас ждет беспощадная кара: придите к нам, придите как раскаявшиеся и покорные закону братья. Объятья республики открыты для вас». Так было на словах.

Когда же 23 июня В. Консидеран, выступая в Учредительном собрании от имени социалистов, предложил обратиться к рабочим с воззванием и подтвердить в нем обещания, данные им ранее, последовал ответ: «С бунтовщиками не рассуждают — их бьют». Начались массовые расстрелы. Они производились в изощренно зверской форме, в упор, на глазах у родных и близких. Значительную часть погибших составили расстрелянные уже после подавления восстания. Расстреливали пленных, задержанных на улице с оружием, и просто людей в рабочей одежде. Называемая в источниках цифра — 1500 расстрелянных без суда и следствия, видимо, преуменьшена.

Буржуазная пресса, стараясь обелить национальных гвардейцев и мобилей, пыталась взвалить вину за эксцессы на повстанцев. Эта клевета оказалась, однако, недолговечной. Она поблекла под давлением многочисленных свидетельств. Известный историк Эрнест Ренан, очевидец боев, писал своей сестре: «Я видел инсургентов вблизи. Мы провели сутки в их руках, и я могу сказать тебе, что нельзя было пожелать большего уважения, честности, прямоты, что они безгранично превосходили в умеренности тех, против которых сражались. Эксцессы были почти исключительно делом защитников порядка»¹. Журналист Луи Менар, находившийся в центре событий, свидетельствовал, что рабочие относились к пленным солдатам скорее как к братьям, чем к пленным: многих из них они отпускали на свободу².

Показателен эпизод, происшедший во время военного суда над рабочими, застрелившими генерала Бреа. Когда председатель суда заявил, что обвиняемых будут судить за убийство, один из них — рабочий Пурри ответил: «Называйте это убийством, если хотите. Что касается меня, то я вижу в этом не убийство, а случай во время войны, акт войны. Меня избивали, били прикладами...» Председатель по-

¹ Цит. по: J. Dautry. Op. cit., p. 198.

² Ibid., p. 198—199.

433 вторно назвал Нурри убийцей. «Приберегите это название для себя и членов суда, — ответил ему заключенный, — это вы — убийцы»¹.

Рассказывая о беспощадном терроре, последовавшем за июньскими днями, А. И. Герцен писал: «Кто осмелился взять на себя такую кровавую ответственность? Алжирские генералы были палачами, исполнителями Собрания, действовавшего под влиянием Сенара и Марраста, а Сенар и Марраст выражали волю буржуазии — вот виноватый. Нет, почтенные мещане, полно говорить о красной республике и о кровожадности; когда она лила кровь, она верила в невозможность иначе поступать, она обрекала себя на эту трагическую долю и рубила головы с чистой совестью, а вы только мстили, мстили подло, безопасно, втихомолку»².

Оставшиеся в живых повстанцы подвергались зверским издевательствам. Описание трагического положения повстанцев, заключенных в подвалы дворца Тюильри, дал Г. Флобер: «Их было там девятьсот человек, брошенных в грязь, сбитых в кучу, черных от пороха и запекшейся крови, трясущихся в лихорадке, кричащих от ярости; а когда кто-нибудь из них умирал, труп не убирали... Когда заключенные подходили к отдушинам, солдаты Национальной гвардии... пускали в ход штыки, кололи их наудачу, чтобы не дать им расшатать решетку. Эти солдаты были безжалостны. Те, кому не пришлось участвовать в сражениях, хотели отличиться. Это был разгул трусости. Мстили и за газеты, и за клубы, и за сборища, и за доктрины — за все, что уже целых три месяца приводило в отчаяние...»³

В полную мощь работал репрессивный аппарат буржуазной юстиции. Тысячи людей были приговорены к ссылке за участие в восстании. Список депортируемых полностью опровергает измышления, будто Июньское восстание было делом рук асоциальных элементов, бездельников, тунеядцев. Число неквалифицированных рабочих было велико, но они не преобладали. Большинство высылаемых составляли труженики «парижской индустрии» — столяры, ювелиры, портные, обойщики, бронзовщики, граверы на меди и другие квалифицированные работники. В числе депортированных в ночь с 5 на 6 августа значились 77 рабочих деревообрабатывающей промышленности, 63 — металлообрабатывающей, 18 печатников, 16 портных, 39 каменщиков и строительных рабочих, 23 работника сферы обслуживания, 35 пищевиков, 20 кожевников, 15 механиков, часовщики, оружейники, газовщики, железнодорожники и т. д.⁴ Иными словами,

¹ «Conseil de guerre. Assassinat du général de Bréa et du capitain Mangin». — Из коллекции ИМЛ при ЦК КПСС.

⁴ Подсчеты произведены на основе данных публикации «Liste générale des prisonniers transferés dans la nuit du 5 au 6 août 1848». — Из коллекции ИМЛ при ЦК КПСС.

434 из Парижа высылали р а б о ч и х; это отражало классовый характер восстания.

Подводя итог расправе, которую учинили над пролетариями озверевшие буржуа, Маркс писал: «...Плебеи истерзаны голодом, оплеваны прессой, покинуты врачами, по милости «порядочных» ославлены ворами, поджигателями и каторжниками; их жены и дети ввергнуты в еще более безграничную нищету; их лучшие представители из оставшихся в живых сосланы за море. Обвить лавровым венком их грозно-мрачное чело — это привилегия, это право демократической печати» ¹.

Отличительной чертой Июньского восстания с самого начала являлись его исключительная массовость и высокий уровень сплоченности участников. Практически к восстанию примкнули все основные группы парижского пролетариата. Для уяснения причин этого необходимо учитывать следующие обстоятельства.

Никогда прежде в рабочем движении Франции не сплавлялись воедино в таком масштабе коммунистические (бланкистские и кабетистские) и социалистические (преимущественно фурьеристские и луиблановские, отчасти сен-симонистские) идеи, как это было в Париже в 1848 г. Все они находили общее выражение в лозунгах «организации труда», «ликвидации эксплуатации человека человеком», «права на труд», глубоко проникших в сознание рабочих масс. Большая пестрота политических взглядов — решительная революционность бланкистов, соединенная с их стремлением к организации, более осторожная позиция Кабе и его сторонников, реформизм эпигонов фурьеризма, критика политической борьбы, с которой выступал Прудон, и соседствующий со всем этим «красный республиканизм» революционеров типа Констана Ильбе, последовательного приверженца идей Марата, — не помешала рабочим выступить совместно. В сознании вооруженных пролетариев, совершивших революцию и собиравшихся ее продолжать, разные социально-политические схемы окрашивались в классовый, революционный, «красный» цвет. Затянувшееся ожидание социальной реформы от Временного правительства и Учредительного собрания толкало рабочих на попытки самодеятельного осуществления социалистических проектов, а практика повседневной борьбы учила их политической классовой революционности. Образовывался «красный» идейный сплав; он в свою очередь воздействовал на рабочих со всевозрастающей силой. В результате в предыюньский период возникла, пусть ненадолго, своеобразная идейная однородность парижского рабочего движения.

Как показывает опыт, в периоды наиболее мощных подъемов рабочего движения, когда революционный народ выходит на улицы, происходит известное «выравнивание» идейного настроя на массовом

¹ К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 5, стр. 142. По приблизительным данным, во время восстания и после него было убито и ранено 15 тыс. повстанцев.

435 уровне: рабочие массы оказываются охваченными общим идейным порывом. Так было, например, с чартизмом, который во второй половине 30-х годов в поразительно короткий срок овладел рабочими массами и стал их идеологией, хотя эта идеология представляла собой причудливое сочетание реформистских и революционных социалистических выводов из рикардианской политической экономии, из теории прав человека, из идеалов «старой Англии» и из повседневного опыта борьбы рабочих. В результате в 1842 г. английские рабочие промышленных районов действовали как революционная и более или менее однородная в идейном отношении масса. Во Франции аналогичная ситуация сложилась в 1848 г. Конечно, не все лидеры и не все секты втянулись в общий революционный поток. Например, в Англии Ловетт, оставшись на реформистских позициях, фактически отошел от чартистского движения; во Франции Прудон со своей проповедью отказа от политической борьбы оказался в стороне от массовой борьбы, хотя его критика капиталистических порядков имела тогда объективно революционизирующее значение.

Во многих документах французских рабочих обществ (корпораций, клубов, объединений рабочих Национальных мастерских) даже в последние недели перед восстанием явственно звучала нота социального реформизма; рабочие, находившиеся под влиянием луиблановских проектов, не теряли надежды на то, что они сумеют «организовать труд», не разрушая основ существующего строя, а лишь усовершенствуя его. Вместе с тем масса пролетариев к июню 1848 г. более или менее ясно представляла, что существующее правительство и Учредительное собрание действуют как враги рабочего класса и поэтому должны быть свергнуты. Утверждение в массах такой точки зрения привело к тому, что Июньское восстание на деле было борьбой рабочего класса за политическую власть во имя социального преобразования; оно было (если прибегнуть к грубой аналогии) как бы чартистским движением во Франции, сконцентрированным в рамках четырех дней и принявшим характер вооруженного восстания.

В обычных, «нормальных» условиях социализм влечет за собой реформистскую политику; однако позиция французских рабочих в рассматриваемый период была иной. Их воззрения и чаяния, нашедшие отражение в многочисленных документах, статьях, воззваниях, афишах, были своеобразным синтезом социального реформизма с возраставшей политической революционностью. Настроения рабочих становились все более революционными по мере того, как обнаруживалось категорическое нежелание буржуазного правительства осуществить то, что рабочие называли социальной реформой, т. е. то, что, будь оно осуществлено на практике самими рабочими, обернулось бы социальным переворотом.

И все же, уповая на свою мощь — она была продемонстрирована в февральские дни — и не видя в Париже никакой другой силы, кроме вооруженного народа, который только что справился со сво-

436 ими врагами, рабочие до последнего момента надеялись, что буржуазия уступит давлению и пойдет на социальные преобразования в рамках существующего государства (рабочие представляли его себе народным «по праву рождения»).

Временное правительство не раз демонстрировало рабочим свою неуступчивость в основных, кардинальных вопросах. Был сделан только один серьезный шаг: провозглашено «право на труд». Правительство прикрылось рабочим лозунгом, который должен был продемонстрировать искренность обещаний, и создало Национальные мастерские. Пока они существовали, рабочие мирились с нуждой и ждали социальных преобразований. Их надежду питало убеждение, что государство остается народным, а это убеждение в свою очередь было основано на существовании Национальных мастерских. Хотя создание последних не имело ничего общего с подлинной социальной реформой, оно являлось для рабочих ее символом. Поэтому государство, распустившее Национальные мастерские, предстало перед рабочими как чуждое, враждебное, ненавистное. Напрасны были месяцы голода, доверия, надежд! Все это рабочие поняли в течение нескольких часов. Одинаково обманутые в своих надеждах, они восстали все сразу. Огромной массой пролетариев Парижа как бы руководил невидимый режиссер. Конечно, их организации (в том числе самые крупные — Объединенное общество рабочих корпораций и Комиссия центрального собрания рабочих Национальных мастерских) поддерживали связь друг с другом, но одной только этой связью нельзя объяснить единовременный порыв восставших: его вызвали к жизни общность идейного настроя и внезапное ощущение краха прежних надежд.

Июньское восстание было лишено оптимизма, праздничной приподнятости Февраля. Февральская революция была произведена рабочими вместе с более «высокими» классами общества. При таких условиях старый аппарат государственной власти, отступая под натиском рабочих, не оказывал отчаянного сопротивления, ибо на повестке дня стояло не изменение строя, а лишь смена режима.

В июне рабочий класс, доведенный до отчаяния месяцами нужды и безработицы, поднялся один. Это было восстание людей, обманутых в своих ожиданиях и потерявших терпение. Против пролетариев, против их устремления к социальному освобождению выступили все классы буржуазного общества. Классовая самостоятельность, до уровня которой поднялся французский пролетариат, в конкретных условиях 1848 г. неизбежно сопровождалась изолированностью; и рабочие знали, что они одиноки. В то же время государственная машина эксплуататорских классов, столь податливая в феврале, теперь, в июне, когда речь шла уже о сохранении классового господства буржуазии, проявила неумолимую твердость. Восстание с самого начала было обречено, и чувство обреченности не покидало его участников.

437 Требованием, общим для всех повстанцев, была демократическая и социальная республика. Вместе с тем они настаивали на роспуске Учредительного собрания и выработке конституции «самим народом». Провозглашались лозунги «организации труда» и «права на труд». В чем состояло их реальное содержание?

Демократическая и социальная республика для парижских рабочих в принципе означала то же, что и шесть пунктов Хартии для английских рабочих в период наивысшего подъема чартистского движения в 1842 г. Нет ничего удивительного, что рабочие упорно придавали решающее значение тем или иным формулировкам, подлинный смысл которых ими еще не был осознан. Когда, например, в 1842 г. фритредеры решили поддержать требования двух или трех пунктов Хартии, рабочие не приняли их предложения о союзе на такой основе. Более того, когда сторонники фритредера-радикала Стерджа выступили даже с одобрением всех шести пунктов Хартии, рабочие и тут не пошли на уступки, поскольку фритредеры отказались одобрить термин «Хартия». Таким путем рабочие-чартисты проводили разграничительную линию между своими и буржуазными социальными устремлениями. Нечто подобное произошло во Франции 1848 г. Казалось бы, лозунг демократической и социальной республики, еще не заключавший в себе четкого, конкретного содержания, был всего лишь названием; но рабочие не желали отказываться от него, все более настойчиво выдвигали его на первый план, а буржуазия все более страшилась этих слов. Само название обозначало здесь классовый водораздел.

Для широкой массы рабочих идея социальной республики поначалу еще вовсе не означала разрыва с «республикой для всех», «демократической республикой». Ничто, однако, так не проясняет сознание революционного класса, как открытая, решительная, беспощадная классовая схватка. Именно в ходе Июньского восстания рабочим на короткое время, на историческое мгновение открылось многое из того, что действительно заключала в себе «социальная республика». «Социальная республика — это правительство рабочих»,— отвечали на вопрос о целях восстания рабочие, представшие перед трибуналом. Если уподобить Июньское восстание как бы концентрированному во времени чартистскому движению, то в числе прочих нужно обратить внимание на такое существенное отличие: в охваченном пламенем восстания Париже многие рабочие поняли то, что для чартистов оставалось лишь в значительной мере неосознанным устремлением,— они увидели в своем восстании выступление за политическую власть рабочего класса. Весь период от февраля до июня можно представить как гигантский процесс вовлечения рабочего населения Парижа в политическую жизнь и осознания непримиримости пролетарских классовых интересов с интересами буржуазии; процесс, в котором отсталые группы рабочих все более подтягивались до уровня передовых, а те в свою очередь уходили вперед, и

438 само движение продолжалось уже на новой основе. Общим результатом этого процесса и явилась та поразительная слитность действий отдельных групп рабочего населения Парижа (корпоративных организаций, политических ассоциаций, сторонников различных демократических клубов), которые в общем порыве образовали единую 45-тысячную армию повстанцев.

Были и попытки внести в восстание элемент планомерной, уже не стихийной организованности. Так, Общество прав человека выступало в контакте с организациями рабочих Национальных мастерских. Одной баррикадой командовал старый член республиканского общества, другой — деятель одного из клубов, возникших после Февральской революции, третьей — редактор рабочей газеты, четвертой — участник восстания 1839 г. Многие из этих людей давно знали друг друга хотя бы понаслышке; многие из них бок о бок дрались на баррикадах еще в феврале. Однако в целом восстание являлось стихийным: его направляющим импульсом был, как уже показано выше, взрыв гнева рабочих против буржуазного правительства, которое после 21 июня мгновенно предстало в сознании рабочих враждебной силой. Этот взорвавшийся заряд ненависти стал «великим уравнителем»; огромная масса рабочих думала, действовала и чувствовала одинаково, а традиция уличных боев научила их общим приемам и методам борьбы. Хотя у рабочих не было четкого представления о «демократической и социальной республике», борьба тем не менее велась именно за свержение буржуазного правительства; в условиях, когда по обе стороны баррикад провозглашались одинаково звучавшие республиканские лозунги, их содержание, естественно, было различным: с одной стороны, республика буржуазная, с другой — республика, исключающая буржуазные порядки. Кроме того, рабочие добивались не только свержения правительства и роспуска Учредительного собрания: они стремились создать такую ситуацию, при которой задачу Собрания — выработку конституции — решал бы сам народ Парижа. По сути выдвигалось требование последовательной демократии и прямого народоправства. Если добавить, что лозунги выставлялись вооруженными рабочими, которые в случае победы стали бы хозяевами столицы, то нельзя не прийти к выводу: победа Июньского восстания означала бы захват государственной власти рабочими Парижа и попытку произвести социальный переворот в интересах пролетариата.

Ф. Энгельс в следующих выражениях определял своеобразие ситуации, возникшей в ходе революции: «Благодаря экономическому и политическому развитию Франции с 1789 г. в Париже за последние пятьдесят лет сложилось такое положение, что каждая вспыхивавшая в нем революция не могла не принимать пролетарского характера, а именно: оплатив победу своей кровью, пролетариат выступал после победы с собственными требованиями. Эти требования бывали более или менее туманными и даже путаными, в зависимости каждый раз

439 от степени развития парижских рабочих; но все они в конце концов сводились к уничтожению классовой противоположности между капиталистами и рабочими. Как оно должно произойти, — этого, правда, не знали. Но уже самое требование, при всей его неопределенности, заключало в себе опасность для существующего общественного строя; рабочие, предъявлявшие это требование, бывали еще вооружены; поэтому для буржуа, находившихся у государственного кормила, первой заповедью было разоружение рабочих. Отсюда — после каждой завоеванной рабочими революции — новая борьба, которая оканчивается поражением рабочих.

В первый раз это произошло в 1848 году¹.

Социальные цели восстания не ускользнули от внимания буржуазии. В своем обращении к Национальной гвардии 24 июня 1848 г. Сенар писал о «формулах коммунизма», с которыми выступают защитники баррикад. Они не требуют республики, ибо она провозглашена; они не требуют всеобщего избирательного права, ибо оно осуществляется; следовательно, они «хотят анархии, поджогов, грабежа», заключал Сенар, отождествляя обобществление частной собственности с грабежом². Те же ноты звучали в июньском обращении мэра Парижа Марраста к мэрам парижских округов. Он писал: «Пусть Национальная гвардия, являющаяся главным стражем общественного порядка и собственности, поймет, что дело касается главным образом ее интересов, ее кредита, ее чести. Если она проявит слабость, то отдаст все отечество на произвол судьбы, подвергнет семью и собственность самым ужасающим бедствиям»³.

Иными словами, при всей неопределенности социальных устремлений, при всей расплывчатости формул, в которых они выражались, эти устремления с полным основанием воспринимались буржуа, лавочниками, рантье, землевладельцами и другими собственниками как покушение на основу основ существующего строя — на частную собственность и обозначались словом «коммунизм». Отсюда необычайно резкое классовое размежевание в июне 1848 г.

Кроме вывода о необходимости политической самостоятельности рабочие Парижа нащупали еще одну идею, распространение которой в их среде сыграло исключительно важную роль в дальнейшем развитии французского рабочего движения. Многие из них поняли, что мещански-крестьянская провинция не поддержит пролетарский Париж в его борьбе за социальный переворот. Следовательно, само по себе всеобщее избирательное право не может стать оружием в руках пролетариата; оно лишь приведет к подчинению Парижа остальной Франции. Из этого вытекали два других вывода: для рабочих чрезвычайно важно добиться господства в Париже, — по-

¹ К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 22, стр. 190—191.

³ «Революция 1848 года во Франции (февраль — июнь) в воспоминаниях...», стр. 511.

440 этому следует завоевать парижский муниципалитет; всеобщее избирательное право не обеспечит рабочему классу решающих позиций даже в Париже, если оно не будет подкреплено всеобщим вооружением народа, непосредственным вмешательством вооруженных рабочих в дело управления, прямым народоправством. Иными словами, некоторые основные идеи, руководствуясь которыми действовали впоследствии коммунары 1871 г., впервые возникли в рабочей среде в период революции 1848 г.

Поражение парижского пролетариата в июне 1848 г. означало и поражение буржуазной республики. Буржуазия тоже извлекла из июньских боев урок: республиканская форма правления открывает слишком широкий простор для действий рабочих. «Спокойное рабство, пусть даже под властью немного строгого господина, — по словам одной буржуазной газеты того времени, — пугает этих людей меньше, чем страшная кровавая свобода, которая явилась им на баррикадах, размахивая своим красным знаменем; и завтра они скорее предадутся власти царя или турецкого султана, чем власти демократической и социальной республики»¹.

В правительстве буржуазных республиканцев все большую роль стали играть скрытые монархисты. Луи Блан и Коссидьер, против которых было возбуждено судебное преследование, эмигрировали в Англию. Непрерывно росло влияние на ход политических событий «партии порядка» — коалиции монархических группировок, выступавшей до поры до времени под флагом республики.

Рабочие были фактически лишены права коалиции и стачек. Правительство отменило декрет об ограничении рабочего дня. Любая попытка левых депутатов Учредительного собрания в какой-то степени оправдать июньское выступление вызывала бешеную травлю. В ноябре 1848 г. Учредительное собрание одобрило проект конституции, наделявшей президента республики широкими полномочиями. 10 декабря состоялись президентские выборы. Победителем вышел Луи Наполеон Бонапарт. Крупная буржуазия искала в нем опоры и рассматривала его как наиболее подходящего стража порядка. Ему отдали голоса и массы крестьян, надеявшиеся, что племянник великого Наполеона избавит их от введенных республикой налогов и гнета буржуазного города. Кандидатура Кавеньяка провалилась. Наступавшая контрреволюция смела буржуазных республиканцев. Генерал, «защищавший» республику от рабочих в июне, больше не устраивал буржуазию: он был республиканцем. В свою очередь рабочие с ненавистью и презрением относились к обманувшей, а затем расстрелявшей их собратьев республике и к ее символу — Кавеньяку.

В начале 1849 г. на борьбу против буржуазного правительства и Собрания, монархический облик которого проступал все более яв-

¹ Lettres à M. Gén. Cavaignac par F. C. Damery. — «La Presse», 21.VII.1848. — Из коллекции ИМЛ при ЦК КПСС.

441 ственно, поднялись мелкобуржуазные демократы. Наиболее видную роль среди них играл Ледрю-Роллен. Они попытались заручиться поддержкой рабочих, включив в свою программу отдельные идеи утопического социализма. Однако рабочий класс Парижа, разгромленный и обескровленный, уже не мог подняться на решительное выступление. Рабочие ассоциации, объединившиеся в так называемой синдикальной палате труда, все больше склонялись на сторону прудонизма, в принципе отвергавшего полезность каких бы то ни было политических действий. 13 июня 1849 г., спустя месяц после выборов в Законодательное собрание, на которых победила «партия порядка», мелкобуржуазные демократы провели мирную демонстрацию протеста против правительственного решения — направить в Рим войска для подавления народного движения. После разгрома демонстрации они призвали массы к оружию. Однако единичные очаги сопротивления, организованного рабочими, были без труда раздавлены. По словам Маркса, «июнь 1849 г. был Немезидой, мстившей за июнь 1848 года. В июне 1849 г. не рабочие были побеждены, а сокрушены были мелкие буржуа, стоявшие между рабочими и революцией»¹.

* * *

Вся история революции во Франции, начавшейся в феврале 1848 г., четко распадается на два периода: до июньских дней и после них. До июня тот класс, силами которого была свергнута монархия, занимал все более революционные позиции и действовал все более самостоятельно. Правящие классы и их органы власти — Временное правительство, а затем Учредительное собрание с величайшим трудом сдерживали этот стремительно нараставший натиск рабочих Парижа. Революция стояла тогда на месте в том смысле, что буржуазная республика, «прогибаясь» под давлением рабочих масс, не шла им на уступки в основных социальных вопросах. В этих условиях происходила поляризация классовых сил. Обе стороны теряли иллюзии и готовились к решительной схватке. В июне буржуазия выиграла ее и тем самым нанесла поражение революции 1848 г. в целом. Ударив революцию в ее пролетарское сердце, имущие классы умертвили ее. После июньских дней начинается контрреволюционный период, ибо тот класс, который совершал революцию, потерпел сокрушительное поражение, а другие классы общества не были заинтересованы не только в социальном, но и в радикальном политическом перевороте.

Характеризуя позиции буржуазии и ее репрессивного аппарата в 1848 г., В. И. Ленин писал: «Генерал Кавеньяк пошел на разоружение парижских рабочих, на массовый расстрел их.

Революция кончилась этим историческим расстрелом; мелкая буржуазия, численно преобладавшая, была и оставалась политиче-

¹ К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 7, стр. 63.

442 ски бессильным хвостом буржуазии, и через три года во Франции была опять восстановлена цезаристская монархия в особенно гнусной форме¹.

Наиболее выдающиеся «фигуры» революции 1848 г. представляли собой карикатурное подобие великих революционеров конца XVIII в. Это объясняется не только и не столько личными качествами «героев 1848 года» — их достоинства составляли весьма легкую поклажу. Почему буржуазная революция 1848 г. «избрала» своими героями людей фразы? Потому что изменился буржуазный класс, выдвигавший их. Устремившись в широкий пролом, который революция конца XVIII века образовала в «старом режиме», этот класс успел получить многое из того, за что вел борьбу в революционные годы; он разбогател, омещанился и стал трусливым; более всего на свете он не хотел уподобиться волшебнику, вызвавшему из-под земли силы, с которыми сам не мог сладить. Буржуазный класс страшился народной революции, происходившей во Франции начиная с февраля, революции, двигателем которой выступал пролетариат. Влиянию буржуазии на ход событий, определявшемуся ее материальными возможностями, положением в государственном аппарате, образованием, навыками политической деятельности, способностью ее различных групп к сплочению, был нанесен удар, но оно оставалось определяющим. Для чего же ей нужно было выдвигать на первый план людей, заинтересованных в революции, в ее расширении и углублении? В результате на авансцене оказались люди, в действительности не хотевшие делать то, что они шумно провозглашали; а провозглашать это (например, намерение довести революцию до конца, осуществить серьезные социальные преобразования) они были вынуждены потому, что могущественная сила — трудящиеся и в первую голову пролетариат — мгновенно выступила бы против них, смолчи они или провозгласи обратное. Чем явственнее обнаруживалось могущество этой силы, тем настоятельнее для буржуазных классов становилась необходимость справиться с вырывавшейся из-под контроля народной стихией; средством были слова — и притом именно такие слова, за которыми в прошлом стояли великие дела. Ламартин, Марраст, Ледрю-Роллен, Луи Блан не желали претворять в жизнь то, за что они ратовали на словах. Герои слова в 1848 г. распределялись по тем местам, которые в 1789—1794 гг. занимали герои дела. Отсюда — связанное с несоответствием речей и дел впечатление грандиозного фарса 1848 г., пародирующего трагедию 1793 г. Констатируя это обстоятельство, нужно, однако, подчеркнуть еще раз, что буржуазный фарс 1848 г. до поры до времени лишь заслонял великую пролетарскую трагедию, грозно-мрачные очертания которой отчетливо выступили на исторической сцене в июньские дни.

¹ В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 32, стр. 344.

443

В БОРЬБЕ ПРОТИВ АБСОЛЮТИЗМА И РЕАКЦИИ, ЗА ДЕМОКРАТИЮ​

ПРОЛЕТАРИАТ И РЕВОЛЮЦИОННЫЙ ВЗРЫВ В ГЕРМАНИИ​

В германских государствах пролетариат был развит и сплочен в гораздо меньшей степени, чем во Франции и Англии. В своей массе немецкие рабочие еще не проявляли радикальных социально-политических устремлений, свойственных французским пролетариям того времени. У них не было ни соответствующих традиций, ни опыта активного политического действия.

Между тем германский пролетариат оказался важной силой буржуазно-демократической революции¹. Ее первоочередными задачами являлись ликвидация феодальных пережитков и объединение Германии на демократической основе. Феодальные пережитки были уничтожены только в государствах и на территориях, расположенных на левом берегу Рейна. В этой части страны начался промышленный переворот, стала расти и крепнуть буржуазия. Однако и здесь, как и повсюду в Германии, важные экономические и решающие политические позиции принадлежали крупным землевладельцам; орудием их господства служили монархические режимы, сохранявшиеся во всех 38 германских государствах. При таких условиях объективная задача, стоявшая перед революцией, заключалась в том, чтобы привести политическую надстройку страны в соответствие с менявшимся экономическим базисом, дать простор развитию капиталистических производственных отношений.

Рабочие германских государств были заинтересованы в победе буржуазно-демократических порядков и в уничтожении политической раздробленности. В рамках единого государства сложилась бы сравнительно благоприятная почва для организации рабочего класса и борьбы против буржуазии. Точно так же пролетариат объективно был заинтересован в возможно более полном и последовательном уничтожении феодальных пережитков в деревне: наметившееся уже в первой половине XIX в. развитие капитализма в земледелии по прусскому пути (он обрекал крестьянство на нищету и кабальную зависимость от крупных землевладельцев) тормозило формирование самого пролетариата и, следовательно, ограничивало размах его дви-

¹ См. подробнее об истории революции 1848 г. в Германии и об участии в ней рабочих: «Geschichte der deutschen Arbeiterbewegung». Bd 1. Von den Anfängen der deutschen Arbeiterbewegung bis zum Ausgang des 19. Jahrhunderts. Berlin, 1966, S. 85—167; см. также: K. Obermann. Die deutschen Arbeiter in der Revolution von 1848. Berlin, 1953. Обзор исследований историков-марксистов ГДР по данной проблематике см.: С. Б. Кан. Немецкая историография революции 1848—1849 гг. в Германии. М., 1962, стр. 244 и сл.

444 жения. Решительная победа демократической революции в германских государствах означала бы, кроме того, национальное освобождение народов, угнетавшихся Пруссией и Австрией, создание новых самостоятельных буржуазных государств, ослабление мощи Священного союза — оплота абсолютистских режимов в Европе. Тем не менее в 1848—1849 гг. рабочие германских королевств и княжеств были еще неспособны действовать политически самостоятельно.

Наиболее влиятельной политической силой революции в Германии была промышленно-торговая буржуазия. В то же время существование и борьба пролетариата, передовые элементы которого уже раньше выказали готовность и способность выступить против буржуазии, сдерживало последнюю в ее борьбе против абсолютизма. Нерешительность, колебания, пресмыкательство германской буржуазии перед монархией и аристократией объяснялись в большой степени страхом перед пролетариатом. Важное значение имело, однако, и другое обстоятельство: немецкий рабочий класс был еще не в состоянии подтолкнуть «свою» буржуазию на нежелательные для нее революционные действия, как это произошло во Франции. К тому же целые поколения немецких буржуа прошли историческую школу филистерства, раболепия, политического и духовного подчинения феодальной аристократии и бюрократии. Отсюда особая склонность немецкой буржуазии к компромиссу с ними.

Одной из важнейших движущих сил германской революции 1848—1849 гг. являлась мелкая буржуазия: ремесленные мастера, мелкие торговцы, хозяева небольших предприятий. Однако и мелкобуржуазные демократы в Германии конца 40-х гг. XIX в. отнюдь не обладали решительностью, последовательностью и смелостью своих французских предшественников периода революции конца XVIII в. Причина коренилась прежде всего в настороженном отношении мелкой буржуазии к рабочему классу и его движению, а также в экономической зависимости от аристократии, двора, от гарнизонов монархической армии, в традиционно узком политическом кругозоре мелких собственников, редко задумывавшихся над тем, что происходит за пределами владений их государей.

Революция в Германии началась в юго-западных и южных государствах. 27 февраля в Мангейме (Баден) состоялось большое собрание жителей города — рабочих, ремесленников, подмастерьев, торговцев, представителей интеллигенции; выдвигались требования вооружения народа, обеспечения свободы печати, введения суда присяжных и созыва общегерманского парламента (так называемые мартовские требования). К движению под этими лозунгами вскоре примкнули либеральные буржуа, ремесленники, торговцы, наемные рабочие ряда городов южной и юго-западной Германии. 2 марта восстал трудовой люд Мюнхена. Рабочие, подмастерья и ремесленники приступом взяли местный арсенал, вооружились и заставили воинские части отступить. На юге и юго-западе страны движение охвати-

445 ло и сельскую местность: крестьяне поднимались на борьбу против феодальных повинностей, жгли документы, в которых они были записаны. Монархи Бадена, Вюртемберга, Баварии, Гессена, Кургессена, Нассау и других государств вынуждены были пойти на уступки и удовлетворить по крайней мере часть «мартовских требований». К власти были призваны либеральные буржуазные министерства, смягчена или отменена цензура, провозглашена свобода собраний.

Последним германским государством, куда докатилась революционная волна, была Пруссия. 3 марта 1848 г. Союз коммунистов организовал в Кельне демонстрацию, в которой приняли участие 5 тыс. рабочих и ремесленников. За несколько дней до этого члены Союза коммунистов провели несколько тайных собраний, на которых обсуждали программу будущего выступления. Требования коммунистов были сформулированы в шести пунктах: переход законодательной и исполнительной власти к народу; установление всеобщего избирательного права; замена постоянной армии всеобщим вооружением народа; введение права собраний; обеспечение защиты труда и удовлетворение «человеческих потребностей для всех»; воспитание детей за счет государства. В это же время в кельнской ратуше «отцы города» подготовили петицию прусскому правительству, которая была значительно более умеренной и отвечала интересам лишь зажиточных бюргеров. С ее помощью буржуа из кельнского муниципалитета рассчитывали «приручить» рабочее движение в городе. Их попытка не удалась. Муниципалитет еще продолжал заседать, когда толпа в 5 тыс. человек (преимущественно рабочие) появилась на площади перед ратушей. Коммунисты распространяли листовки со своими требованиями. Собравшиеся направили в ратушу группу делегатов во главе с врачом Андреасом Готшальком, членом кельнской общины Союза коммунистов. Он передал петицию обер-бургомистру и заявил, что муниципалитет должен составить свое обращение к правительству в духе требований народа. Либеральные буржуа, видя решимость рабочих, направили уполномоченному правительства в Рейнской провинции сразу два документа: петицию, которую им передали демонстранты, и свою собственную.

Ожидая волнений в городе, полицейские и военные власти Кельна с утра привели гарнизон и полицию в боевую готовность. Батальон пехоты получил приказ разогнать демонстрантов; когда солдаты появились на площади, часть собравшихся ворвалась в ратушу. Перепуганные члены муниципалитета обратились в бегство. Однако вскоре солдаты вытеснили рабочих из ратуши. А. Готшальк, а также А. Виллих и Ф. Аннеке (коммунисты, выступавшие на площади перед рабочими) были арестованы. Узнав об этом, рабочие начали снова собираться перед ратушей. Только к вечеру войскам удалось окончательно разогнать демонстрацию.

Это была первая крупная рабочая демонстрация в Германии после начала революции. Впервые пролетариат большого города

446 выступил как самостоятельная революционно-демократическая сила, занимающая в развертывавшейся революции весьма решительную позицию. Под давлением пролетариев кельнский муниципалитет обратился с просьбой к уполномоченному правительства — направить в Берлин предложение о скорейшем созыве соединенного ландтага. Таким путем кельнская буржуазия хотела обойти требование всеобщего избирательного права, выдвинутое рабочими. Последнее предполагало созыв Национального собрания, представляющего нацию. Между тем провинциальные ландтаги были собраниями представителей от сословий, законовещательными учреждениями и объединение их в так называемый соединенный ландтаг не означало сколько-нибудь существенного изменения в прусской государственной системе.

События 3 марта положили начало серии собраний в крупных городах: Аахене, Дюссельдорфе, Эльберфельде, Кобленце. Повсеместно фигурировало требование конституционных реформ. Вскоре это движение охватило всю Рейнскую провинцию Пруссии.

Король Фридрих-Вильгельм IV решил противопоставить растущему народному движению «твердость и непреклонность». 9 марта он назначил принца Вильгельма военным губернатором Рейнской провинции и вручил ему чрезвычайные полномочия. Однако тот не успел приступить к исполнению своих обязанностей: революционное движение уже охватило столицу Пруссии — Берлин. Город насчитывал тогда 400 тыс. жителей; 70 тыс. из них были рабочими, подмастерьями и мелкими мастерами.

Начиная с 6 марта рабочие, ремесленники, студенты, торговцы ежедневно собирались в районе Тиргартена — излюбленном месте отдыха берлинцев. 7 марта одно из таких собраний решило обратиться к властям с петицией. Собравшиеся просили согласия правительства на вооружение народа, настаивали на скорейшем созыве соединенного ландтага и создании общегерманского народного представительства.

Тем временем в Берлин пришли известия о революционных выступлениях в крупных городах Пруссии (Кельне, Бреславле, Кенигсберге). Эти новости усилили брожение среди берлинцев. С каждым днем народные собрания в Тиргартене становились все многолюднее. 9 марта там собралось 4 тыс. человек. Они обратились к представителям берлинского муниципалитета с просьбой оказать содействие в передаче петиции королю. Повторилось то же, что и в Кельне — либеральные буржуа обратились к правительству с собственной петицией гораздо менее радикального содержания: речь шла лишь о созыве соединенного ландтага. Однако король не принял их депутацию. Он твердо верил в мощь своих вооруженных сил, особенно гвардии. Вместе с тем в первые дни марта король договорился с канцлером Австрийской империи Меттернихом о проведении 25 марта совета германских князей в Дрездене: предполагалось обсудить возможность незначительных реформ.

447 6 марта прусское правительство обещало периодически собирать соединенный ландтаг, 8 марта — отменить цензуру в будущем. Правительство шло на небольшие уступки, ограничиваясь при этом преимущественно обещаниями (с тем, чтобы выиграть время и собраться с силами).

Это были трудные для рабочих Берлина дни. Безработица принимала все более широкие масштабы. Только в первые дни месяца потеряли работу и оказались выброшенными на улицу около 400 рабочих машиностроительного завода Борзига. 13 марта началась прямая конфронтация народа с войсками. В этот день в Тиргартене собралось 10 тыс. человек, в том числе много рабочих. Вновь и вновь они предлагали обратиться к королю с петицией. По примеру своих французских собратьев берлинские рабочие добивались создания «министерства труда». Содержание их требования было, однако, иным — оно не заключало в себе идеи социального переворота. Если французские пролетарии обращались к республиканскому правительству, созданному после их победы на баррикадах, то прусские рабочие имели дело со «всемилостивейшим королем».

Французские и немецкие рабочие по-разному относились к «своей» буржуазии, по-разному понимали задачи революции. Во Франции восставшие рабочие хотели уничтожить монархию и преобразовать общественный строй в собственных интересах. Немецкие же рабочие стремились ликвидировать засилье землевладельческой знати, бюрократические режимы, покончить с политической раздробленностью страны в надежде, что это принесет с собой улучшение их экономического положения. Для них непосредственно экономические требования еще не были подчинены более широким, социальным целям.

Реакционная военщина стремилась спровоцировать вооруженное столкновение, чтобы задушить народное движение в зародыше. Большие группы войск были сосредоточены вокруг королевского дворца и арсенала. В стратегически важных местах города установили артиллерию; по городу круглосуточно патрулировали кавалеристы.

Когда берлинские рабочие расходились по домам после собрания в Тиргартене, они подверглись нападению регулярных войск. Народ стал обороняться. Рабочие выламывали булыжники из мостовых и прутья из оград. Была предпринята первая попытка построить баррикады.

В последующие дни войска не раз нападали на безоружные толпы рабочих. До 16 марта включительно было убито не менее 20 и ранено 150 участников демонстраций. Это вызвало возмущение берлинского населения. 15 марта в Берлин пришло сообщение о народном восстании в Вене. В этот же день в газете «Фоссише цайтунг» была опубликована петиция берлинских рабочих королю, составленная в начале марта. В петиции говорилось: «Всемилостивейший го-

448 сударь! В это для нас уже несколько лет крайне тяжелое и горькое время рабочие всех категорий дерзают обратиться к Вашему Величеству со следующей просьбой. Это — просьба о скорейшем избавлении нас от теперешней великой нужды и безработицы и об обеспечении нашего будущего. Государство может развиваться и процветать лишь там, где народ трудом своим имеет возможность удовлетворить жизненные потребности и заявлять о своих нуждах; мы —люди, обладающие чувствами. Нас угнетают капиталисты и ростовщики; господствующие ныне законы не в состоянии оградить нас от них. Поэтому мы осмеливаемся всеподданнейше просить Ваше Величество соизволить создать министерство для рабочих, которое должно быть составлено только из работодателей и рабочих и члены которого могут избираться только из среды этих людей».

Рабочие и бюргеры настойчиво требовали вывода войск из Берлина. 16 марта войска, охранявшие дворец принца Прусского, обстреляли толпу. Были убитые. Снова и снова собирались группы и толпы рабочих, к которым присоединялись и бюргеры; всюду звучало требование немедленно вывести войска из Берлина. 17 марта в разных районах города происходили собрания, где открыто обсуждался вопрос о том, как принудить реакционное министерство выйти в отставку и добиться вооружения народа. Возник план обращения к королю с петицией о выводе войск из города, об организации вооруженного ополчения, обеспечении свободы прессы и немедленном созыве соединенного ландтага. К королю прибыла делегация из Рейнской провинции, которая сообщила ему, что его неуступчивая позиция грозит отпадением этой провинции от Пруссии. Делегация просила короля согласиться на проведение реформ.

Король уже знал о революционных событиях в Вене и бегстве Меттерниха. В середине дня 18 марта были опубликованы два королевских указа: один из них отменял цензуру, другой назначал на 2 апреля созыв соединенного ландтага. Тем временем возбуждение в городе достигло предела. Огромная толпа собралась перед дворцом. Фридрих-Вильгельм IV вышел на балкон, народу были зачитаны оба указа.

Отсутствие решения о выводе войск из столицы вызвало всеобщее возмущение. Раздались возгласы: «Долой солдат! Долой военщину!» Именно этот лозунг стал главным требованием трудового люда Берлина. Днем 18 марта король еще не собирался удовлетворить его. Народ отказывался разойтись. Кавалерия получила приказ разогнать толпу. Из ворот дворца на площадь устремился отряд драгун; против собравшихся были брошены также две роты пехотинцев. Прозвучали выстрелы. Терпение народа, непрерывно провоцируемого военщиной, иссякло. Началась вооруженная борьба.

Тысячи людей, покидая под натиском драгун дворцовую площадь, бежали по примыкавшим к ней улицам, врывались в оружейные лавки и вооружались; многие бросились по домам, чтобы воз-

449 вратиться с топорами и ножами. Над городом разносился гул набата. В течение трех часов было построено около тысячи баррикад. На них развевались трехцветные знамена, символизировавшие волю народа к единству страны. В 3 часа дня войска получили приказ подавить начавшееся восстание. Развернулись ожесточенные баррикадные бои.

До полуночи войска пытались овладеть главными улицами и площадями центральной части города. На их стороне был численный перевес. Командующий королевской гвардией генерал Приттвиц имел в своем распоряжении 14 тыс. штыков и сабель и 36 орудий. Ядро повстанцев состояло из трех-четырех тысяч человек. Однако им оказывали поддержку десятки тысяч жителей Берлина, которые строили баррикады, обеспечивали снаряжение, оружие, питание и заботились о раненых. Уже ночью большая часть города находилась в руках повстанцев. Появились первые признаки неповиновения со стороны солдат: кое-где пехотинцы отказывались стрелять, офицеры опасались братания солдат с народом.

Прокламация короля «К моим возлюбленным берлинцам!», призывавшая последних «забыть то, что произошло», и сложить оружие, не возымела действия. Повстанцы срывали ее со стен.

Утром 19 марта сражение возобновилось с новой силой. Наконец король отступил: он объявил, что отдал приказ войскам покинуть город. Народ Берлина вышел победителем из шестнадцатичасового кровопролитного сражения. Победа обошлась дорого. Погибло около 230 повстанцев. Изучение списков павших показывает, что огромное их большинство составляли пролетарии: из 183 опознанных и погребенных мартовских бойцов по крайней мере 89—90% принадлежали к числу подмастерьев, ремесленников и фабричных рабочих. В полдень король был вынужден отдать почести жертвам. Их тела были привезены во дворец. Фридриху-Вильгельму IV пришлось склонить голову перед убитыми рабочими. Опасаясь народного гнева, принц Прусский бежал в Англию.

В тот же день, 19 марта, король дал согласие на вооружение бюргеров и уволил в отставку ненавистное народу правительство. Через несколько дней правительство возглавил представитель либеральной буржуазии Л. Кампгаузен. Восставший народ добился некоторых демократических прав; фактически было завоевано право ассоциации, часть рабочих вооружилась.

Получив доступ в правительство, либералы, представлявшие интересы крупной буржуазии, сразу же предали революцию. Они считали своей целью не свержение монархии, а взаимовыгодные переговоры с нею. Такой же позиции придерживалось прусское Национальное собрание, которое было избрано в начале мая. Правительство, возникшее в результате революции, выступило против нее. Его главная забота состояла в том, чтобы, опираясь на реакционный государственный аппарат, сдержать, а затем и подавить демократиче-

450 ские силы нации. Поскольку мелкобуржуазные демократы не пользовались тогда широкой поддержкой, народ, одержавший победу, оказался без руководства. После 18 марта революция в Пруссии развивалась по нисходящей линии. Это во многом предопределило ее судьбу и в других германских государствах.

События 18 марта были важной вехой на пути политического становления немецкого пролетариата. Рабочие прусской столицы не имели опыта вооруженной борьбы против монархии, которым обладали рабочие Парижа и Лиона, и даже испытывали традиционное почтение к монархическим учреждениям. В своей массе они не были организованы. И тем не менее пролетарское население Берлина 18 марта дало бой королевским вооруженным силам, вынудило их покинуть город. Свершилось то, о чем мечтали ранние пролетарские революционеры: немецкие рабочие первыми из всех слоев и классов германского общества сумели преодолеть дух смирения и филистерства и поднять руку на то, что было освящено веками. В этом — огромная историческая заслуга берлинских пролетариев перед германским и международным рабочим движением, перед народом собственной страны. На мартовских баррикадах были, правда, и представители буржуазных классов, но во время сражения они играли скорее вспомогательную роль (снабжали бойцов оружием, предоставляли убежище), чем принимали непосредственное участие в битве.

В идеологическом плане главное отличие «послемартовской» берлинской рабочей массы от «послефевральского» рабочего населения Парижа состояло в том, что французские рабочие, уже имевшие опыт классовой борьбы с буржуазией, несмотря на все демагогические ухищрения Временного правительства, быстро теряли иллюзии, веру во всеобщее братство. Немецкие же пролетарии, не прошедшие предварительной «школы недоверия» к буржуазии, как правило, еще не подозревали, что последняя использует рабочих в собственных, узкокорыстных классовых целях. Существенно также и другое обстоятельство. После февраля народ Парижа не только сохранил оружие, но и пополнил его запасы (любой взрослый гражданин мог вступить в Национальную гвардию и тем самым получить право носить оружие). В Пруссии же было создано лишь буржуазное ополчение, и тотчас после мартовских дней началось разоружение рабочих.

Однако в одном очень важном отношении прусские рабочие в марте добились успеха, аналогичного тому, который был достигнут народом Парижа: они де-факто завоевали право ассоциации.

После мартовской победы в Пруссии, где во многом решались судьбы революции в общегерманском масштабе, временно установилось сравнительное равновесие сил борющихся классов. Революция пробудила к политической жизни огромные массы рабочих. Наибольшую активность проявляли рабочие крупных промышленных предприятий. Уровень политического сознания рабочих прусской

451 столицы иллюстрирует воззвание всех рабочих-машиностроителей к жителям Берлина, выпущенное 17 апреля: «Жители Берлина! Четыре недели прошло с того дня, который принес нам свободу. И что же нового сделало правительство за это время? Собственно говоря, ничего!» Рабочие-машиностроители констатировали, что доверие, которое они питали к министрам, все больше сменяется недоверием, «ибо господин Кампгаузен... прямо заявил, что нынешнее правительство будет до конца стоять за косвенные (двухстепенные. — Авт.) выборы». Авторы документа призывали народ к бдительности. Обращаясь к бюргерам, они привлекали их внимание к тому, что власть имущие желают противопоставить бюргеров рабочим и таким путем сохранить свои позиции: «Мы видим могилу, которую заранее готовят нам обоим — бюргеру и рабочему». Далее в воззвании говорилось: «Наше нынешнее положение ужасно... Мы хотим быть действительно свободными, ибо только в этом следует искать улучшения положения всех. Вы, мы, одним словом, народ должны сами обеспечить себе лучшее положение, а не полагаться на слуг государства. Так думают, так чувствуют рабочие!» Рабочие бросали бюргерам в лицо упрек в том, что они склоняются перед «маммоной — своей собственностью». Между тем им нечего за нее опасаться, — никто не собирается их грабить. Сетуя на страх бюргеров перед рабочими, эти последние замечали, что, если бы его не было, бюргерам не понадобилось бы такого огромного числа охраны и патрулей. «Дайте нам оружие, — требовали рабочие, — мы хотим вместе с вами действовать в интересах поддержания порядка и спокойствия...» Завершалось обращение многозначительными словами: «Большинство из нас ведь было в солдатах, мы выступаем с силой и энергией, об этом говорит борьба в роковую ночь с 18 на 19 марта»¹.

Таким образом, передовые берлинские рабочие понимали, что монархия намерена, воспользовавшись тем, что буржуазия опасается за свою собственность, подавить народное движение. Однако они еще не уяснили, что буржуазия быстро переходит в лагерь контрреволюции. Во всяком случае этот процесс не представлялся им необратимым, они хотели остановить его, подтолкнуть буржуазию к революционным действиям.

В центре политической борьбы в Пруссии после мартовской революции оказались выборы в Национальное собрание. Рабочие приняли в них участие, хотя им была навязана избирательная система, против которой они протестовали.

Прусское национальное собрание открылось в Берлине 22 мая. За четыре дня до этого во Франкфурте начало работу общегерманское Национальное собрание. В обоих парламентах — прусском и общегерманском — большинство депутатов составляли умеренные буржуазные либералы, склонные к союзу с реакцией. Франкфурт-

¹ «Aufruf sämtlicher Maschinenbauarbeiter an die Bürger Berlins». — Из коллекции ИМЛ при ЦК КПСС.

452 ское собрание не пожелало стать революционным центром объединения Германии. Оно предпочло бесплодные переговоры с князьями и вскоре превратилось в говорильню, лишенную авторитета и подобия власти. Деятельность же прусского Национального собрания началась с того, что оно отказалось выразить благодарность мартовским бойцам; будучи порождением революции, это Собрание фактически осудило ее.

Между тем берлинские рабочие настойчиво добивались вооружения народа. В результате Мартовской революции в Пруссии, как и во многих других германских государствах, доступ в гражданское ополчение получили лишь буржуазные элементы. Создание ополчения не было, таким образом, равнозначно вооружению народа, мало того, правительство не без оснований рассчитывало использовать ополчение для борьбы с рабочими. В июне наиболее решительные демократы во Франкфурте, Кенигсберге и Берлине выступили с требованием вооружения рабочих.

14 июня в Берлине произошли стычки рабочих и ремесленников с полицией и буржуазным гражданским ополчением у Бранденбургских ворот и на Дворцовой площади. После полудня масса рабочих сосредоточилась перед зданием арсенала. Собравшиеся провозглашали лозунг всеобщего вооружения народа. Арсенал охраняли воинские части: подразделение регулярной пехоты и отряд гражданского ополчения. Они оказались не в состоянии сдержать натиск толпы рабочих. Около 8 часов вечера командир ополчения, опасаясь вторжения рабочих в арсенал, отдал приказ бить сбор. Пока над городом гудел набат, созывавший гражданское ополчение, у входа в арсенал завязалось сражение. Ополченцы обстреляли толпу рабочих; в ответ посыпался град камней. Двое рабочих были убиты, еще двое — тяжело ранены. Вначале толпа рассеялась, но затем стала собираться вновь. «Люди, — как об этом рассказывалось в листовке, появившейся в Берлине (ее автор был, по-видимому, рабочим. — Авт.), — погружали руки и белые платки в кровь павших. Вскоре один такой платок развевался на улице как зловещий сигнал»¹. Весть о происшедшем разнеслась по пролетарским районам Берлина. Поздно ночью толпа рабочих при свете факелов ворвалась в помещение арсенала. Однако власти напрасно боялись повторения событий 18 марта: рабочие не имели определенного плана действий. Часть тех, кто захватил оружие, были тут же разоружены буржуа и студентами, после чего ополченцы вытеснили рабочих из здания.

События 14 июня 1848 г. представляли собой важный момент в истории революции. Берлинские рабочие, которые в марте чувствовали поддержку других классов и слоев населения, находившихся в оппозиции к монархии (бюргеров, студентов, мелкой буржуазии), теперь оказались в одиночестве. «Кровь пролита, — гласила упоми-

¹ «Berlin am 14. und 15. Juni 1848. Die neuesten Unruhen und ihre Folgen». — Из коллекции ИМЛ при ЦК КПСС.

453 навшаяся выше листовка. — Бюргеры стреляли в народ. Где ваше единство, народ и бюргеры? Только одно спасет нашу свободу: основанное на твердости, хладнокровии, смелости единство всего берлинского народа против врагов свободы...»¹ После того как буржуазия и мелкобуржуазные демократы покинули рабочих, реакция почувствовала себя гораздо увереннее. Воспользовавшись в качестве предлога штурмом арсенала, придворная камарилья решила ввести в Берлин войска. Она уже больше не нуждалась в правительстве Кампгаузена. 20 июня оно подало в отставку. Сменявшие в дальнейшем друг друга правительства Пруссии приобретали все более реакционный характер. Постепенно власть перешла в руки прямых ставленников королевского двора.

Итак, штурм арсенала 14 июня в Берлине повлек за собой открытое вооруженное выступление буржуазии против рабочих. Сражавшиеся в марте 1848 г., они оказались теперь по разные стороны баррикад. Однако в отличие от парижских блузников берлинские рабочие еще не уяснили непримиримости собственных противоречий с буржуазией. У них сохранялась иллюзия единства интересов буржуазии и пролетариата в борьбе против аристократической реакции. Хотя буржуазия переходила на сторону монархии, осознание этого факта рабочими затемнялось тем, что к этому времени власть, против которой они в марте выступали совместно с буржуазией, обрела конституционные формы.

Ввиду этого масса политически активных рабочих германских государств считала возможным бороться под лозунгом «демократической монархии», рассматривая последнюю в качестве выразительницы «суверенитета народа и власти народа». Этот лозунг, под которым сражались берлинские рабочие, штурмовавшие 14 июня арсенал, на деле противопоставлял их существующей монархии, а также поддерживающей ее либеральной буржуазии.

После июньских событий либеральная буржуазия и реакционеры-монархисты теснее объединились между собой: ведь выступая авангардной силой демократии, немецкий пролетариат вместе с тем все более энергично отстаивал свои специфически классовые интересы. Еще в середине марта поднялись на борьбу золингенские рабочие, требовавшие отмены оплаты их труда товарами. Серьезные рабочие волнения вспыхнули в Эльберфельде, Касселе, в окрестностях Майнца. Выступления рабочих иногда сопровождались разрушением машин. В конце марта в Берлине происходили стихийные демонстрации голодающих рабочих.

До 1848 г. германские рабочие редко обращались к стачкам. В ходе революции стачечная борьба стала массовой. Развернувшись в конце марта, она продолжалась до июня 1848 г. Центрами ее являлись большие города: Берлин, Бреславль, Франкфурт, Гамбург,

¹ «Berlin am 14. und 15. Juni 1848. Die neuesten Unruhen und ihre Folgen». — Из коллекции ИМЛ при ЦК КПСС.

454 Кельн, Мюнхен. Рабочие требовали увеличения заработной платы и законодательного сокращения рабочего дня до восьми часов.

В первые месяцы революции образовались различные профессиональные объединения. Особенно много их складывается в провинциях к востоку от Эльбы, в Саксонии и в государствах центральной Германии. Появились и профессиональные объединения общегерманского масштаба. В июне 1848 г. в Майнце состоялся съезд типографских рабочих, основавший общегерманскую организацию печатников, которая, правда, оказалась недолговечной. В конце августа — начале сентября 1848 г. была создана общегерманская ассоциация рабочих-сигарщиков.

Наряду с профессиональными организациями во многих городах (Берлине, Бреславле, Хемнице, Дрездене, Дюссельдорфе, Франкфурте, Гамбурге, Ганновере, Кельне, Кенигсберге, Майнце, Лейпциге) возникли политические союзы рабочих. Как правило, они представляли наиболее последовательное, революционное крыло демократического движения. Союзы поддерживали связь с мелкобуржуазными организациями и находились под влиянием их лидеров.

ПРОГРАММА, СТРАТЕГИЯ И ТАКТИКА МАРКСА И ЭНГЕЛЬСА В РЕВОЛЮЦИИ. ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ СОЮЗА КОММУНИСТОВ​

Программные, стратегические и тактические установки Маркса и Энгельса в революции 1848 г. в Германии составляют неотъемлемую часть их выводов и обобщений, относящихся к закономерностям революционного процесса в интернациональном масштабе и вытекающих из материалистического понимания истории. Маркс и Энгельс предвидели, что революция, которая произойдет в Европе, будет еще не социалистической, а буржуазно-демократической. В этих условиях, указывали они, рабочие должны, действуя в качестве авангардного отряда революции и ведя борьбу против «врагов своих врагов», образовать самостоятельную политическую силу, с тем чтобы, придав революции наиболее решительный и последовательный характер, осуществить затем под своим руководством социалистический переворот. Этим и определялся характер программных и политических выводов, которыми Маркс и Энгельс стремились вооружить рабочих Германии — страны, где они выступали и как теоретики революции, и как ее практические участники, и как руководители политических организаций пролетариата¹.

Основу программы, стратегии и тактики коммунистов составили «Требования Коммунистической партии в Германии» — документ, написанный Марксом и Энгельсом еще в конце марта 1848 г. Здесь четко намечались цели германских рабочих в развертывавшейся революции. К числу требований, сформулированных авторами доку-

¹ См. подробно: С. З. Левиова. Маркс в германской революции 1848—1849 гг. М., 1970.

455 мента, относились: провозглашение Германии единой и неделимой республикой; введение всеобщего избирательного права; вознаграждение для народных представителей, которое бы дало рабочим возможность заседать в парламенте; всеобщее вооружение народа; бесплатное судопроизводство; ликвидация феодальных повинностей без выкупа; национализация земельных владений монархов, а также имений, рудников, шахт, средств транспорта; превращение ипотек на крестьянские земли в государственную собственность; выплата арендной платы в форме налога государству; учреждение государственного банка; отделение церкви от государства; ограничение права наследования; введение высоких прогрессивных налогов; гарантирование государством всем рабочим средств к существованию; всеобщее бесплатное народное образование¹.

«Требования Коммунистической партии в Германии» имели огромное историческое значение: впервые в истории международного рабочего движения была выдвинута практическая платформа, сочетавшая национальные и классовые требования; рабочие рассматривались в этом документе как класс, более других заинтересованный в решительных буржуазно-демократических преобразованиях. «Требования Коммунистической партии в Германии» представляли собой программу пролетарского авангарда нации, которая вела борьбу за освобождение от пережитков феодализма и за объединение страны. В заключение документа его авторы определяли движущие силы германской революции: то были пролетариат, мелкая буржуазия и мелкое крестьянство. Маркс и Энгельс исходили из того, что в результате революции труженики должны завоевать права и добиться «той власти, какая подобает им как производителям всех богатств»². Совокупность мероприятий, намеченных в «Требованиях Коммунистической партии в Германии», будь они последовательно проведены, означала бы выход революции за буржуазно-демократические рамки.

Один из наиболее важных выводов, вытекавших из содержания этого документа, состоял в следующем: подлинная победа буржуазно-демократической революции в Германии возможна лишь с установлением диктатуры народа, революционно-демократической диктатуры. Как позднее указывал В. И. Ленин, Маркс и Энгельс выдвинули и последовательно отстаивали эту идею. Несомненно также, что осуществление некоторых из требований, выставленных Марксом и Энгельсом, предполагало глубокое вторжение в отношения собственности.

В начале апреля 1848 г. Маркс и Энгельс, другие деятели Союза коммунистов возвратились в Германию. Маркс и Энгельс поселились в промышленно развитом Кельне, где было много рабочих и где существовали общины Союза коммунистов. Одна из этих общин действовала под руководством Даниельса, Бюргерса, Д'Эстера (эти деятели поддерживали непосредственную связь с Марксом и Энгельсом),

¹ См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 5, стр. 1—3.

² Там же, стр. 3.

456 другая возглавлялась Готшальком и находилась под влиянием идей «истинного социализма».

Маркс и Энгельс намеревались сплотить возникшие во многих частях Германии рабочие союзы на самостоятельной политической основе. Важное место в реализации этого плана отводилось Союзу коммунистов, которому, по замыслу Маркса, должна была принадлежать направляющая роль во всегерманской классовой организации пролетариата. ЦК Союза коммунистов, сформированный в Париже, направил в апреле — мае в Германию эмиссаров (Э. Дронке, В. Вольфа, Г. Веерта, К. Шаппера и др.). Они побывали во многих городах с целью создания там новых общин или укрепления существующих (в Майнце, Кобленце, Кельне, Берлине, Ганновере, Висбадене, Франкфурте-на-Майне, Касселе). Однако в рабочих массах, еще не осознавших своих классовых целей и интересов, влияние малочисленных общин Союза, рассеянных по различным германским государствам, оставалось небольшим.

Незрелость и разобщенность немецких пролетариев — таковы были основные причины того, что массовой политической организации рабочего класса в общегерманском масштабе тогда создать не удалось. Тем не менее именно деятельность Союза в революционные месяцы 1848 г. положила начало процессу политического объединения немецких рабочих на классовой основе.

Опираясь на общины Союза коммунистов и на отдельных его участников, действовавших в различных городах Германии, Маркс и Энгельс стремились оказывать революционизирующее и организующее влияние на рабочее движение страны. В этих новых условиях было нецелесообразно сохранять строго конспиративный характер Союза коммунистов. В буржуазной историографии получил распространение вымысел, будто Маркс в 1848 г. распустил Союз коммунистов. Как показал советский историк Е. П. Кандель, в действительности ничего подобного не произошло: руководители Союза изменили лишь тактику этой организации и ее методы борьбы в массах, приспособив то и другое к условиям развертывавшейся революции¹.

Представители Союза выступали на многолюдных рабочих собраниях, разъясняя участникам сущность происходивших событий, общенациональные и классовые цели пролетариата. Коммунисты всемерно использовали права и свободы, завоеванные в ходе революции, принимали участие в деятельности рабочих союзов, раскрывали пролетариям их политические задачи. В ряде городов коммунисты взяли на себя инициативу учреждения таких союзов (в Майнце — в конце марта, в Кельне — в апреле). Значительную работу по вовлечению рабочих в политическую жизнь в Силезии проводил член Союза коммунистов Вильгельм Вольф. Много делал в то время для сплочения многочисленных стихийно возникших рабочих организация-

¹ Е. П. Кандель. Маркс и проблемы истории Союза коммунистов. — «Маркс-историк». М., 1968, стр. 475—497.

457 ций в Берлине член Союза Стефан Борн. Им было создано новое объединение, получившее название Центральный комитет для рабочих (в него вошли представители 28 профессиональных союзов). Коммунисты участвовали также в создании и практической деятельности рабочих союзов в Бреславле, Дюссельдорфе, Франкфурте, Ганновере, Касселе, Гамбурге, Мюнхене и других городах. «Когда мы вернулись в Германию весной 1848 г., — вспоминал позднее Энгельс, — мы примкнули к демократической партии, потому что это было единственно возможным средством привлечь внимание рабочего класса; мы были самым передовым крылом этой партии, но все же ее крылом»; вместе с тем, писал далее Энгельс, коммунисты не скрывали свою собственную политическую позицию и сохранили свою организацию¹.

Этот принцип марксистской тактики — занимать наиболее последовательные революционные позиции в блоке сил, борющихся за победу революции, одновременно обеспечивая самостоятельность пролетариата и неуклонно отстаивая его классовые интересы, — всегда применялся Марксом и Энгельсом на практике и в изменившихся исторических условиях получил дальнейшее теоретическое развитие в трудах В. И. Ленина. Первым шагом в осуществлении такой диалектической тактики послужило вступление Маркса и Энгельса в кельнское Демократическое общество — широкую политическую организацию мелкобуржуазно-демократического толка, пользовавшуюся влиянием среди рабочих (подобные организации возникали тогда в Германии повсеместно). Участие в революционно-демократическом движении было для Маркса и Энгельса отнюдь не альтернативой отстаиванию классовых интересов пролетариата (такое утверждение можно встретить у буржуазных историков), а необходимым условием подлинно пролетарской политики.

Маркс был активным участником и одним из руководителей рабочего движения в Кельне. На первых порах местный Рабочий союз возглавлял Готшальк, пользовавшийся тогда симпатиями рабочего люда (как врач, он обслуживал пролетарские кварталы города). Рабочий союз, основанный 13 апреля, вскоре стал массовой организацией. В деятельности Готшалька и его окружения совмещались две внешне противоречивые тенденции, присущие, впрочем, большинству тех, кто испытывал на себе влияние «истинного социализма». С одной стороны, Готшальк выступал против участия рабочих в политике и считал, например, бесполезной всякую парламентскую деятельность; с другой, видя, что рабочее движение в Кельне все более политизируется, он ориентировал пролетариев на борьбу за непосредственное завоевание «господства рабочего класса». Обе эти тенденции противоречили друг другу лишь на первый взгляд; по существу они вполне укладывались в общую концепцию «истинного социализма». Основной ход рассуждений «истинных социалистов» сводился к следующему: капитализм реакционен, поэтому надо «остановить»

¹ См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 36, стр. 504—505.

458 его развитие; политическая борьба, которую ведут либералы, может лишь способствовать росту капитализма; следовательно, рабочим и коммунистам необходимо отказаться от «политики» и воззвать к «человеку», к его чувству, к его воле, к его религии. В революционной обстановке «бунтарство» социалистов этого направления, их возмущение складывавшимися капиталистическими порядками не могло ограничиваться одними сентиментальными призывами, — отсюда обращение Готшалька к идее «рабочей республики». В ней получили выражение чаяния утопического социалиста, стремившегося покончить с капиталистическими порядками, но не находившего в них самих основы для борьбы за их сокрушение и обратившегося поэтому к хлесткому политическому лозунгу.

После приезда Маркса и Энгельса в Кельн произошло резкое размежевание между ними и Готшальком. В частности, Маркс и Энгельс подвергли критике его позицию по вопросу об отношении к выборам в Национальное собрание: Готшальк возражал против участия рабочих в голосовании. Маркс и Энгельс считали такой отказ от политической борьбы недопустимым. В июне 1848 г. Готшальк вышел из Союза коммунистов. Председателем кельнского Рабочего союза был избран член Союза, соратник Маркса и Энгельса — Йозеф Молль. По поручению ЦК Союза коммунистов он совершил поездки во многие крупные города Германии, где, встречаясь с руководителями местных рабочих союзов, отстаивал линию Маркса и Энгельса. Ориентируя рабочих на политическую борьбу в качестве авангардной и самостоятельной силы демократической революции, Маркс и Энгельс тем самым выступали наиболее последовательными выразителями интересов пролетариев. Именно их Маркс и Энгельс представляли в рядах революционной демократии.

По-видимому, еще в Париже у Маркса созрел план создания массовой ежедневной политической газеты. Таким органом стала «Нойе Райнише цайтунг», к выпуску которой К. Маркс, Ф. Энгельс и их соратники приступили 1 июня 1848 г. Газета была «органом демократии»; это означало, что она примыкала к так называемой демократической партии, то есть к широкому объединению демократических союзов, функционировавших в немецких городах. С ее страниц Маркс и Энгельс, их последователи воздействовали на демократическую партию, представляя в последней революционный пролетариат, и вместе с тем продолжали теоретическую и практическую разработку его программы, стратегии и тактики.

Вырабатывая политическую линию коммунистов в германской революции, Маркс и Энгельс исходили из того, что она еще не может быть социалистической: перед германским народом стоит задача революционного проведения преобразований буржуазно-демократического характера. Вместе с тем, опираясь на основные положения открытого ими материалистического понимания истории, Маркс и Энгельс подчеркивали, что рабочие заинтересованы в наиболее пос-

459 довательной буржуазной революции, поскольку «она является предпосылкой рабочей революции»¹. Мартовская революция в Пруссии и других германских государствах, как показывали Маркс и Энгельс на страницах «Нойе Райнише цайтунг», имела далеко не завершенный, половинчатый характер; либеральная буржуазия, вступив в союз с феодально-монархической контрреволюцией, предала народ, победивший на баррикадах; революция с самого начала снизила свой темп. И все же это была первая германская революция, в которой основную тяжесть борьбы несли на своих плечах рабочие, проснувшиеся от политической спячки. «Важнейшее завоевание революции — это сама революция»², — писала в июне 1848 г. «Нойе Райнише цайтунг». С точки зрения Маркса и Энгельса (она была подтверждена дальнейшим ходом событий), в стране происходила поляризация сил, буржуазия становилась все более трусливой и переходила на сторону монархической реакции. Отсюда следовал вывод: революция может завершиться лишь установлением диктатуры народа или, напротив, возвращением к прежним, абсолютистским порядкам. В известной мере аналогичный процесс совершался до июня и во Франции, но там расстановка классовых сил приобрела максимально простую форму: против буржуазии стоял пролетариат; в июне между ними произошла решающая схватка. В Германии обстановка была сложнее, ибо здесь предстояло столкновение, с одной стороны, феодально-монархической реакции, выступавшей в союзе с либеральной буржуазией, и, с другой — рабочих, крестьян, демократической мелкой буржуазии.

«Нойе Райнише цайтунг» активно пропагандировала идею единой демократической Германии. Эта историческая задача, полагали Маркс и Энгельс, могла быть решена только революционным путем. Газета отвергала буржуазно-либеральные планы монархического объединения Германии. «Орган демократии», возглавлявшийся Марксом и Энгельсом, выступал за единую и неделимую германскую республику (определенное время Маркс и Энгельс, считаясь с монархическими иллюзиями огромного большинства германских трудящихся, не выдвигали лозунга республики как непосредственного лозунга действия). Маркс и Энгельс неустанно показывали немецким пролетариям, что для них отнюдь не безразлична форма классового господства буржуазии, — именно демократическая республика явится наиболее выгодным плацдармом для предстоящей битвы пролетариата с буржуазией. «Нойе Райнише цайтунг» ратовала при этом не за буржуазную, а за «красную республику», социальную республику³. Этот своеобразный термин, заимствованный из идейного арсенала Французской революции, обозначал государство, где полити-

¹ К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 4, стр. 313.

³ К тому же Маркс и Энгельс не раз указывали, что буржуазия не смеет и не посмеет выступить под республиканскими знаменами.

460 ческая власть принадлежит народу и где осуществляются социальные преобразования в интересах пролетариев, занимающих все более важное место в управлении государством. Иными словами, «красная республика» представляла собой такую переходную государственную форму, которая могла бы облегчить развитие непрерывной революции.

Газета Маркса и Энгельса, далее, пропагандировала идею суверенной власти народа: с точки зрения «Нойе Райнише цайтунг», общегерманское и прусское национальные собрания могли стать реальной и грозной властью лишь в качестве органов суверенного народа; их отказ опереться на революционные массы вел к политическому бессилию. Сопоставляя трусливое поведение соглашательских германских парламентов с деятельностью французского революционного Конвента 1793—1794 гг., Маркс и Энгельс заключали, что германская буржуазия не способна на смелые выступления и, в случае необходимости, — на террористические акции против врагов революции, подобные тем, которые некогда осуществлял Конвент. «Нойе Райнише цайтунг» в этой связи твердо отстаивала принцип всеобщего вооружения народа: только проведение этого принципа в жизнь превратило бы народ в подлинного носителя суверенной власти.

В соответствии со взглядами Маркса и Энгельса «Нойе Райнише цайтунг» относилась к немецкой революции как к части революции европейской. Маркс и Энгельс показывали, что на Европейском континенте развертывается сражение между силами международной реакции и международной революции. Силы европейской контрреволюции возглавлялись тогда царизмом и английской олигархией, которые выступали союзниками гогенцоллерновской Пруссии и габсбургской Австрии в их борьбе с революционным движением.

Огромное внимание в революционные годы Маркс и Энгельс уделяли национально-освободительному движению угнетенных народов. Они считали, что, выполняя свой интернациональный долг по отношению к народам, борющимся за национальную свободу, германский народ тем самым способствует собственному освобождению. Маркс и Энгельс с сочувствием следили за борьбой чешских повстанцев в июне 1848 г.; важное место на страницах «Нойе Райнише цайтунг» занимало освещение польской проблемы. Маркс и Энгельс выступали решительными сторонниками независимости Польши. «Создание демократической Польши есть первое условие создания демократической Германии» ¹ — таков был их основной тезис в польском вопросе. Большое значение придавалось ими освободительной борьбе венгерского и итальянского народов.

Возглавляя наиболее радикальное крыло германской демократии, Маркс и Энгельс действовали как выразители интересов пролетариата, как пролетарские революционеры. Задачами первостепенной важности, по их мнению, являлись вовлечение немецких рабочих в организованную политическую борьбу и подготовка к новым,

¹ К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 5, стр. 353.

461 более революционным выступлениям. Вместе с тем важное место в «Нойе Райнише цайтунг» отводилось освещению экономического положения немецких рабочих и их борьбе за насущные, повседневные интересы.

Все основные направления деятельности Маркса и Энгельса были подчинены общей задаче — всемерно содействовать выдвижению немецкого пролетариата на авангардные, последовательно демократические позиции в буржуазно-демократической революции, с тем чтобы в результате ее победы рабочий класс получил возможность в наиболее благоприятных условиях развернуть борьбу за социалистический переворот.

РАБОЧИЕ В УСЛОВИЯХ НАСТУПЛЕНИЯ КОНТРРЕВОЛЮЦИИ. АРЬЕРГАРДНЫЕ БОИ​

Если между мартом и июнем 1848 г. германская контрреволюция собирала силы, то после поражения Июньского восстания в Париже, явившегося поворотным пунктом в истории общеевропейской революции 1848—1849 гг., реакция повсюду перешла в открытое наступление. Как указывал Маркс, «триста тысяч солдат Кавеньяка победили не только 40 000 рабочих,— они победили, сами того не сознавая, европейскую революцию. Мы все знаем, какая неудержимо стремительная реакция началась с того дня»¹ . Монархисты в Германии постепенно отбирали уступки, вырванные у них в бурные мартовские дни. Опираясь на армию, реакционеры все чаще устраивали расправы с рабочими. Так, в конце июля военщина расстреляла демонстрацию населения в силезском городе Швейднице.

Главной задачей революционных сил Германии стало сохранение демократических завоеваний. Германские коммунисты исходили из того, что активное противодействие планам реакции может положить начало новой революционной волне, «новой революции». Особенно активно они действовали в Рейнской области. Важную роль в демократическом движении здесь играли, как уже отмечалось, рабочие союзы, в первую очередь кельнский Рабочий союз. В июне члены Союза коммунистов участвовали в качестве делегатов рабочих и демократических союзов в первом демократическом конгрессе во Франкфурте. В середине июля в Кельне был образован окружной комитет рейнских демократических союзов. В него вошли представители кельнского Рабочего союза, Демократического общества и Общества рабочих и работодателей. Во главе комитета встал К. Маркс.

Рабочие союзы, созданные во многих областях Германии, действовали в основном под руководством мелкобуржуазной демократии. Они все чаще обращались к политическим вопросам, хотя главное внимание, как правило, уделялось борьбе за непосредственное улучшение экономического положения пролетариата. Подобный «эко-

¹ К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 6, стр. 84.

462 мизм» был особенно свойствен рабочим немецких государств к востоку от Эльбы. Хотя он и представлял собой шаг вперед по сравнению с дореволюционным периодом, но сосредоточение внимания рабочих на экономических вопросах отвлекало их от политических проблем, а значит, снижало активность рабочего класса в революции.

Отмеченная черта германского рабочего движения наиболее четко проявилась в деятельности рабочего-наборщика Стефана Борна, члена Союза коммунистов. Это была фигура сложная и противоречивая. Впоследствии буржуазные и правосоциалистические историки сделали его своим кумиром: они противопоставляли взгляды и практику Борна воззрениям и деятельности Маркса и Энгельса, изображая его выразителем лишь соглашательских тенденций в германском рабочем движении, родоначальником немецкого реформизма. По мнению современного западногерманского историка В. Конце и его последователей («гейдельбергская школа»), практика Борна была подчинена только одной цели — «интегрировать рабочих» в складывающееся в Германии буржуазное общество. Выступая с таким тезисом, историки «гейдельбергской школы» игнорируют существенные стороны того направления в германском рабочем движении, которое представлял Борн¹. Конечно, в его деятельности была налицо сильная оппортунистическая тенденция: «сродни нашим «экономистам»,» — так оценивал ее впоследствии В. И. Ленин². Вместе с тем в деятельности Борна присутствовали важные элементы, которые объективно имели революционное значение.

Как уже упоминалось, еще весной 1848 г. Борн организовал Центральный комитет для рабочих. Вскоре после этого он стал членом редакции «Дойче арбайтер цайтунг». Эта газета объявила о намерении выступать в качестве парламента немецких рабочих. Предполагалось, что она не только сумеет оказать содействие объединению пролетариев, но и поможет в разрешении конфликтов между ними и предпринимателями. Иными словами, газета, в редакции которой Борн играл все более заметную роль, словно пыталась взять на себя функции Люксембургской комиссии (в ее немецком варианте).

Веря, что рабочие могут «договориться» с капиталистами, Борн, тем не менее, считал, что газета должна стать самостоятельным рабочим органом. Натолкнувшись на сопротивление других членов редакции, он решил приступить к выпуску новой газеты — «Дас фольк», о чем объявил 10 мая на заседании Центрального комитета.

¹ См. подробнее критику концепции истории германского рабочего движения, содержащуюся в трудах В. Конце и его последователей: Е. П. Кандель. Разработка Ф. Энгельсом проблем истории рабочего движения Германии и значение этого вклада для борьбы против буржуазных и реформистских концепций.— «Энгельс и проблемы истории». М., 1970, стр. 139—180; его же. По следам одной буржуазной легенды (К вопросу о тактике Маркса и Энгельса в Союзе коммунистов в 1848—1849 гг.).— «Новая и новейшая история», 1968, № 5, стр. 120—132.

² См. В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 11, стр. 131.

463 для рабочих. Последний принял решение сделать ее своим органом. 25 мая появился пробный, а 1 июня — первый номер газеты. В пробном номере была помещена редакционная статья «Чего мы хотим», в которой, в частности, имелись такие строки: «Когда говорят о народе, то слишком часто причисляют к нему всех на свете, и все же эта газета представляет один определенный класс в государстве, трудящийся класс. Мы выбрали название «народ», исходя из того соображения, что, пока существуют классовые различия, под этим словом будут всегда понимать тот класс общества, который угнетен, который получает средства на хлеб в виде заработной платы, само существование которого еще не обеспечено... тот класс, который живет лишь наступающим днем и не имеет другого будущего, кроме нищеты или отчаянного сопротивления» ¹.

«Дас фольк» была газетой объединения рабочих, имевшего преимущественно экономический характер. На первое место она выдвигала в основном социально-экономические проблемы. Это было ее слабой стороной, ибо Борн и его сторонники, проповедуя примирение пролетариата и буржуазии, полагали, что такая цель может быть достигнута путем объединения рабочих в борьбе за улучшение своего экономического положения. Они ратовали за создание в различных отраслях промышленности «корпораций», в которых участвовали бы рабочие и капиталисты; вместе с тем они отстаивали и принцип рабочих ассоциаций, опирающихся на помощь демократического государства. Борн хотел создать учреждения, в которых, по его выражению, рабочий был бы одновременно капиталистом, а капиталист — рабочим. Он верил в то, что подобные объединения вытеснят капиталистические предприятия. Воззрения Борна были утопическими.

В то же время газета «Дас фольк» определенное внимание уделяла и политическим задачам рабочих в революции; в программе Борна содержались многие из пунктов, выдвигавшихся в «Требованиях Коммунистической партии в Германии». Борн обнаруживал понимание интернационального характера пролетарской борьбы. В редакционной статье «Дас фольк» от 4 июля, посвященной «рабочему восстанию в Париже», отмечалось, что «мы имеем право» выступить в защиту собратьев-рабочих, будь то немецкие, французские или английские рабочие: «Рабочих не разделяет ни язык, ни государственная граница, у них один интерес — освобождение от оков денежного ига». Далее говорилось: «На улицах Парижа рабочие сражались не только за свои, французские интересы, они сражались и за нас, они пали и за нас, и теперь нам предстоит оказать почести павшим братьям и пролить слезы на их свежие могилы». Июньское восстание оценивалось в статье таким образом: «Нынешняя борьба является только продолжением Февральской революции. Это продолжение идущей по всей Европе борьбы за справедливое распределение продуктов труда. Пусть в Париже восстание побеждено, борьба будет

¹ «Das Volk», 25.V.1848.

464 возобновляться вновь и вновь». Правда, констатируя, что «средний класс стал более варварским, чем рабочие», статья вместе с тем выражала сожаление по поводу того, что обе стороны отбросили «всякие братские чувства» (в этих словах отразилась вера Борна в возможность компромисса рабочего класса с буржуазией)¹.

Только под влиянием Маркса и Энгельса Стефан Борн смог прийти к выводу, что решение социального вопроса может быть достигнуто лишь в демократическом государстве, и стал выступать против воззрений, согласно которым рабочему классу якобы безразлична форма государства. В «Дас фольк» перепечатывались материалы из «Нойе Райнише цайтунг», занимавшие почти третью часть газеты. Во внешнеполитических вопросах она следовала линии «Нойе Райнише цайтунг». Со своей стороны Борн часто выступал на страницах последней.

В конце августа 1848 г. в Берлине собрался рабочий конгресс; в его работе участвовали делегаты 40 организаций (из Восточной Пруссии, Мекленбурга и Саксонии). Конгресс образовал общенациональную рабочую организацию — Рабочее братство (на базе Центрального комитета для берлинских рабочих). Вскоре в Братство вступило около 100 союзов. Многие из них интересовались лишь чисто экономическими вопросами, но были среди них и союзы, занимавшиеся политической деятельностью. Несколько позднее Центральный комитет Братства обосновался в Лейпциге.

Создание в Германии первой пролетарской организации общенационального масштаба явилось значительным событием в истории рабочего движения, серьезным успехом в деле развития и укрепления солидарности германских пролетариев. Руководителем Братства был избран Стефан Борн. Деятельность Рабочего братства была противоречивой по своему характеру. Главное внимание уделялось организации стачек, профессиональных союзов, кооперативных товариществ, тогда как, по мысли Энгельса, «задача состояла прежде всего в том, чтобы путем политической победы завоевать себе сначала такую почву, на которой только и возможно прочное осуществление таких вещей» ².

Не упуская из виду оппортунистического аспекта деятельности Борна, необходимо, однако, обратить внимание по крайней мере еще на следующее обстоятельство: Борн являлся одним из руководителей подлинно массовой рабочей организации, и этого не могли не учитывать Маркс и Энгельс, старавшиеся с помощью членов Союза коммунистов оказывать постоянное воздействие на рабочее движение. Они

¹ В наши дни историки-марксисты из ГДР убедительно показали, что социал-реформистская концепция в газете «Дас фольк» сосуществовала с революционной. См., например: J. Becker. Stephan Born als Korrespondent der «Neuen Rheinischen Zeitung». Zu seiner politischen Tätigkeit in Berlin bis August 1848.— «Zeitschrift für Geschichtswissenschaft», 1973, Hf. 5, S. 548—583.

² К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 21, стр. 228.

465 отнюдь не считали, что Борн сознательно перешел на сторону буржуазии, и относились к нему лишь как к человеку, питавшему «надклассовые» иллюзии. Маркс и Энгельс знали, что такого рода заблуждения отражают состояние массового немецкого рабочего движения, и вместе с тем рассчитывали на то, что в ходе революции подобные иллюзии будут постепенно изживаться. В интересах революции и развития классового самосознания немецких рабочих Маркс и Энгельс поэтому стремились использовать объективно революционные стороны деятельности Борна. Его реформизм, сочетавшийся с революционными чертами, воплощал в себе прежде всего недостаточное ясное осознание массой германских рабочих (даже в то время, когда они поднимались на прямое революционное действие) собственных классовых интересов. Этим в итоге объясняется отношение Маркса и Энгельса к Борну в 1848 г.: он представлял массовое движение, которое в большей мере изживало иллюзии, чем приобретало их.

Осенью 1848 г. контрреволюция в Пруссии предприняла решительное наступление. В начале сентября правительство, послушное воле двора, отказалось выполнить решение Национального собрания об увольнении из армии реакционных офицеров. В это время во Франкфуртском собрании разгорелись ожесточенные дебаты по поводу войны с Данией. Это была единственная освободительная война, которую вела тогда Германия. Демократические силы немецкого народа рассматривали эту войну как справедливую, ибо ее целью было освобождение немецкой национальной территории — Шлезвиг-Гольштейна. Прусское правительство заключило перемирие с Данией и тем самым обрекло освободительное движение в Шлезвиг-Гольштейне на поражение.

Подобно тому как в мае 1848 г. польский вопрос оказался в центре внимания французских демократов, использовавших его для борьбы с контрреволюционным правительством, в Германии внимание широких демократических кругов привлекла шлезвиг-гольштейнская проблема. Маркс и Энгельс ждали тогда серьезных результатов от движения протеста против предательской политики прусского правительства. Демократические силы германских государств напряженно следили за ходом обсуждения этого вопроса во Франкфуртском парламенте. Если бы он не ратифицировал договор Пруссии с Данией, это означало бы разрыв с прусским правительством. Этого не произошло: «общенациональный парламент» одобрил соглашение, фактически капитулировав перед Пруссией. Своим решением он вынес себе смертный приговор. Репутация Франкфуртского парламента среди значительной части общественности оказалась подорванной. Повсеместно проходили собрания и митинги, требовавшие от левых депутатов, чтобы они покинули «франкфуртскую говорильню». Однако представители мелкобуржуазной демократии, составлявшие левое крыло Франкфуртского собрания, проявили нерешительность и пребывали в бездействии.

466 Между тем контрреволюция не теряла времени. В ночь с 17 на 18 сентября стало известно, что городской сенат Франкфурта принял решение просить «имперское правительство» о военной помощи для «защиты парламента». Из Майнца были вызваны два батальона — прусский и австрийский. Утром 18 сентября площадь перед церковью святого Павла, где происходили заседания Собрания, заняли войска. Либеральное большинство «узаконило» эту ситуацию, официально обратившись к прусской и австрийской военщине с просьбой о защите. Невооруженная толпа горожан попыталась ворваться в помещение парламента. Ее атаковали солдаты. Тогда раздался клич: «Долой пруссаков!» На многих улицах возникли баррикады. Основную массу восставших составляли рабочие и ремесленники. Борьба велась уже не только и не столько по поводу войны Пруссии с Данией: это было выступление рабочих, ремесленников и примкнувших к ним мелкобуржуазных слоев против общегерманского парламента, который превратился в орудие контрреволюции.

На помощь рабочим и ремесленникам Франкфурта пришел трудовой люд соседних городов, члены рабочих и спортивных обществ, располагавших оружием. Жители Ханау перед походом во Франкфурт атаковали арсенал и воружились добытым там оружием. Прибыло небольшое подкрепление из окружавших Франкфурт деревень. В общей сложности баррикады защищали две-три тысячи человек. Вечером 18 сентября войска предприняли безуспешное наступление. Лишь после того как в город вступили прусские, австрийские, баварские, вюртембергские и гессенские воинские подразделения и в ход были пущены пушки, удалось сломить ожесточенное сопротивление повстанцев. В городе было введено осадное положение, запрещены демократические объединения, население разоружено. Атмосфера террора воцарилась и в соседних населенных пунктах.

Франкфуртское восстание свидетельствовало о растущей поляризации сил. Конечно, по своему классовому характеру, целям и масштабам оно далеко уступало Июньскому восстанию в Париже, но имелась общая черта: это были восстания народа против парламентов, появившихся на свет в конечном счете в результате революционных действий масс. Буржуазия (либералы — в Германии, республиканцы — во Франции) совершила резкий поворот вправо и из «неохотного участника» революции окончательно превратилась в ее открытого противника и палача.

В решительное наступление германская реакция перешла в конце октября и в ноябре 1848 г. В Пруссии она направила удар против Национального собрания, отношения которого с королем и его окружением все больше обострялись. 2 ноября Фридрих-Вильгельм IV предложил реакционеру графу Бранденбургу образовать новое правительство. 8 ноября король издал указ о переводе Национального собрания из Берлина в небольшой городок Бранденбург. Через несколько дней Берлин был объявлен на осадном положении. Бур-

467 жуазные либералы, страшась народной революции больше, чем разгона Собрания, не оказали сколько-нибудь действенного сопротивления наступлению реакции. Мелкобуржуазные демократы, задававшие тон в Национальном собрании в последние недели его существования, не отважились призвать массы к борьбе. Зато рабочие, ремесленники, мелкие торговцы во многих городах пришли в движение. Стихийно собирались многолюдные митинги. В Эрфурте 23 и 24 ноября произошли стычки между народом и воинскими частями. Наиболее активное сопротивление реакции было оказано там, где существовали сильные рабочие союзы (в Кенигсберге, Галле). В Берлине окружной комитет Рабочего братства предложил свою поддержку Собранию. Руководство Братства рекомендовало нескольким его комитетам взяться за вооружение рабочих. Последовательную позицию защиты мартовских завоеваний заняли рабочие союзы Рейнской области и ее демократические объединения, в которых существенную роль играли рабочие. Однако прусское Национальное собрание не решилось опереться на народную поддержку. 5 декабря король своим указом разогнал его.

Рабочее движение в Германии не было подавлено сразу и с такой сокрушительной силой, как это случилось во Франции вслед за июньскими событиями. Во многих городах рабочие союзы продолжали свою деятельность, поскольку для этого сохранялись определенные легальные возможности: отдельные мартовские завоевания народа (свобода печати, собраний и т. д.) еще не были отменены.

Теперь передовым рабочим стало ясно, что мелкобуржуазная демократия не способна на решительные революционные действия. В этих условиях Союз коммунистов, опираясь на стихийное стремление рабочих к политическому объединению, взял курс на создание общегерманской политической организации. В конце января 1849 г. в Гейдельберге состоялся конгресс рабочих союзов юго-западной Германии. Он объявил о присоединении к Рабочему братству и принял решение об учреждении в будущем Всеобщего германского рабочего союза. Его предполагалось сформировать в июне 1849 г. на общегерманском рабочем конгрессе в Лейпциге. «Нойе Райнише цайтунг» одобрительно отозвалась о постановлениях Гейдельбергского конгресса. Весной 1849 г. состоялись и другие региональные конгрессы рабочих союзов.

В авангарде борьбы за создание единой политической организации рабочего класса в Рейнской провинции шли «Нойе Райнише цайтунг» и кельнский Рабочий союз. В апреле 1849 г. он примкнул к Рабочему братству и призвал все рабочие союзы Рейнской провинции к созданию регионального объединения. Был избран провинциальный комитет рейнско-вестфальских рабочих союзов; в его задачу входил созыв конгресса местных рабочих организаций (в рамках подготовки к будущему конгрессу в Лейпциге). Однако победа контрреволюции, разгром прогрессивных ассоциаций, ликвидация

468 демократических свобод сделали невозможным проведение лейпцигского съезда. Единая общенациональная организация рабочего класса в те годы так и не была создана.

В мае — июле 1849 г. в отдельных частях Германии произошли последние сражения между реакционными силами и народом: развернулась борьба за общегерманскую конституцию. Проект этого документа Франкфуртское собрание после долгих словопрений приняло в конце марта 1849 г. Он был не лишен некоторых прогрессивных черт: предполагалась известная степень централизации Германии и введение во всей стране буржуазно-конституционной системы. Конституция, однако, отнюдь не предусматривала создания единой германской республики. Германия оставалась монархией с прусским королевским домом во главе; немецкие королевства и княжества должны были продолжать существование в рамках федеративного «малогерманского» (то есть не включавшего Австрию) сообщества. Конституция ограничивала права отдельных государств внутри этого федеративного союза.

Документ, утвержденный Франкфуртским собранием, встретил резкие возражения германских монархов. Фридрих-Вильгельм IV отклонил предложенную ему имперскую корону. Правительства Пруссии, Австрии, Баварии, Саксонии и Ганновера выразили несогласие с конституцией, выработанной Франкфуртским собранием. Тогда на борьбу за признание имперской конституции поднялись народные массы.

В мае 1849 г. в нескольких германских государствах начались бои под лозунгом введения имперской конституции. Рабочие принимали в них активное участие; наиболее сознательные пролетарии считали, что борьба за конституцию может перерасти в борьбу за демократическую республику. Руководство этой борьбой оказалось в руках мелкобуржуазной демократии, но ядро повстанцев, наиболее решительную и сознательную их часть составляли именно рабочие. Члены Союза коммунистов активнейшим образом участвовали в вооруженной борьбе. Одним из ее самых значительных событий явилось восстание в Дрездене, где основная тяжесть сражения пала на рабочих и ремесленников. Вооруженные выступления рабочих разразились и в Рейнско-Вестфальской области. В этой обстановке прусская реакция запретила «Нойе Райнише цайтунг»; ее последний номер вышел 19 мая 1849 г.

В результате народных восстаний в мае 1849 г. были свергнуты реакционные правительства в Бадене и Пфальце. Баденская армия перешла на сторону революции. Однако мелкобуржуазные вожди не сумели воспользоваться благоприятной ситуацией. 12 июня войска кронпринца Вильгельма вторглись в пределы Бадена и Пфальца. В рядах революционной баденско-пфальцской армии сражались рабочие отряды, среди которых было много коммунистов. Фридрих Энгельс принимал непосредственное участие в четырех сражениях. Позднее.

469 говоря о борьбе за имперскую конституцию в мае 1849 г. в Дрездене, в Пфальце, в части Рейнской Пруссии и в Бадене, он подчеркивал: «Во всех случаях подлинные боевые силы повстанцев состояли из городских рабочих, которые первыми брались за оружие и вступали в сражение с войсками. Часть беднейших слоев сельского населения — батраки и мелкие крестьяне — присоединялась к рабочим, как правило, уже после того, как вспыхивал конфликт»¹. Студенты, когда дело доходило до решительных конфликтов, обнаруживали серьезные колебания.

23 июля 1849 г. пал последний бастион немецкой революции — Раштатт. В Бадене и Пфальце воцарился контрреволюционный террор.

В чем были причины поражения буржуазно-демократической революции в Германии 1848—1849 гг.? Отсутствие единого политического центра, связанное с раздробленностью страны; предательское поведение либеральной буржуазии; нерешительность и колебания мелкобуржуазной демократии; недостаточная организованность и слабая политическая подготовленность немецкого пролетариата, которые не позволили ему взять в свои руки руководство революцией; прочность монархистских традиций — таковы были эти причины. Германская революция не решила задач, поставленных перед ней историей: демократическая единая Германия не была создана; сохранились, хотя и в несколько модифицированном виде, абсолютистские порядки; господствующим классом в германских государствах по-прежнему оставалась землевладельческая аристократия. Буржуазно-демократические права и свободы, завоеванные немецким народом в марте 1848 г., были после поражения революции почти полностью ликвидированы.

Историческое значение этой потерпевшей поражение революции состояло не только в том, что реакции пришлось пойти на определенные уступки (например, Фридрих-Вильгельм IV в октябре 1848 г. «пожаловал» конституцию; 2 марта 1850 г. был издан закон, который давал возможность прусским крестьянам выкупать феодальные повинности). Революция 1848—1849 гг. была важной вехой на пути социального и политического формирования германского пролетариата, она способствовала резкой политической активизации рабочих, создала обстановку, когда они впервые ощутили, что составляют такой класс общества, который может оказать могущественное воздействие на политическую и социальную жизнь страны. Выступление пролетариев крупнейших центров страны в качестве решительной революционной силы; переход к массовым насильственным действиям против монархии; первые попытки сочетания общенациональных и классовых задач пролетариата в массовом революционном движении; создание профессиональных организаций во многих промышленных городах различных германских государств; появление и активная деятельность политических союзов рабочих —

¹ К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 8, стр. 103.

470 ничего подобного Германия прежде не знала. Рабочие Германии в 1848 г. сделали огромный шаг вперед по пути превращения в «класс для себя».

История доказала правоту Маркса, придававшего исключительное значение выступлению ткачей в двух затерянных в глуши силезских деревушках в 1844 г. Как указывалось выше, Маркс увидел в этих событиях подтверждение своего вывода об общих закономерностях социального формирования и политического возвышения пролетариата. Теперь же, в 1848 г., перед монархией и заключившей с ней союз крупной буржуазией стояли не две-три сотни голодных и отчаявшихся ткачей, а грозная общенациональная сила, мощь которой еще только начинала проявляться: на борьбу поднялись десятки тысяч рабочих.

Маркс называл революции локомотивами истории. Эта идея весьма существенна для уяснения проблемы становления политической самостоятельности пролетариата. В напряженнейшие дни и месяцы революции, когда одно важное политическое событие опережает другое, позиции борющихся классов быстро меняются, отбрасываются прочь маски, которые деятели имущих классов носили десятилетиями, и обнажается их подлинное лицо; когда ощущение своей способности оказать сопротивление, дать бой и перейти в наступление не покидает вооруженного труженика; когда изменения, обычно требующие десятилетий, осуществляются в один день, в одну неделю или в один месяц, — тогда, как никогда прежде, напрягаются разум и воля совершающего революцию класса. Он оказывается в состоянии постигнуть то, что ему было недоступно раньше. Находясь в авангарде революционного наступления нации, пролетариат в короткий срок обогащается многообразным политическим опытом. Осуществляя демократическую революцию, рабочие впервые, пусть ненадолго, осознают себя могущественной силой, способной справиться с противником, и делают гигантский рывок к политической самостоятельности. Иными словами, наступают дни политического прозрения и революционного творчества проснувшихся к самостоятельной жизни масс. Французские рабочие в революции 1848 г. продвинулись в этом отношении дальше германских, однако движение рабочих в обеих странах совершалось в общем направлении. События 1848 г. и в Германии показали, что именно в революционные периоды пролетариат наиболее эффективно, необратимо и быстро формируется в класс, призванный освободить общество.

РАБОЧИЙ КЛАСС И РЕВОЛЮЦИЯ В АВСТРИЙСКОЙ ИМПЕРИИ​

В конце февраля — начале марта 1848 г. в Вену поступили известия о революции в Париже и о демократических движениях в государствах юго-западной Германии. Австрийская либеральная буржуа-

471 зия, пытаясь предотвратить революционный взрыв, потребовала конституционных преобразований ¹. Подобно Фридриху-Вильгельму IV, австрийский император Фердинанд I заявил о своем намерении «пресекать всякие стремления к свержению законного порядка в стране» ². 11—13 марта начались волнения в рабочих предместьях столицы. Рабочие Глогницкого машиностроительного завода собрались на митинг, где призывали тружеников столицы последовать примеру пролетариев Парижа. Заволновалось венское студенчество, разделявшее настроения трудового люда (не случайно канцлер Меттерних, жестоко преследуя всякое инакомыслие, рассматривал венское студенчество как потенциального врага империи).

В начале марта студенты неоднократно обращались к императору, добиваясь введения гражданских свобод и организации всеобщего народного представительства. На 13 марта была назначена студенческая демонстрация. Ее организаторы призвали рабочих принять в ней участие. Огромная толпа, состоявшая преимущественно из рабочих, ремесленников, студентов и мелких торговцев, собралась 13 марта перед зданием нижнеавстрийского сейма. Воинские части были приведены в полную боевую готовность.

Еще утром население пролетарских пригородов Вены направилось к центру города, чтобы присоединиться к демонстрации. Колонны рабочих были остановлены войсками, только отдельные группы из предместий проникли в город. Солдаты, находившиеся у здания сейма, обстреляли толпу. Безоружные рабочие и студенты вступили в бой с войсками. В отдельных районах столицы начали возникать баррикады. Восстание быстро охватило рабочие предместья Вены — Зексгауз, Фюнфгауз и другие.

Между тем одна делегация за другой направлялись к дворцу, требуя отстранения Меттерниха. В конце дня император принял решение об отставке канцлера. Меттерних бежал. В тот же вечер была сформирована военизированная студенческая организация — Академический легион. Утром 14 марта рабочее восстание продолжало бушевать в пригородах Вены; рабочие громили полицейские участки и конторы сборщиков налогов. В пригороды были направлены буржуазные части Национальной гвардии. Однако в целом буржуазия Вены в мартовские дни выступила против правительства.

Вечером 14 марта от имени Фердинанда I было опубликовано два указа: о созыве не позже 3 июля представителей сословий земель, а также центральных конгрегаций Ломбардо-Венецианского королевства; второй указ отменял цензуру и обещал закон о печати.

15 марта последовал новый взрыв народного возмущения в Вене. Огромная толпа осадила императорский дворец. Тогда Фердинанд I лишь подтвердил предыдущие распоряжения об отмене цен-

¹ См. подробнее: Р. А. Авербух. Революция в Австрии (1848—1849 гг.). М., 1970.

² Там же, стр. 61.

472 зуры, разрешил создать Национальную гвардию, а также обещал в кратчайший срок ввести конституцию. Бургомистра Вены заменил Временный комитет — в него вошли представители либерального дворянства и буржуазии.

Венскую революцию 13—15 марта произвели студенты, рабочие, ремесленники, торговцы. «...Все сразу, как один человек, — писал Энгельс, — восстали против всеми презираемого правительства»¹. Он обращал внимание на то, что «революция в Вене была совершена населением, можно сказать, почти единодушно»².

Наряду с этим Энгельс отметил охлаждение отношений между буржуазией, с одной стороны, и «беспокойными студентами и рабочими»³ — с другой. Тем не менее, указывал он, всякий раз, когда перед участниками мартовского движения возникал призрак меттерниховского деспотизма, происходило сплочение вооруженной буржуазии со студентами и рабочими.

Однако решающие бои в Вене еще были впереди. Опубликованный 25 апреля проект конституции фактически предусматривал лишь создание совещательных органов при императоре, который оставался носителем суверенной власти. Избирательное право ограничивалось имущественным цензом, так что многочисленные категории трудящихся не получили права голоса. В проекте конституции ничего не говорилось об отмене феодально-крепостнических порядков. Австрийская реакция явно хотела выиграть время, дождаться спада революционной волны в Вене и других центрах.

14 мая указом императора был распущен политический комитет Национальной гвардии, куда входили представители как либеральной буржуазии, так и демократических слоев. Академический легион потребовал, чтобы правительство отменило это решение и согласилось на установление контроля Национальной гвардии над действиями правительственных войск. Студентов поддержали рабочие, устремившиеся из предместий к центру города. Лозунгом майского демократического движения в Вене был созыв учредительного рейхстага, отказ правительства от проекта конституции 25 апреля и восстановление политического комитета Национальной гвардии. Трудящиеся Вены снова стали строить баррикады. К этому времени студенты и рабочие успели вооружиться. 16 мая императорскому двору и правительству пришлось удовлетворить требования народа столицы, а на следующий день Фердинанд I с семьей и его двор бежали из Вены в Инсбрук.

Уступки мало изменили государственное устройство: аристократия сохранила за собой все ключевые посты в военном и административном аппарате управления. Инсбрук превратился в центр контрреволюции, и здесь развернулась подготовка к военному вторжению

¹ К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 8, стр. 37.

³ См. там же, стр. 39.

473 в Вену, составлялись планы отмены всех уступок, разоружения народа. 26 мая правительство решило распустить Академический легион. Правительственные войска заняли все стратегически важные позиции в городе.

Действия правительства встретили отпор студентов, рабочих и национальных гвардейцев. Город опять покрылся баррикадами. Их общее число достигло 160. Снова в Вену устремились рабочие пригородов. Над баррикадами взвились красные знамена. Особенно активную роль в восстании 26 мая играли железнодорожники, строители, типографы, машиностроители. Рабочие и студенты вели решительную борьбу. Однако на этот раз либеральная буржуазия, оказавшись лицом к лицу с вооруженным народом, совершила резкий поворот вправо. Она страшилась теперь не только и не столько полного торжества реакции, сколько углубления революции.

Напуганное подъемом народного движения, правительство, не располагавшее тогда значительными вооруженными силами в столице (основная масса войск была направлена в Италию и Венгрию), отменило указ о роспуске Академического легиона. Однако восставший народ требовал уже большего: вывода правительственных войск из столицы и возвращения императора в Вену. Вечером 26 мая рабочие и студенты арестовали наиболее ненавистных реакционеров и освободили из тюрем демократов. 27 мая многотысячная толпа рабочих направилась к арсеналу, чтобы добыть оружие. Мелкобуржуазное руководство движением сумело убедить рабочих в том, что опасность восстановления прежних порядков уже ликвидирована. Рабочие отступили.

После майских дней правительство пошло на дальнейшие уступки, опубликовав новый избирательный закон, существенно расширявший круг избирателей. Позднее, рассчитывая на скорый контрреволюционный переворот, оно даже объявило о введении всеобщего избирательного права.

Майские события показали, что революция в Австрии продолжает развиваться по восходящей линии: реакционное правительство пока вынуждено идти на попятную.

В конце июля открылись заседания имперского рейхстага. Демократы составляли лишь небольшую часть его депутатов. Тон всему задавали либеральные буржуазно-дворянские круги. Демократы высказывали открытое недоверие императору. Тем не менее рейхстаг выразил монарху лояльность и направил петицию с просьбой о возвращении в столицу. Император вернулся в Вену. Двор продолжал готовить контрреволюционный переворот.

Одним из наиболее важных вопросов, обсуждавшихся рейхстагом, был крестьянский. Демократы выступили с требованием ликвидации крепостного права и безвозмездной отмены феодальных повинностей. Депутаты-консерваторы настаивали на том, чтобы аграрная реформа была проведена на условиях, выгодных землевладельче-

474 ской аристократии. 1 сентября рейхстаг вынес постановление об уничтожении барщины; буржуазно-дворянское большинство рейхстага высказалось при этом за уплату вознаграждения помещикам. 7 сентября император санкционировал ликвидацию личной зависимости крестьян и отмену феодальных платежей на основе выкупа.

Летом 1848 г., в период революционного подъема, в Вене образовались первые крупные рабочие организации. Наиболее значительной из них являлся Всеобщий рабочий союз. Возникли также союзы печатников и текстильщиков. Это были организации, которые вели преимущественно экономическую борьбу. В августе правительство предприняло наступление против рабочих, снизив заработную плату тем из них, кто был занят на общественных работах; государственную помощь безработным оно считало грубым нарушением существующего «порядка». Предвидя рабочие волнения в связи с понижением заработной платы, правительство решило опереться на буржуазную Национальную гвардию. Ему удалось спровоцировать рабочих на неподготовленное выступление. 23 августа произошли столкновения между рабочими, с одной стороны, и Национальной гвардией и правительственными войсками — с другой. В этом бою рабочие проявили исключительное мужество. В поддержку пролетариев, выполнявших общественные работы, поднялись рабочие многочисленных предприятий города. К вечеру 23 августа правительственные войска и Национальная гвардия подавили сопротивление пролетариата. Рабочие потеряли 30 человек убитыми и 300 ранеными¹. По словам Энгельса, беспощадная расправа буржуазной Национальной гвардии с венскими рабочими 23 августа сломила «единство и мощь революционных боевых сил»². Маркс, прибывший в Вену 28 августа, охарактеризовал движение 23 августа как восстание рабочих против буржуазии, как пролог будущих классовых боев пролетариата.

Решающее сражение между революцией и контрреволюцией произошло в Вене в октябре 1848 г. Австрийское правительство готовилось к наступлению против революционной Венгрии. Еще в середине сентября сюда вторглась армия хорватского бана Елачича, выступившего на стороне Габсбургов. В конце месяца революционная венгерская армия отбросила ее к австрийской границе. Елачич оказался неподалеку от Вены.

Война австрийской монархии против революционной Венгрии вызвала негодование демократических слоев населения Вены. 6 октября 1848 г. здесь вспыхнуло народное восстание. Активное участие в нем приняли рабочие, студенты и мелкий городской люд. Сигналом к восстанию послужил приказ правительства об отправке части венского гарнизона на помощь Елачичу. Осуществлению этого приказа

¹ См. подробнее: Р. А. Авербух. Рабочее движение в Вене в августе 1848 года. — «К столетию революции 1848 года». Под ред. Б. Ф. Поршнева и Л. А. Бендриковой. М., 1949, стр. 113 и сл.

² К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 8, стр. 66.

475 воспрепятствовали вооруженные студенты, ремесленники, рабочие. Основная часть Национальной гвардии поддержала народ. Разгорелось сражение с правительственными войсками. Ожесточенный бой произошел в центре города — на площади святого Стефана. Сюда прорвались рабочие из пригородов; правительственные («черно-желтые») части Национальной гвардии открыли по ним огонь. Рабочих поддержали студенты. Со своей стороны, правительство направило подкрепление «черно-желтым». Рабочие, студенты и демократические отряды Национальной гвардии отбросили правительственные войска. Народ ворвался в помещение военного министерства и расправился с ненавистным министром Латуром. К концу дня 6 октября большая часть Вены оказалась в руках восставших. Вечером народ собрался у здания арсенала с намерением штурмовать его, чтобы завладеть оружием. Тщетно депутаты рейхстага пытались остановить революционный народ, объявив арсенал национальной собственностью. Восставшим удалось завладеть одним из помещений арсенала. Тем временем защищавшие его императорские войска получили подкрепление. Штурм арсенала продолжался. Утром гарнизон арсенала капитулировал. Народ ворвался в арсенал и захватил 50 тыс. ружей. В событиях 6 октября решающую роль сыграли рабочие венских пригородов, составлявшие наиболее решительную и боеспособную часть восставших. 7 октября сражение продолжалось. Император, двор, министры бежали из столицы в Оломоуц. Революционной Вене была объявлена война.

Октябрьское восстание 1848 г. в Вене было совершено объединенными силами пролетариата, ремесленников, студентов, городской бедноты и мелкобуржуазной интеллигенции. Буржуазия в этих событиях встала на сторону контрреволюции. Повстанцы находились в сложном положении. Руководство Национальной гвардией удерживали буржуазно-либеральные деятели. Вооруженные силы повстанцев — Национальная гвардия и отряды Академического легиона — были лишены единого командования. Революционный народ Вены не имел плана дальнейших действий. Часть студентов, составлявших политическое ядро движения, отошла от революции.

Энгельс в следующих выражениях характеризовал положение в Вене после победы Октябрьского восстания: «...В Вене царили растерянность и замешательство. Буржуазию, как только победа была одержана, опять охватило старое недоверие к «анархическому» рабочему классу. Рабочие, отлично помня, как за шесть недель перед тем обошлись с ними вооруженные буржуа, помня о непостоянной, полной колебаний политике буржуазии в целом, не хотели доверить ей оборону города и потребовали себе оружия и создания своей собственной военной организации. Академический легион, обуреваемый жаждой борьбы против императорского деспотизма, был совершенно неспособен понять истинную причину взаимного отчуждения обоих классов, да и вообще не мог понять тех требований, ко-

476 торые диктовались создавшимся положением. Путаница царила и в головах народа и в руководящих кругах»¹.

Под влиянием восстания в Вене активизировались революционные силы в других городах Австрии; отдельные отряды рабочих и крестьян в октябрьские дни сумели прорваться к окруженной столице.

Тем временем реакция готовилась к штурму революционного города. К северу от Вены стояла армия князя Виндишгреца — 60 тыс. штыков. 23 октября он предъявил осажденной Вене ультиматум: полная безоговорочная капитуляция, роспуск всех вооруженных организаций, в том числе и Академического легиона, прекращение издания всех газет. Депутаты рейхстага объявили действия Виндишгреца незаконными; вместе с тем они продолжали поиски компромисса с императором.

Основную тяжесть борьбы против наступавшей на Вену контрреволюции взяли на себя рабочие. Центрами сосредоточения сил обороны стали пригород Виден, предместья Фюнфгауз и Зексгауз. Венгерские войска, направлявшиеся на помощь революционной Вене, были отброшены армией Елачича. 28 октября правительственная армия, осаждавшая город, добилась решающих успехов.

По свидетельству очевидца, в самые трудные часы обороны Вены рабочие сохраняли мужество и выдержку. 29 октября «повсюду люди бежали по улицам в разных направлениях; распространялись разнообразнейшие слухи»; противоречивые распоряжения усиливали замешательство и растерянность. Это выглядело так, словно всякое сопротивление прекратилось. «Держались только рабочие; они стояли непоколебимо, проклиная все на свете, они кричали, что убьют всякого, кто заговорит об отступлении». В это время в мелкобуржуазных кварталах города во многих окнах были вывешены белые флаги. К вечеру рабочие все еще продолжали сопротивление. Они не получили подкреплений и стали постепенно отходить в центральные районы. «Никогда я не забуду бледного от ран рабочего, который спускался по Альзергассе, — продолжает тот же очевидец. — На плече он нес ружье с раскаленным стволом, в руке у него была сабля; время от времени он оглядывался и затем продолжал свой путь со словами: «Все попапрасну. Нас снова предали и продали!»»². 30 октября Вена капитулировала. В течение последней недели октября погибло около 500 защитников столицы, — в основном это были рабочие. Последовала жестокая расправа. Были арестованы тысячи людей, активные участники обороны расстреляны.

В статье «Победа контрреволюции в Вене» Маркс писал о неприглядном поведении венской буржуазии, которое в дни восстания представляло собой непрерывную цепь предательств. Буржуазные

¹ К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 8, стр. 68.

² A. Pichler. Das Sturmjahr. Erinnerungen aus den März- und Oktobertagen 1848. Berlin, 1903, S. 155—156, 159.

477 части Национальной гвардии вели борьбу «против пролетариата и академического легиона, действуя в тайном согласии с императорскими бандитами». Буржуа толпами убегали из Вены во время боев; Вену предало и буржуазное Франкфуртское собрание. В конечном счете падение революционной Вены было обусловлено победой буржуазии над июньскими повстанцами в Париже¹. Однако, продолжал Маркс, «во Франции она (буржуазия.— Авт.) победила для того, чтобы смирить народ. В Германии она сама смиряется, чтобы не допустить победы народа. История не знает более позорной и низкой роли, чем роль германской буржуазии»².

В декабре 1848 г. правительство закрыло демократические и рабочие союзы. В марте 1849 г. был опубликован проект новой конституции: вводилась двухпалатная система, устанавливался имущественный ценз, исполнительная власть оставалась у императора, который получил право вето на решения палат. Ломбардия, Венеция, Чехия, Венгрия стали коронными землями Австрии. Рейхстаг был распущен.

К этому времени борьбу продолжала только революционная Венгрия. С революцией там удалось покончить лишь в июле — августе 1849 г. совместными усилиями австрийских и царских войск.

В 1849—1850 гг. в Австрийской империи были проведены реформы, явившиеся «побочным продуктом» революции 1848 г., в частности отменены (за выкуп) феодальные повинности, а также ликвидирована система вотчинных судов.

Таким образом, хотя революция потерпела поражение, один из ее итогов состоял в том, что реакционное правительство было вынуждено пойти на частичную отмену феодальных повинностей. Задавленное феодальными порядками, крестьянство Австрии и других областей империи Габсбургов добилось позитивных изменений в своем положении не только благодаря собственным выступлениям,— эти изменения во многом представляли собой результат самоотверженной борьбы венских рабочих.

Политическая роль рабочего класса в революции 1848 г. в Австрии была во многом сходна с той, которую играли пролетарии в других германских государствах, например в Пруссии. Венские рабочие являлись основной массовой силой революции; своими решительными действиями они толкали ее вперед; их смелости и революционной энергии австрийская революция была обязана наиболее значительными достижениями. Участвуя в революции совместно со студентами, мелкобуржуазной интеллигенцией, рабочие не раз (в марте, мае, августе, октябре 1848 г.) поднимались на борьбу против реакционного правительства.

Политическое поведение австрийских рабочих имело, однако, и определенную специфику. В Пруссии и малых германских государствах рабочим в период революции удалось создать сеть своих

¹ См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 5, стр. 492, 493.

² Там же, стр. 493.

478 союзов и даже общегерманскую организацию пролетариев. В Австрии этого не произошло. Рабочие Вены на протяжении 1848 г. выступали прямыми участниками революционных боев, но не были организованы. Все эти месяцы они, однако, находились в контакте с революционным студенчеством, которое пыталось взять на себя функции политического руководителя рабочего движения.

Поляризация социально-политических сил в Австрии совершилась не так, как в Пруссии и других германских государствах, где рабочие оказались перед общим фронтом феодальной контрреволюции и либеральной буржуазии, а мелкая буржуазия занимала колеблющуюся позицию, и не так, как в Париже, где рабочие противостояли всем буржуазным классам. В Вене буржуа тоже соединились с феодальной аристократией в борьбе против рабочих, однако специфические черты многочисленного венского студенчества — его политическая активность и тесная связь с народом — привели к тому, что основная масса студентов вместе с рабочими сражалась против объединенных сил контрреволюции. Своеобразие ситуации, в которой пришлось действовать пролетариату Вены в 1848 г., определялось и тем, что он, не обладая опытом классовой борьбы, вооруженных боев, самостоятельных политических выступлений, очутился в центре стремительно сменявших друг друга революционных событий. Не будучи в состоянии ни возглавить революцию, ни выступить ее политически самостоятельным участником, доверяя буржуазным, а затем мелкобуржуазным демократическим лидерам, венский пролетариат представлял собой тем не менее наиболее массовую и боеспособную силу революции.

Ход событий в столице Австрии находился в тесной взаимосвязи с освободительным движением в Италии, Чехии, Венгрии и других странах, входивших в состав Габсбургской империи. Своей самоотверженностью австрийский пролетариат, подавляющая часть которого была сосредоточена в Вене, оказал серьезную помощь освободительной борьбе угнетенных народов.

После Мартовской революции в Вене активизировалось рабочее движение в столице Чехии. Существовавшее здесь тайное общество «Рипиль», куда входили представители радикальной мелкой буржуазии и студенчества, созвало так называемое Святовацлавское собрание (11 марта 1848 г.). Его организаторы постарались привлечь к участию в нем возможно большее число рабочих. Собрание выработало петицию императору, содержавшую требования прогрессивных политических преобразований, ликвидации феодальных повинностей, «организации труда и его оплаты». Пражские радикалы, в частности, добивались всеобщего вооружения народа. Революционное движение в Чехии усилилось после того, как в Вене народное возмущение заставило императорский двор бежать в Инсбрук. Выступления рабочих становились все более решительными. В апреле рабочие текстильной фабрики Пржибрама в Праге потребовали от властей сокраще-

479 ния рабочего дня до 10-ти часов зимой и до 12-ти часов летом. Рабочих поддержали их товарищи на других предприятиях. В результате весной 1848 г. рабочий день в пражской текстильной промышленности был несколько сокращен. В мае — июне в Праге произошли стачки типографских рабочих и текстильщиков, требовавших повышения заработной платы; имели место и выступления луддитского характера.

20 мая в столицу Чехии приехал князь Виндишгрец, назначенный командующим пражским гарнизоном. По его приказу в город были стянуты войска. Улицы Праги непрерывно патрулировались военными. 7 июня Виндишгрец устроил смотр частей гарнизона, явившийся по сути демонстрацией силы. Победы, одержанные тогда австрийской армией над освободительным движением в Италии, Виндишгрец воспринял как сигнал к наступлению реакции также и в тех землях империи, где он выступал фактическим военным наместником.

9 июня пражские студенты выдвинули требование — убрать артиллерийские орудия, наведенные на Прагу. Земский президент граф Тун обратился за поддержкой к буржуазной Национальной гвардии. Радикалы в свою очередь призвали на помощь швейников, ситцепечатников и других рабочих, объявивших в это время стачку. Когда Виндишгрец отверг требования радикалов, пражане вышли на демонстрацию: они требовали удалить Виндишгреца и вывести войска из города. Наиболее активная роль в этой демонстрации принадлежала студентам и рабочим. Толпа демонстрантов направилась к дворцу Виндишгреца, где ее обстреляла охрана. Это послужило сигналом к восстанию. Рабочие, студенты, городской трудовой люд приступили к строительству баррикад: к концу дня их было возведено несколько сот. Защитники баррикад дрались с большим упорством, но на стороне Виндишгреца находился огромный военный перевес: князь командовал прекрасно вооруженной 40-тысячной армией, располагавшей мощной артиллерией. 13 июня либералы предложили посредничество между восставшим народом и Виндишгрецом. Последний обещал приостановить военные действия, если повстанцы разберут баррикады. Руководители восстания не согласились прекратить вооруженную борьбу и выдвинули требования: немедленно удалить Виндишгреца, вывести из Праги основную массу вооруженных сил и создать временное правительство, ответственное перед народом.

14 июня Виндишгрец начал бомбардировку Праги. Она продолжалась и следующий день. 16 июня Виндишгрец предъявил повстанцам ультиматум: уничтожить баррикады и сдать оружие. 17 июня сопротивление защитников города было сломлено. Вслед за тем реакция учинила жестокие репрессии.

Маркс и Энгельс, уделявшие огромное внимание национально-освободительному движению угнетенных народов в годы революции,

480 считали выступление пражан, активнейшими участниками которого явились рабочие, одним из важнейших революционных событий того времени. В статье Энгельса «Демократический характер восстания» (24 июня 1848 г.) была разоблачена клевета немецких шовинистов, утверждавших, будто пражское восстание служило интересам «реакции, аристократии, России и т. п.». Энгельс назвал эти утверждения «чистейшей ложью». Их авторы, писал он, «не видели массы чешского народа — многочисленных промышленных рабочих и крестьян». «Из того, что в какой-то момент аристократия попыталась использовать чешское движение в своих интересах и в интересах инсбрукской камарильи, сделали вывод, будто се революционный пражский пролетариат, который уже в 1844 г. в течение трех дней был полным хозяином Праги, отстаивал интересы дворянства и реакции вообще!» По словам Энгельса, восстание было «определенно демократическим»: «Оно было столь определенно демократическим, что все чехи, сторонники аристократии, отшатнулись от него. Оно было направлено в такой же мере против чешских феодалов, как и против австрийской солдатни. Австрийцы напали на народ не потому, что он чешский, а потому, что он революционный народ»¹. Энгельс пророчески указывал, что для военщины штурм Праги — только пролог, за которым должно последовать «предание огню и штурм Вены»².

Ареной широкого революционно-освободительного движения в 1848—1849 гг. стала Италия. По своему социально-экономическому содержанию освободительное движение итальянского народа в 1848—1849 гг. являлось буржуазной революцией: ее основные цели сводились к ликвидации политической раздробленности страны и устранению феодальных пережитков. В то время в итальянских государствах еще не было организованного рабочего движения. Только в Турине в 1848 г. возникла организация типографских рабочих, которая ставила своей задачей проведение забастовок, но она просуществовала очень недолго. Вместе с тем в периоды революционного подъема и особенно сильного накала национальной борьбы итальянские рабочие (в огромном большинстве это были рабочие ремесленных мастерских и мануфактур) находились в первых рядах бойцов.

17 марта 1848 г., после того как в Ломбардо-Венецианском королевстве распространилась весть о революции в Вене и падении Меттерниха, в Милане и Венеции начались народные выступления против австрийского ига. Руководитель народного движения в Венеции республиканец Даниэле Манин, разрабатывая план восстания, целиком полагался на местную гражданскую гвардию и рабочих арсенала. Рабочие захватили арсенал и, когда подоспел Манин с гражданской гвардией, открыли ему ворота. В тот же день в Венеции была провозглашена республика.

¹ К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 5, стр. 112.

² См. там же, стр. 112, 113.

481 К этому времени жители Милана пятый день вели ожесточенные бои с австрийским гарнизоном. 18 марта на стенах города появились афиши, сообщавшие о конституционных уступках императора Фердинанда. Известие о революции в Вене стало детонатором народного гнева. 19 марта в городе насчитывалось 1600 баррикад. 22 марта муниципалитет объявил себя временным правительством. Вечером австрийская армия, которой командовал фельдмаршал Радецкий, была вынуждена покинуть город. Из Милана восстание перекинулось в другие города Ломбардии. Бои в Милане и Венеции знаменовали начало освободительной войны итальянского народа. Она продолжалась до середины 1849 г. Организацию народного движения взяли на себя буржуазные республиканцы и демократы, однако массовую опору повстанцев в городах составлял местный трудовой люд. Активными участниками революционных событий повсюду выступали рабочие мануфактур и ремесленных мастерских¹.

Рабочие активнейшим образом участвовали в революционных событиях в Венгрии. Здесь революция, так же как и в Италии, развернулась в форме национально-освободительной борьбы против австрийского владычества. Венгерские пролетарии выдвигали и собственные, специфические требования, имевшие вместе с тем демократический характер. Политическая программа рабочего движения в Венгрии в 1848 г. была сформулирована в прокламации «Хлеб народу» (22 апреля), отражавшей интересы подмастерьев. Они требовали немедленной отмены цехового устройства и предоставления возможности трудящимся заниматься любым ремеслом; национализации имущества церквей и монастырей; сокращения числа «священников-бездельников»; отказа от выплаты части национального дохода страны австрийскому правительству, использования этих сумм для помощи безработным беднякам; безвозмездного распределения среди них пустующих земель; прогрессивной реформы судебной системы; снижения высоких цен на продукты питания, прежде всего на соль. Особое место в этом списке требований занимал лозунг последовательной борьбы с врагами революции². Этот документ показывает, что зарождавшееся рабочее движение в 1848 г. находилось на демократическом крыле антигабсбургского фронта, выдвигало ряд прогрессивных политических и социальных требований, в том числе и таких, которые имели прямое отношение к повседневным нуждам подмастерьев, всего трудового люда.

¹ Принципиально иную роль в революции 1848—1849 гг. в Италии играли люмпен-пролетарские слои. 14—15 мая 1848 г., когда в Неаполе вспыхнуло восстание против короля Фердинанда II, на помощь королевским войскам поспешили местные лаццарони — бродяги, нищие, деклассированные элементы. При их содействии королевским войскам удалось одержать верх. Это была одна из первых побед контрреволюции в Италии.

² См. Р. А. Авербух. Революция и национально-освободительная борьба в Венгрии. 1848—1849 гг. М., 1965, стр. 121—122.

482

1848 ГОД В АНГЛИИ: ПОСЛЕДНИЙ ВЗЛЕТ МАССОВОГО ЧАРТИЗМА​

В начале 1848 г. в Англии наметился новый подъем движения за Хартию. В результате экономического кризиса 1847 г. и вызванной им безработицы положение рабочего класса резко ухудшилось; в Ирландии свирепствовал голод. Как писала «Таймс» 1 января 1848 г., «в течение 12 месяцев 4 млн. человек боролись со смертью...» Центрами выступления чартистов стали, как и прежде, промышленные города Ланкашира и Йоркшира.

Во второй половине ноября 1847 г. Исполнительный комитет Национальной чартистской ассоциации призвал начать агитацию за третью петицию. Февральские события 1848 г. в Париже существенно активизировали чартистское движение. На трех многолюдных собраниях чартистов 28, 29 февраля и 2 марта был принят адрес к парижскому народу. В нем, в частности, говорилось: «Английский народ выражает свое ликование по поводу победы героического народа Парижа в славные дни февраля и открыто заявляет, что восстание есть последний ресурс угнетенных, последний аргумент против угнетателей»¹. В марте по стране прокатилась волна митингов. Все большее распространение среди чартистов получали республиканские лозунги. Особенно настойчиво вели пропаганду республиканских взглядов деятели левого крыла чартизма во главе с революционными демократами Гарни и Джонсом.

4 апреля 1848 г. открылся третий чартистский конвент. Выступления его делегатов отражали рост революционных настроений рабочих. О'Коннор, остававшийся признанным вождем чартистского движения, полагал, что массовая демонстрация в момент вручения петиции окажет необходимое давление на парламент и попудит его принять Хартию. Гарни, напротив, считал, что неизбежна вооруженная борьба. Вместе с тем значительная часть делегатов конвента, в том числе и те из них, которые в 1842 г. занимали непримиримую позицию по отношению к буржуазии, теперь, в 1848 г., ошибочно допускали, что последнюю удастся привлечь на сторону Хартии. Дело в том, что за истекшие годы буржуазия пошла на известные уступки рабочим (эти уступки были вырваны у нее реальной угрозой нового подъема массового движения): в 1847 г. парламент принял билль о 10-часовом рабочем дне.

На 10 апреля была назначена демонстрация чартистов с целью вручения петиции парламенту. Правительственная печать при поддержке печатных органов буржуазии усиленно распространяла слухи о якобы готовящемся революционном взрыве в Лондоне. Правительство стянуло в Лондон воинские части. Уже 8 апреля в Лондон прибыли воинские подразделения из Виндзора, Чичестера, Чатама,

¹ См. В. Э. Кунина. Чартизм в 1848 г. — «Чартизм». Сб. статей. М., 1961, стр. 293—294.

483 Винчестера, Дувра, были доставлены батареи тяжелой артиллерии. Около 70 тыс. жителей столицы записались в ряды «специальных констеблей» (своего рода буржуазной милиции), охранявших 10 апреля порядок в Лондоне. Правительство и буржуазия не хотели быть застигнутыми врасплох, как это произошло во время чартистской всеобщей стачки в 1842 г.¹

Утром 10 апреля состоялось заседание чартистского конвента. Взявший слово О'Коннор заявил: «Если правительство запретило демонстрацию, я буду просить народ не выступать». Как сообщалось в отчете «Норзэрн стар», О'Коннор сказал, что он «собирается просить собравшихся во имя смелости, во имя справедливости, во имя бога сделать так, чтобы не было митинга... чтобы не дать правительству возможности напасть на них»². Эти намерения О'Коннора не вызвали возражения в конвенте, в том числе и у представителей его наиболее революционного крыла.

Для участия в демонстрации перед зданием парламента на Кенингтон-коммон собралось около 100 тыс. человек. О'Коннор, будучи уверен в том, что правительство не остановится перед применением силы, убеждал чартистов разойтись по домам. «Если мы окажем сопротивление правительству,— указывал он,— мы дадим ему возможность выступить против нас». Вслед за О'Коннором произнес речь Джонс. «Вспомните,— сказал он,— что я из так называемых чартистов — сторонников физической силы и что я не побоялся прийти сегодня сюда. Но, друзья мои, бесполезно для нас — мы мирные люди — пытаться вызвать столкновения. Тем не менее мы кое-что выиграли. Наш митинг состоялся. Этого достаточно, чтобы удовлетворить наше чувство чести, и мы не испортим наших успехов каким-либо актом безумия»³. Собравшиеся согласились с О'Коннором и Джонсом. По сути дела конвент единодушно вынес решение об отмене демонстрации, мотивированное тем, что нужно лишить правительство возможности расстрелять огромную толпу безоружных рабочих. Это решение было одобрено рабочими. Петицию направили в парламент, где она, как и обе предыдущие, была отклонена.

Было бы неправильно возлагать ответственность за поражение, которое чартизм потерпел в 1848 г., на О'Коннора. Его позиция оставалась прежней — на уровне 1842 г. Однако тогда еще можно было представить, что одна лишь угроза насилия способна принудить правящие классы пойти на крупнейшую политическую уступку трудящимся. В 1848 г. положение кардинально изменилось. Вся энергия правящих классов Англии и их государственного аппарата была сосредоточена на том, чтобы дать отпор чартистам; в таких условиях невооруженная демонстрация, какой бы многочисленной она ни была и как бы грозно ни выглядела, не могла принести успеха. Направить

¹ «The Northern Star», 15.IV. 1848.

³ Ibidem.

484 сто тысяч невооруженных рабочих к парламенту — туда, где их ждали, чтобы спровоцировать, — значило послать их под пули. О’Коннор, уговорив рабочих отменить демонстрацию, вовсе не «сорвал» ее своей волей; его поведение отражало реальный политический уровень, на котором находилось в 1848 г. теряющее массовость и веру в себя чартистское движение.

После неудачи 10 апреля начался быстрый распад массовой базы чартизма. От него стали отворачиваться более или менее обеспеченные слои рабочего класса (мелкобуржуазные элементы окончательно отошли еще раньше). К тому времени явственно обнаружилось, что это общенациональное движение рабочего класса так и не обрело четкой программы действий. В начале 1848 г., в условиях развернувшейся европейской революции, чартисты встали перед выбором: либо вовсе отказаться от революционного выступления, либо пойти на него, но не так, как в 1842 г., а дать буржуазии решительный, если потребуется кровопролитный, бой.

В 1848 г. в Англии отсутствовала революционная ситуация, часть задач буржуазно-демократической революции была здесь уже решена; поэтому Англия с ее развитым рабочим классом оказалась единственной в буржуазной Европе страной, где пролетариям не довелось выступить участниками демократической революции.

Опыт европейских революций показал, что уровень революционной энергии рабочего класса определяется не только степенью осознания им его собственных классовых целей, но и объемом стоящих перед страной демократических задач, решение которых история возлагает на революционный пролетариат.

Маркс писал о 10 апреля: «Кто не помнит, какое впечатление произвело это первое доказательство того, что вспыхнувшее движение не является непреодолимым...»¹ 10 апреля в Лондоне, 15 мая и 25 июня в Париже, 6 августа в Милане, 1 ноября в Вене — таковы четыре важные даты европейской контрреволюции, четыре вехи, отмечающие быстро пройденные этапы ее недавнего триумфального шествия. По мысли Маркса, 10 апреля европейской реакции удалось добиться двух важных побед: в этот день была «сломлена революционная мощь чартистов» и «нанесен первый удар революционизирующему влиянию февральской победы»². Таким образом, Маркс поставил в один ряд отказ чартистов от проведения 10 апреля массовой демонстрации, падение революционной Вены, захват австрийскими войсками Милана, разгром парижского пролетариата в результате ожесточеннейшей четырехдневной битвы. Мотивы такой постановки вопроса очевидны. Маркс и Энгельс, считая английский пролетариат самым передовым, организованным и массовым отрядом европейского рабочего класса, надеялись на то, что его энергичное вмешательство в европейский революционный процесс (а они видели в

¹ К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 6, стр. 83.

² Там же, стр. 82.

485 отдельных революциях составные части общеевропейского движения) послужиt решающим вкладом в дело победы революции.

После бескровного поражения массового чартизма произошло более четкое оформление его революционного крыла. Левая часть чартистов во главе с Гарни и Джонсом подходила к восприятию идей научного социализма. Однако, как писал позже Энгельс, людей, которые хоть сколько-нибудь понимали, в каком направлении следует искать освобождения, «можно было по пальцам сосчитать» ¹.

* * *

Развитие марксистских идей, как показывает история, совершается особенно интенсивно и плодотворно под воздействием революционных импульсов — революция выдвигает вопросы, на которые марксизм, будучи концентрированным идеологическим выражением интересов наиболее революционного класса, дает строго аргументированные ответы. История науки об обществе неотделимо переплетена с живой историей человечества; революции, порождающие могущественные идейные импульсы, в этом смысле тоже выступают как локомотивы истории. Марксизм, переработавший новый исторический опыт и тем самым обогатившийся, распространяется в умах пролетариев, идущих навстречу следующему решительному противоборству с эксплуататорским строем; собственный опыт рабочего класса, таким образом, как бы возвращается к нему, вооружая его более совершенной теорией. Пробуждение пролетарских масс, которые в периоды наивысшего обострения классовой борьбы «по-марксистски» подходят ко многим практическим проблемам, во многом объясняется повседневной работой марксистов — они стараются объяснить трудящимся уроки их собственного прошлого.

«Учение Маркса... — писал В. И. Ленин, — есть освещенное глубоким философским миросозерцанием и богатым знанием истории подытожие опыта» ² . Объектом углубленного исследования Маркса и Энгельса после поражения революции стала прежде всего сама революция — закономерности классовой борьбы, ее механизм, те обстоятельства, которые вызвали общеевропейское потрясение, и те, которые привели к торжеству реакции.

Европейскому пролетариату тогда не только не удалось прийти к власти, ему не удалось даже обеспечить своей мощью победу буржуазно-демократической революции, что могло бы открыть перед ним социалистическую перспективу. Однако вместе с тем революции 1848 г. во Франции и в германских государствах — основных театрах революционного действия — показали, что рабочий класс здесь впервые в истории сконцентрировал в себе основную революционную энергию общества. Он выступил политически активной, наиболее

¹ К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 22, стр. 534.

² В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 33, стр. 29.

486 массовой и решительной силой. Более того, в кульминационный момент развития революции во Франции парижские рабочие совершили могучий рывок к классовой самостоятельности. Именно массовое выступление пролетариата в революциях 1848—1849 гг. в конечном счете определило политическое поведение буржуазных классов. Даже в тех странах, где пролетариат, проходя первые этапы формирования, еще не представлял собой активного социально-политического фактора, он накладывал плебейский отпечаток на развитие революционных событий. В обширной панораме народных движений, рабочих восстаний и освободительных войн 1848 г., в пламени народного энтузиазма явственно проступили черты класса-гиганта. Он впервые оказал могущественное воздействие на ход событий и судьбы народов в общеевропейском масштабе. Характерно, что Маркс, часто писавший о пародийном характере деятельности «революционных вождей» 1848 г., в обобщающей сравнительной характеристике революции конца XVIII в. и революции 1848 г. отметил колоссальный исторический прогресс, который вторая представляла по сравнению с первой:

«Буржуазные революции, как, например, революции XVIII века, стремительно несутся от успеха к успеху, в них драматические эффекты один ослепительнее другого, люди и вещи как бы озарены бенгальским огнем, каждый день дышит экстазом, но они скоропреходящи, быстро достигают своего апогея, и общество охватывает длительное похмелье, прежде чем оно успеет трезво освоить результаты своего периода бури и натиска. Напротив, пролетарские революции, революции XIX века, постоянно критикуют сами себя, то и дело останавливаются в своем движении, возвращаются к тому, что кажется уже выполненным, чтобы еще раз начать это сызнова, с беспощадной основательностью высмеивают половинчатость, слабые стороны и негодность своих первых попыток, сваливают своего противника с ног как бы только для того, чтобы тот из земли впитал свежие силы и снова встал во весь рост против них еще более могущественный, чем прежде, все снова и снова отступают перед неопределенной громадностью своих собственных целей, пока не создается положение, отрезывающее всякий путь к отступлению»¹.

¹ К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 8, стр. 122—123.

487

Глава восьмая. РАЗВИТИЕ МАРКСИЗМА В 50-х — НАЧАЛЕ 60-х гг.​

ОБОБЩЕНИЕ МАРКСОМ И ЭНГЕЛЬСОМ ОПЫТА РЕВОЛЮЦИЙ 1848—1849 гг. ДАЛЬНЕЙШЕЕ РАЗВИТИЕ ТЕОРИИ НАУЧНОГО КОММУНИЗМА​

Европейские революции 1848—1849 гг. явились первой исторической проверкой марксизма — революционной теории пролетариата. Главное заключалось в том, что они подтвердили правильность новой теории. Вместе с тем опыт полутора лет революций показал необходимость дальнейшего развития этой теории. Вопреки надеждам на успех революции потерпели поражение. Со всей остротой встал вопрос о перспективах революционного движения.

После поражения революций Маркс и Энгельс окончательно эмигрируют из Германии и поселяются в Англии. Как это неоднократно бывало в истории марксизма — и до и после 1848 г., — невозможность продолжать активную практическую борьбу в сфере политики заставила Маркса и Энгельса перенести центр тяжести революционной деятельности на разработку теории. Их творческая активность в период 1850—1852 гг. была посвящена, главным образом, обобщению опыта революций¹. С этой целью в конце 1849 г. они предпринимают попытку возобновить и продолжить в новой форме издание «Нойе Райнише цайтунг» в виде журнала под аналогичным названием: «Нойе Райнише цайтунг. Политиш-экономише ревю» (1850 г.). В извещении о выходе журнала подчеркивалось: «Такое время кажущегося затишья, как теперешнее, должно быть использовано именно для того, чтобы уяснить пережитый период революции...»².

Обобщение опыта революций было осуществлено в ряде трудов основоположников научного коммунизма, наиболее значительными из которых явились две работы Маркса — «Классовая борьба во Франции» (январь — март 1850 г.) и «Восемнадцатое брюмера Луи Бонапарта» (декабрь 1851 г. — март 1852 г.) и две работы Энгельса — «Крестьянская война в Германии» (лето 1850 г.) и «Революция и контрреволюция в Германии» (август 1851 г. — сентябрь 1852 г.), а также составленное Марксом и Энгельсом «Обращение Центрального комитета к Союзу коммунистов» (март 1850 г.). В этих произведениях марксистская теория получила дальнейшее существенное развитие.

¹ Обобщающим исследованием этого периода в истории марксизма является монография: Т. И. Ойзерман. Развитие марксистской теории на опыте революции 1848 года. М., 1955.

² К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 7, стр. 1.

488 Разработка теоретических проблем марксизма происходила на основе и под впечатлением недавних революционных событий. Она велась в обстановке острой идейной борьбы в Союзе коммунистов. Вслед за поражением 1849 г. в нем возникли серьезные разногласия. Часть его членов отошла от революционного движения. Другая — фракция Виллиха — Шаппера — выступила с авантюристическим планом — «сделать» революцию вопреки обстоятельствам. Между сторонниками Маркса и Энгельса и этой авантюристической фракцией развернулась борьба. Разногласия наметились вскоре после того, как многие активные участники революционного движения собрались в эмиграции в Лондоне, по-видимому, не позднее зимы 1849—1850 гг. В центре разногласий находился вопрос о перспективах революции, но ответ на него зависел от понимания причин, условий, закономерностей революционного процесса.

Еще в годы, предшествовавшие революции, основоположники научного коммунизма пришли к выводу о ее неизбежности. Они выявили развитие объективных и субъективных предпосылок революции и доказали необходимость революционного разрешения объективных противоречий буржуазного общества. Казалось, объективные предпосылки для начала и успешного развития революции в передовых странах (в Англии, Франции и Германии)¹ уже созрели. Почему же революция, начавшаяся так успешно, охватившая ряд стран и в этом смысле ставшая, как и предполагалось теорией, по существу интернациональной, революция, дошедшая в июне 1848 г. в Париже до прямого столкновения между пролетариатом и буржуазией, в конце концов все-таки потерпела поражение? Был ли такой финал кратковременным эпизодом в развертывании революционного процесса? Каковы дальнейшие перспективы революционного процесса и соответственно этому какова должна быть в сложившихся условиях стратегия революционной партии?

Эти вопросы требовали ответа, и притом ответа объективного, а не просто выражающего настроения оказавшихся в эмиграции участников недавних событий. Такой подлинно научный, а следовательно, и практически надежный ответ не мог быть дан только на основе положений уже существующей теории, разработанной в основных чертах перед революцией и прошедшей первое успешное испытание. Но только с помощью этой теории можно было разобраться в сложившейся ситуации. Таким образом, лишь применение марксистской теории к анализу прошедшего революционного периода и вместе с тем ее дальнейшее развитие могли привести к действительному решению выдвинутой всем ходом истории задачи.

Развитие марксистской теории в период после революции 1848—1849 гг. шло по нескольким хотя и различным, но взаимосвязанным направлениям: применение материалистического понимания истории

¹ См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 4, стр. 334.

489 к исследованию революционных периодов истории Франции и Германии, к исследованию экономической основы буржуазного общества и к области военного дела; углубление анализа капиталистического способа производства и механизма классовой борьбы; усиление внимания к роли субъективного фактора в истории. В период обобщения опыта революции центр тяжести всех исследований основоположников научного коммунизма лежал, естественно, в области теории революции.

«Революции — локомотивы истории» — так формулирует Маркс одно из важнейших теоретических обобщений¹. Революции — движущая сила, ускорители исторического прогресса. Во время самой революции историческое развитие резко убыстряется. Маркс говорит о стремительном развитии революции; Энгельс показывает, что делает революцию таким «могучим двигателем общественного и политического прогресса», что заставляет страну в период революции в кратчайший срок проделать тот путь, который в обычных условиях она не совершила бы и в течение целого столетия². Впоследствии, развивая аналогичную мысль о неравномерности исторического процесса, Маркс напишет Энгельсу, что с точки зрения всемирной истории 20 лет обычного развития могут значить не больше, чем один день, и что, наоборот, могут наступить «дни, в которых сосредоточивается по 20 лет»³.

Раньше, то есть до революции 1848 г., Маркс и Энгельс не конкретизировали своих представлений относительно продолжительности предстоящего революционного процесса. Такие представления могли опираться в те времена, главным образом, на исторический опыт французской буржуазной революции конца XVIII в. Когда же началась революция 1848 г., «тут уж при тогдашних обстоятельствах для нас, — как впоследствии признавал Энгельс, — не могло быть сомнения в том, что начался великий решительный бой, что он должен быть доведен до конца в течение одного длительного и полного превратностей революционного периода, что завершиться, однако, он может лишь окончательной победой пролетариата»⁴. Тем не менее история показала уязвимость представления о возможности при тогдашних обстоятельствах довести революцию до победы пролетариата «на одном дыхании». В основе такого представления лежали переоценка степени зрелости противоречий буржуазного общества, а также определенная недооценка сложности предстоящего революционного процесса.

Поражение революции и необходимость борьбы против волюнтаристских замыслов авантюристической фракции в Союзе коммунистов способствовали глубокому переосмыслению перспектив револю-

¹ См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 7, стр. 86.

⁴ К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 22, стр. 532—533.

490 ционного развития. Маркс и Энгельс особо акцентируют теперь внимание на длительности и сложности предстоящего революционного процесса. Именно на эту сторону они постоянно обращают внимание в своих публичных выступлениях. Так, зимой 1849—1850 гг., читая лекции о «Манифесте Коммунистической партии» в лондонском Коммунистическом просветительном обществе немецких рабочих, Маркс проводил мысль о длительности и стадиальности («фазах») революционного перехода от существующего общества к коммунистическому. Это были, вероятно, первые отзвуки внутренней идейной борьбы в Союзе коммунистов. Несколько позднее в написанной в марте 1850 г. третьей главе «Классовой борьбы во Франции» (эта глава была напечатана в середине апреля) Маркс, развивая идеи, сформулированные еще в «Немецкой идеологии» (интернациональный характер коммунистической революции, революция как двуединый процесс изменения обстоятельств и изменения людей), подчеркивал, что пролетарская революция «не будет кратковременной революцией». «Нынешнее поколение, — пояснял он, используя библейский образ, — напоминает тех евреев, которых Моисей вел через пустыню. Оно должно не только завоевать новый мир, но и сойти со сцены, чтобы дать место людям, созревшим для нового мира»¹.

С исключительной силой говорил Маркс о сложности предстоящего революционного преобразования на заседании ЦК Союза коммунистов 15 сентября 1850 г., выступая против мелкобуржуазных фразеров и авантюристов (фракция Виллиха и Шаппера): «На место критического воззрения меньшинство ставит догматическое, на место материалистического — идеалистическое. Вместо действительных отношений меньшинство сделало движущей силой революции одну лишь волю. Между тем как мы говорим рабочим: Вам, может быть, придется пережить еще 15, 20, 50 лет гражданских войн и международных столкновений не только для того, чтобы изменить существующие условия, но и для того, чтобы изменить самих себя и сделать себя способными к политическому господству, вы говорите наоборот: «Мы должны тотчас достигнуть власти, или же мы можем лечь спать»»².

Это выступление убедительно свидетельствует о том, насколько уже тогда, учитывая опыт революции 1848—1849 гг., Маркс реалистически представлял себе длительность, сложность, противоречивый характер предстоящего революционного преобразования общества. Через год, начиная свою работу «Революция и контрреволюция в Германии», Энгельс писал в том же духе: «Трудно представить себе более крупное поражение, чем то, которое... потерпели революционные партии континента... Но что же из этого? Не потребовала ли борьба английской буржуазии за свое общественное и политическое гос-

¹ К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 7, стр. 80.

² К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 8, стр. 431; ср. также стр. 581—585.

491 подство сорока восьми лет, а борьба французской буржуазии сорока лет беспримерных битв?» ¹

Как показал Маркс несколько позднее в работе «Восемнадцатое брюмера Луи Бонапарта», длительность и сложность предстоящего революционного процесса в значительной степени определяются специфическим характером пролетарской революции, ее принципиальным отличием от буржуазных революций, беспрецедентными задачами, которые она должна разрешить; отсюда — ее основательность и внутренне присущая ей самокритика ².

Глубокое осознание длительности и сложности предстоящей революции можно рассматривать как своего рода прогнозирование количественной стороны процесса. Маркс и Энгельс пошли, однако, значительно дальше — они заложили основы для действительного познания и его качественной стороны. Обобщая недавний исторический опыт, они довели до классической зрелости свою концепцию непрерывной революции, первые формулировки которой появились осенью 1847 г. в работах Энгельса «Коммунисты и Карл Гейнцен» и «Принципы коммунизма». Наиболее полно эта концепция была разработана в марте 1850 г. в произведении «Классовая борьба во Франции» и особенно в «Обращении Центрального комитета к Союзу коммунистов».

В этом последнем документе Маркс и Энгельс обобщают опыт германской революции и строят прогноз на будущее. После мартовской революции 1848 г. власть захватили либеральные крупные буржуа. Рабочие были их союзниками по борьбе. Чтобы подавить рабочее движение, буржуа вступили в союз с феодалами и в конце концов снова уступили им власть. «Обращение» исходило из предпосылки, что в скором времени «предстоит новая революция» ³ (однако уже через полгода авторам «Обращения» стало ясно, что такое предположение недостаточно обосновано). Результатом такой революции будет господство мелкобуржуазной демократии. Только после того как к власти придут демократически настроенные мелкие буржуа, сможет начаться непосредственная борьба за политическое господство пролетариата.

Развивая данную концепцию, Маркс и Энгельс сформулировали в классическом виде идею непрерывной революции: «В то время как демократические мелкие буржуа хотят возможно быстрее закончить революцию… наши интересы и наши задачи заключаются в том, чтобы сделать революцию непрерывной до тех пор, пока все более или менее имущие классы не будут устранены от господства, пока пролетариат не завоюет государственной власти, пока ассоциация пролетариев не только в одной стране, но и во всех господствующих странах мира не разовьется настолько, что конкуренция между проле-

¹ К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 8, стр. 5.

³ См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 7, стр. 258.

492 тариями в этих странах прекратится и что, по крайней мере, решающие производительные силы будут сконцентрированы в руках пролетариев. Для нас дело идет не об изменении частной собственности, а об ее уничтожении, не о затушевывании классовых противоречий, а об уничтожении классов, не об улучшении существующего общества, а об основании нового общества»¹. И затем следует анализ трех стадий: периода до предстоящей революции, периода самой революционной борьбы и периода после ближайшей революции, когда к власти придут демократические мелкие буржуа. Под давлением пролетариата они будут вынуждены предлагать «более или менее социалистические мероприятия». Рабочие, конечно, не могут в начале движения требовать проведения «чисто коммунистических мероприятий». Но их боевой лозунг должен гласить: «Непрерывная революция»².

Какое же содержание вкладывали основоположники научного коммунизма в понятие непрерывной революции? Предстоящее революционное преобразование общества — это не однократный акт, а длительный процесс. Конечной целью его является коммунистическое общество. Непрерывная революция имеет, так сказать, стадиальный характер. Это — процесс, закономерно проходящий в своем развитии ряд определенных фаз. При этом периоды прямой борьбы за власть могут чередоваться с периодами относительной устойчивости, но эти последние сравнительно непродолжительны (тем самым намечается идея перерастания одной стадии революции в другую). У власти последовательно сменяются различные классовые силы вплоть до установления диктатуры пролетариата, которая составляет переход к бесклассовому, коммунистическому обществу. Революция имеет также международный характер, охватывая как единый, взаимосвязанный процесс наиболее развитые страны. В общей сложности такой революционный процесс до утверждения диктатуры пролетариата в этих странах может длиться несколько десятилетий, даже полвека. Так в общих чертах представляли себе тогда основоположники научного коммунизма предстоящий революционный процесс — процесс непрерывной революции.

Впоследствии идея непрерывной революции, высоко оцененная В. И. Лениным, была использована им для обоснования концепции перерастания буржуазно-демократической революции в социалистическую и разработки обусловленных этим процессом основ стратегии и тактики революционной марксистской партии.

По своему содержанию и направленности эта идея в корне противоположна лозунгу «перманентной революции», которым ее пытались и пытаются подменить, неправомерно ссылаясь на Маркса, фальсификаторы его учения. В свое время Троцкий, спекулируя на этом лозунге, пытался отрицать принцип последовательности ре-

¹ К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 7, стр. 261; ср. стр. 91.

² Там же, стр. 266—267.

493 волюционного процесса и выдвигал авантюристическую схему, предусматривавшую перепрыгивание через этапы его развития. Ссылки на «перманентную революцию» использовались им и для отрицания возможности построения социализма в одной, отдельно взятой, стране, что в тех конкретных условиях было равнозначно курсу на реставрацию капитализма в Советской России. На идею «перманентной революции» повсеместно ссылаются и нынешние ультралевые теоретики, отрицающие необходимость созревания объективной революционной ситуации как важнейшей предпосылки успешного осуществления революции.

В еще более карикатурном виде трактуют идею «перманентной революции» маоисты. Полностью восприняв ее троцкистскую интерпретацию, они дополнительно используют ее для оправдания разгрома оппозиционных маоизму здоровых пролетарских сил в КНР, а также для прикрытия свары между конкурирующими друг с другом переродившимися кликами. В соответствии с этим любая очередная чистка или волна репрессий подается как некий новый этап «перманентной революции».

В начале 50-х гг. Маркс развивает и некоторые весьма существенные аспекты теории будущего коммунистического общества. В последние годы найдено и опубликовано много новых документов, относящихся к истории Союза коммунистов. Огромный интерес представляют показания Петера Герхарда Рёзера — одного из руководителей Союза коммунистов в Кельне и одного из подсудимых на Кельнском процессе коммунистов 1852 г. Уже после процесса, в конце 1853 — начале 1854 г., на допросах в Моабитской тюрьме, где он отбывал заключение, Рёзер давал дополнительные показания о деятельности Союза коммунистов.

Этот документ позволяет наглядно представить себе характер деятельности первой международной коммунистической организации. Учитывая условия, в которых находился Рёзер, следует, разумеется, критически относиться к сообщаемым им в показаниях фактам (часть их он умышленно искажал), но в целом они все же заслуживают доверия.

Важнейшие факты сообщаются в показаниях, данных 31 декабря 1853 г.: «В конце июля (1850 г. — Авт.)¹ из Лондона в Германию возвратился точильщик Вильгельм Клейн... Он прибыл в Кельн... и привез мне письмо от Маркса, в котором последний с гневом писал о Виллихе и компании и очень сожалел, что Шаппер присоединился к их лживым измышлениям. Он писал, что в течение зимы 1849—

¹ Здесь Рёзер, видимо умышленно, неточен. Член Союза коммунистов В. Клейн приехал в Кельн 16 июня 1850 г. (см. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 27, стр. 471; «Союз коммунистов — предшественник I Интернационала». Сборник документов. М., 1964, стр. 283, 405—406; «Маркс и Энгельс и первые пролетарские революционеры». М., 1961, стр. 210—211, 501).

494 1850 гг. выступал с лекциями о «Манифесте» в Лондонском обществе рабочих. В этих лекциях он проводил мысль о том, что коммунизм может быть установлен только по истечении ряда лет, что он должен пройти через несколько фаз и вообще может быть установлен лишь путем просвещения и постепенного развития; однако Виллих со своим охвостьем — так назвал их Маркс — резко возражал ему, заявив, что коммунизм будет введен во время ближайшей революции, правда, лишь с помощью гильотины. Маркс сообщал, что вражда между ними зашла уже очень далеко и он опасается, что в связи с этим в Союзе может произойти раскол, ибо «полководец» Виллих одержим намерением вместе со своими храбрыми пфальцскими приспешниками ввести коммунизм во время ближайшей революции на свой страх и риск даже вопреки воле всей Германии»¹.

Письмо К. Маркса, о котором идет речь, до нас не дошло, и показания Рёзера являются единственным свидетельством его существования.

Через три дня, 3 января 1854 г., Рёзер в показаниях снова возвращается к содержанию письма Маркса: «Наконец, я хочу еще заметить, что нас упрекали в том, что обе партии, как партия Маркса, так и партия Шаппера, одинаково стремятся к коммунизму. Между тем обе партии стали по отношению друг к другу ярыми противниками, даже врагами, в связи с обсуждением вопроса об установлении коммунизма. Шаппер — Виллих хотят ввести коммунизм при существующих условиях и, если потребуется, установить его силой оружия во время предстоящей революции. Маркс считает возможным установление коммунизма только путем просвещения и последовательного развития; в одном из писем, адресованных нам, он указывает четыре фазы, которые коммунизм должен пройти до того момента, когда он будет полностью установлен. Он говорит, что в настоящее время вплоть до предстоящей революции мелкая буржуазия и пролетариат совместно ведут борьбу против королевской власти. Эта революция не будет совершена ими сверху, она вытекает из существующих отношений, вызывается всеобщей нуждой. Периодически возвращающиеся торговые кризисы ускоряют наступление революции. Лишь после предстоящей революции, когда к власти придут мелкие буржуа, начнется настоящая деятельность и оппозиция коммунистов».

Все, что Рёзер сообщал до сих пор — если не считать указания на ч е т ы р е ф а з ы и умышленного преувеличения роли «просвещения» и т. п., — общеизвестно и достаточно четко передает взгляды Маркса и Энгельса. Однако дальше он сообщает нечто совершенно новое: «Затем последует социальная республика, за ней социально-коммунистическая, которая, наконец, уступит место чисто коммунистической республике» ².

¹ «Союз коммунистов. . .», стр. 316—317.

² Там же, стр. 401—402.

495 Итак, согласно свидетельству Рёзера, Маркс считал тогда, что «коммунизм», т. е. процесс коммунистического преобразования общества, перехода от существующего общества к чисто коммунистическому, «должен пройти через несколько фаз», а точнее, через «четыре фазы» до установления полного коммунизма. Следовательно, включая и эту последнюю, Маркс предусматривал тогда для Германии пять фаз предстоящего развития революционного процесса. Путем критического анализа показаний Рёзера, сопоставления их со всей совокупностью соответствующих взглядов Маркса и Энгельса, которые известны нам по их собственным произведениям и письмам, а также другим надежным документальным источникам, можно определить эти пять фаз следующим образом: 1) до ближайшей революции, в результате которой к власти придут демократические мелкие буржуа, 2) демократическая республика, 3) социальная республика, 4) социально-коммунистическая республика, 5) чисто коммунистическая республика.

Согласно концепции мартовского «Обращения», уже на стадии демократической республики должны проводиться «более или менее социалистические мероприятия». Но, очевидно, в полном объеме программу переходных, социалистических мероприятий можно будет осуществить только на следующей стадии, когда господствующим классом станет пролетариат. Эту третью фазу, социальную республику, Маркс и Энгельс характеризуют как «республику с социалистическими тенденциями»¹, т. е. как фазу перехода к социализму. По аналогии с этим напрашивается предположение, что следующая, четвертая фаза, социально-коммунистическая республика, — это «республика с коммунистическими тенденциями», т. е. стадия, когда осуществляются мероприятия по переходу к полному коммунизму — к пятой фазе, к чисто коммунистической республике. Две последние фазы — четвертую и пятую — можно, вероятно, в какой-то мере отождествить с социализмом и коммунизмом².

Правдоподобно ли, однако, чтобы уже в 1850 г. Маркс проводил различие между социализмом и коммунизмом как двумя фазами развития будущего общества? Следует ли доверять свидетельству Рёзера? Несомненно, да.

К такому выводу приводит критический анализ его показаний: в основе своей они достоверны. Излагаемая им концепция нескольких фаз развития революционного процесса хорошо согласуется со всем тем, что достоверно известно о взглядах Маркса и Энгельса. Эта концепция отчасти совпадает со схемой непрерывной революции в мартовском «Обращении», а отчасти дополняет ее. И в отношении этой дополняющей части возможно только одно из двух предположений:

¹ См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 7, стр. 27—28; т. 17, стр. 342, 559; т. 33, стр. 136.

² См. «Марксистско-ленинское учение о социализме и современность». М., 1975, стр. 14—42.

496 или рабочий Рёзер выдумал вполне марксистскую по своим данным концепцию, или же он более или менее адекватно изложил взгляды Маркса. Первое практически невероятно, второе, судя по всему, более чем правдоподобно.

Подобный вывод подтверждается анализом всех предшествующих изменений во взглядах Маркса и Энгельса на процесс развития будущего общества. Этот анализ показывает, что уже в «Экономическо-философских рукописях» Маркса в зародыше намечается различение двух фаз будущего коммунистического общества, что в «Немецкой идеологии» Маркс и Энгельс закладывают необходимые теоретические основы различения трех стадий его становления (переходный период и две фазы коммунизма), что в «Принципах коммунизма» Энгельс подходит к различению социализма и коммунизма как двух последовательных стадий эволюции такого общества. Как известно, догадки относительно двух фаз развития будущего общества высказывались еще и предшественниками научного коммунизма.

Таким образом, одним из наиболее важных теоретических достижений Маркса и Энгельса в период после революции 1848—1849 гг. явилась разработка концепции о фазах предстоящего революционного процесса, о фазах становления будущего коммунистического общества.

Создание общей теории революции, исследование стадиального характера революционного процесса способствовали тому, что Маркс и Энгельс пришли к ряду конкретных теоретических выводов. Эти выводы содержатся в их трудах 1850—1852 гг. Так, в марте 1850 г. в работе Маркса «Классовая борьба во Франции» впервые появляется термин «диктатура пролетариата», наиболее адекватным образом выражающий основную идею политического учения марксизма¹. Одновременно в той же третьей главе «Классовой борьбы» употребляется формула, выражающая основное экономическое требование коммунистов: обобществление средств производства. Энгельс обращает на это внимание в своем введении к работе Маркса, написанном в 1895 г.: «Совсем особое значение придает этой работе то обстоятельство, что в ней впервые дана формула, в которой рабочие партии всех стран мира единогласно кратко резюмируют свое требование экономического преобразования: присвоение средств производства обществом... Таким образом, здесь впервые сформулировано положение, которым современный рабочий социализм резко отличается как от всех разновидностей феодального, буржуазного, мелкобуржуазного и т. д. социализма, так и от туманной «общности имущества», выдвигавшейся утопическим и стихийным рабочим коммунизмом»².

Не уничтожение частной собственности вообще, не просто общая или общественная собственность, а уничтожение частной соб-

¹ См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 7, стр. 31, 61, 91, 551.

² К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 22, стр. 531—532.

497 ственности на средства производства — вот главное экономическое требование коммунистической партии в его научно точном выражении. В таком духе Маркс и Энгельс конкретизировали коммунистическое требование уничтожения частной собственности по сути дела уже в «Немецкой идеологии». Теперь в «Классовой борьбе» Маркс уточняет его как по существу, так и по форме. В период после Парижской Коммуны требование обобществления средств производства станет одним из главных пунктов в программах формирующихся социалистических рабочих партий.

Процесс обобществления частной собственности, как и весь революционный процесс, тоже должен пройти различные стадии. Развитие этой мысли находит отражение в статье Энгельса «Английский билль о десятичасовом рабочем дне», написанной в марте 1850 г.: «Первым результатом пролетарской революции в Англии будет централизация крупной промышленности в руках государства, т. е. господствующего пролетариата...»¹. Энгельс прямо опирается здесь на известное положение «Манифеста Коммунистической партии»², но теперь он конкретизирует это положение. Да, шаг за шагом пролетариат должен будет централизовать все средства производства, однако первым результатом пролетарской революции явится централизация крупной промышленности в руках государства. И это по той простой причине, что именно в крупной промышленности производство приобретает уже общественный характер и стало несовместимым с частной собственностью.

Закономерный и стадиальный характер революционного процесса обусловливает и объективные задачи пролетариата в революции. Еще в предреволюционное время Маркс и Энгельс пришли к выводу, что Германия находится накануне буржуазной революции, но немецкая буржуазная революция может быть лишь непосредственным прологом пролетарской революции³. Отсюда вытекала специфическая тактика сочетания борьбы за демократию с борьбой за коммунистическое преобразование общества. Поэтому Маркс и Энгельс, как представители революционного пролетариата, выступили в период 1848—1849 гг. на крайнем левом фланге демократического движения. Опыт 1848—1849 гг. показал, однако, что немецкая буржуазия не способна сыграть руководящую роль в буржуазно-демократической революции. В новых исторических условиях такую роль должен взять на себя пролетариат. Объективно ближайшей стадией революционного процесса могла быть только буржуазно-демократическая революция. Пролетариату предстояло сыграть в ней решающую роль, но он еще не мог непосредственно осуществить свою, пролетарскую революцию.

¹ К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 7, стр. 256.

³ См. там же, стр. 459.

498 Летом и осенью 1850 г. идейная борьба в Союзе коммунистов по вопросу о характере будущей революции резко обострилась. Позиции борющихся сторон наиболее ясно выявились на драматическом заседании ЦК 15 сентября, на котором произошел раскол. В противоположность известной точке зрения Маркса Шаппер в своем выступлении утверждал, что уже во время ближайшей революции в Германии пролетариат должен прийти к власти. Отвечая ему, Маркс сказал: «Пролетариат, если бы он пришел к власти, проводил бы не непосредственно пролетарские, а мелкобуржуазные меры»¹. Ибо объективное содержание ближайшего этапа революции будет состоять в борьбе за демократическую республику.

Новая историческая обстановка — необходимость буржуазно-демократической революции в условиях развитого антагонизма между пролетариатом и буржуазией — порождала своеобразную ситуацию. В принципе не была исключена возможность прихода к власти представителей того класса, который должен был играть решающую роль уже на ближайшем этапе революционного процесса, но в силу объективных обстоятельств, придя к власти, еще не мог осуществлять собственную, специфическую программу.

Позднее, размышляя о возможных перспективах революции в сравнительно отсталой Германии, Энгельс с поразительной проницательностью предвидит вероятные трудности, с которыми может столкнуться революционное движение в подобных условиях: «Мне думается,— пишет он 12 апреля 1853 г. И. Вейдемейеру,— что в одно прекрасное утро наша партия вследствие беспомощности и вялости всех остальных партий вынуждена будет стать у власти, чтобы в конце концов проводить все же такие вещи, которые отвечают непосредственно не нашим интересам, а интересам общереволюционным и специфически мелкобуржуазным; в таком случае под давлением пролетарских масс, связанные своими собственными, в известной мере ложно истолкованными и выдвинутыми в порыве партийной борьбы печатными заявлениями и планами, мы будем вынуждены производить коммунистические опыты и делать скачки, о которых мы сами отлично знаем, насколько они несвоевременны и т. д.»².

Обострение борьбы в Союзе коммунистов в 1850 г. настоятельно требовало выяснения социально-экономических основ революционного процесса, более глубокого познания причин, породивших движение 1848—1849 гг., и причин поражения революции, а равно научного предвидения тех условий, при которых станет возможным новый революционный подъем.

Опираясь на материалистическое понимание истории, Маркс и Энгельс прежде всего исследуют классовую борьбу во Франции и

¹ См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 8, стр. 431, 581—585.

² См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 28, стр. 490—491. Примечательно, что в первые месяцы нэпа Ленин вспоминал об этом письме Энгельса (см. В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 53, стр. 206).

499 Германии как действительное содержание революции. За всеми ее решающими событиями, за политическими и идеологическими битвами они вскрывают борьбу классов или их фракций. Они применяют историко-материалистический метод, который Маркс предельно точно определил как «метод сведения к «классам»¹. Результатом всего этого явилось не только обобщение опыта революции, но и всестороннее развитие марксистской теории классов и классовой борьбы. 5 марта 1852 г., когда работа над книгой «Восемнадцатое брюмера Луи Бонапарта» вступила в завершающую стадию, Маркс в письме к И. Вейдемейеру следующим образом резюмировал сущность своих достижений в данной области: «Что касается меня, то мне не принадлежит ни та заслуга, что я открыл существование классов в современном обществе, ни та, что я открыл их борьбу между собой. Буржуазные историки задолго до меня изложили историческое развитие этой борьбы классов, а буржуазные экономисты — экономическую анатомию классов. То, что я сделал нового, состояло в доказательстве следующего: 1) что существование классов связано лишь с определенными историческими фазами развития производства, 2) что классовая борьба необходимо ведет к диктатуре пролетариата, 3) что эта диктатура сама составляет лишь переход к уничтожению всяких классов и к обществу без классов»².

Исходя из первого принципиального положения материалистической теории классов, согласно которому в основе классовой структуры общества лежит определенный уровень развития материального производства, Маркс не ограничился исследованием классовой борьбы в период европейской революции. Он пошел дальше. Еще до революции основоположники научного коммунизма констатировали определенную связь между экономическими кризисами и социальной революцией³. Уже такие общетеоретические соображения приводили к заключению о внутренней связи между экономическим кризисом 1847 г. и началом революции 1848 г., между последовавшим затем экономическим подъемом и поражением революции. По свидетельству Энгельса, с весны 1850 г. Маркс снова возобновил свои экономические занятия и прежде всего принялся за изучение экономической истории последних десяти лет. В результате ему стало совершенно ясно то, что до этого он выводил наполовину априорно: связь между кризисом и революцией⁴. Осенью, после раскола в Союзе коммунистов, Маркс возвращается к систематическим исследованиям в области теоретической политической экономии, прерванным событиями революции. Следствием глубокого изучения социально-экономических основ революционного процесса явилось существенное углубле-

¹ См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 31, стр. 33; т. 22, стр. 530.

⁴ См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 22, стр. 530—531.

500 ние представлений относительно перспектив революции. Если весной Маркс и Энгельс еще ожидали в скором времени нового подъема революционного движения, то осенью 1850 г. они, по словам Энгельса, раз навсегда порывают с этими иллюзиями¹. В международном обзоре, написанном ими и датированном 1 ноября 1850 г., формулируется важнейший новый вывод, к которому их привели прежде всего исследования Маркса: «При таком всеобщем процветании, когда производительные силы буржуазного общества развиваются настолько пышно, насколько это вообще возможно в рамках буржуазных отношений, о действительной революции не может быть и речи. Подобная революция возможна только в те периоды, когда оба эти фактора, современные производительные силы и буржуазные формы производства, вступают между собой в противоречие... Новая революция возможна только вслед за новым кризисом. Но наступление ее так же неизбежно, как и наступление этого последнего»².

Когда в 1857 г. начался первый мировой экономический кризис, Маркс действительно связывал с ним надежды на начало новой революции. Его надежды оправдались только отчасти: начался подъем рабочего и революционного движения, но до нового революционного взрыва дело так и не дошло. Связь между кризисом и революцией оказалась более сложной, более опосредованной. Дальнейшие углубленные экономические исследования Маркса в «Капитале» привели к созданию научной теории кризисов и к новому пересмотру взглядов на соотношение кризиса и революции, к решению проблемы «кризис и революция». Отсюда и новый акцент в предисловии Маркса к его работе «К критике политической экономии» (1859 г.): «Ни одна общественная формация не погибает раньше, чем разовьются все производительные силы, для которых она дает достаточно простора...»³.

Одновременно с уточнением связи между кризисом и революцией, к чему основоположники научного коммунизма пришли осенью 1850 г., они подходят к выявлению и другой чрезвычайно важной новой закономерности революционного процесса. Наиболее развитой страной буржуазного мира, «демиургом буржуазного космоса» выступает Англия. Почему же революция разразилась на континенте и почему начала новой революции тоже следует ожидать на континенте? Если кризисы порождают революции прежде всего на континенте, то причина их все же всегда находится в Англии. «В конечностях буржуазного организма насильственные потрясения естественно должны происходить раньше, чем в его сердце, где возможностей компенсирования больше»⁴. В этом заложено открытие глубокой исторической закономерности, которая обусловливает возможность нача-

¹ См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 22, стр. 530—531.

⁴ См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 7, стр. 466—467 (курсив наш.— Авт.).

501 ла революционного преобразования общества, процесса перехода к новому обществу — на периферии буржуазной общественной формации.

Размышляя над причинами поражения революции, Маркс и Энгельс не ограничивались выяснением глубинных экономических основ исторических событий. Они исследовали весь комплекс причин, в том числе социально-классовые, политические, идеологические факторы. Так, все более отчетливо выявлялось, что для успеха революции в странах с многочисленным крестьянским населением необходим союз между пролетариатом и крестьянством. Идея такого союза формируется в органической связи с процессом становления марксистской концепции непрерывной революции. Подход к этой идее намечается в работах Энгельса «Коммунисты и Карл Гейнцен» и «Принципы коммунизма». «Промышленный пролетариат городов, — констатирует, в частности, Энгельс, — стал ядром всякой современной демократии; мелкие буржуа и еще больше крестьяне всецело зависят от его инициативы»¹. Решающее значение, однако, имел опыт революции. В той самой главе «Классовой борьбы во Франции», которая была написана почти одновременно с мартовским «Обращением Центрального комитета к Союзу коммунистов» 1850 г. и в которой формулируется идея непрерывной революции, Маркс касается и вопроса о союзе пролетариата и крестьянства². В 1852 г., в первом издании «Восемнадцатого брюмера Луи Бонапарта», он подчеркивает, что, когда крестьянство станет союзником пролетариата, «пролетарская революция получит тот хор, без которого ее соло во всех крестьянских странах превратится в лебединую песню»³. А 16 апреля 1856 г. Маркс пишет Энгельсу: «Все дело в Германии будет зависеть от возможности поддержать пролетарскую революцию каким-либо вторым изданием Крестьянской войны. Тогда дела пойдут превосходно»⁴.

Развивая мысль о союзе пролетариата с крестьянством, Маркс и Энгельс выдвигают идею гегемонии пролетариата, его руководящей роли по отношению к крестьянству. «Крестьяне... — резюмирует Маркс в «Восемнадцатом брюмере Луи Бонапарта», — находят своего естественного союзника и вождя в городском пролетариате, призванном ниспровергнуть буржуазный порядок»⁵. Эти идеи явились выдающимся достижением в развитии научного коммунизма. Первоначальная констатация того фундаментального факта, что общество

¹ См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 4, стр. 272, 332; ср. т. 8, стр. 13.

⁵ К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 8, стр. 211.

502 все более и более раскалывается на два больших класса — буржуазию и пролетариат — была недостаточна для применения теории к существовавшим условиям, при которых даже в большинстве развитых стран основную массу населения составляли не один пролетариат, а пролетариат и крестьянство. Идея союза между пролетариатом и крестьянством при руководящей роли пролетариата в этом союзе открывала перспективу успешного осуществления буржуазно-демократической, а впоследствии и социалистической революции.

Анализ опыта 1848—1849 гг. привел Маркса и Энгельса к установлению одного из важнейших положений политического учения марксизма и вместе с тем марксистской теории революции — к выводу о необходимости слома старой, буржуазной государственной машины. Он подготавливался еще непосредственно в ходе самой революции и получил теоретическое обоснование и классическую формулировку в работе Маркса «Восемнадцатое брюмера Луи Бонапарта»: «Все перевороты усовершенствовали эту машину вместо того, чтобы сломать ее»¹. Опыт революции еще не позволял сделать следующего шага в разработке проблемы «государство и революция» — определить, чем должен будет пролетариат заменить старую государственную машину, какова должна быть государственная форма диктатуры пролетариата. Не конкретизировалось еще и само понятие «слома»: какие элементы государственной машины должны быть разрушены, какие могут быть использованы. Ответ на эти вопросы даст только опыт Парижской Коммуны. Однако уже и в 1852 г. Марксу было ясно, что слом старой государственной машины ни в коей мере не означает ослабления централизации общества. В первом издании «Восемнадцатого брюмера Луи Бонапарта» Маркс формулировал эту мысль так: «Слом государственной машины не подвергает никакой опасности централизацию. Бюрократия есть только низшая и грубая форма централизации...» В издании 1869 г. он уточнил ее следующим образом: «Государственная централизация, в которой нуждается современное общество, может возникнуть лишь на развалинах военно-бюрократической правительственной машины»².

Осмысливая опыт прошедшей революции, размышляя над проблемами, с которыми может столкнуться будущая революция, Маркс и Энгельс вырабатывают в это время целый комплекс и других идей, которые в общей совокупности составили мощный потенциал для дальнейшего развития революционной теории. К числу таких идей относятся: трактовка вооруженного восстания как искусства, мысли о необходимости решительных действий во время революции и о значении поражений, идея использования буржуазных специалистов, в частности военных, пролетарским государством, мысли о революционных армиях, о том, что только весь пролетариат в це-

¹ К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 8, стр. 206.

² Там же, стр. 213, 606.

503 лом может осуществить революцию, критика «казарменного коммунизма» и многое другое¹.

Обобщение опыта европейской революции 1848—1849 гг. явилось качественно новым этапом в судьбах теории научного коммунизма, марксистской теории классов и классовой борьбы, теории революции, теории рабочего движения. Оно заложило основы для дальнейшего развития революционной теории, вооружило рабочий класс, его сознательный авангард новыми средствами борьбы. Вместе с тем выявилось, что экономические основы теории научного коммунизма разработаны еще недостаточно. Механизм развития капиталистического способа производства как основы буржуазного общества нуждался в дальнейшем, существенно более глубоком исследовании. Без этого сознательное рабочее движение, успешная революционная борьба были невозможны. С 1850 г. создание экономической теории становится все более и более важным направлением развития марксизма. В наступивший период реакции и временного спада в развитии рабочего движения Маркс интенсивно разрабатывает новое теоретическое оружие для грядущих битв пролетариата.

ЭКОНОМИЧЕСКАЯ ТЕОРИЯ МАРКСА И РАБОЧИЙ КЛАСС​

В конце 50-х — начале 60-х гг. произошел чрезвычайно важный, качественный скачок в развитии марксистской теории. Многолетний титанический самоотверженный труд Маркса завершается в 1857—1867 гг. созданием цельной экономической теории, выходом в свет I тома «Капитала». Это был революционный переворот в политической экономии.

Экономическая теория марксизма не была чем-то обособленным или самодовлеющим — она была тесно связана с остальными частями марксизма. Весь процесс разработки Марксом его экономического учения представлял собой вместе с тем процесс последовательного экономического обоснования всемирно-исторической роли пролетариата как созидателя социалистического общества. «Только экономическая теория Маркса, — писал В. И. Ленин, — разъяснила действительное положение пролетариата в общем строе капитализма»². В этом заключалось наиболее общее коренное значение Марксовой политической экономии для рабочего движения. Однако с самого начала развитие экономической теории было тесно связано с разработкой пролетарской стратегии и тактики, с оценкой форм организации и классовой борьбы рабочих, с определением причин, условий и пути социалистической революции.

¹ См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 7, стр. 290, 505—513, 519; т. 8, стр. 80—81, 100—101, 336—338; т. 27, стр. 259—260, 264, 265, 267—273, 275—284, 294, 321, 323, 329, 331, 333, 336—337.

² В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 23, стр. 47.

504 ОБОСНОВАНИЕ НЕИЗБЕЖНОСТИ СОЦИАЛИСТИЧЕСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

Развитая Марксом в 1857—1858 гг. в первоначальном варианте «Капитала» (рукопись «Критика политической экономии») экономическая теория позволила существенно углубить и дополнить выводы относительно всемирно-исторической роли пролетариата, которые были сформулированы еще в 40-е годы. В процессе критики прудонизма Маркс разработал основные элементы своей теории стоимости. Он показал, что в ходе развития общественного производства и общественного разделения труда в рамках частной собственности с необходимостью происходит превращение продукта в товар, обладающий меновой стоимостью, а меновой стоимости — в деньги. Этот анализ Маркс осуществил, исходя из той методологической установки, которая играет фундаментальную роль в его экономической теории и которая требует различать общественную форму и вещественное содержание любого экономического явления, в частности стоимость и потребительную стоимость товара, абстрактный (общественный) и конкретный (частный) труд и т. д. При этом Маркс показал, что абстрагирование от общественной формы экономических явлений невозможно при их исследовании (противоположной ошибкой было бы абстрагирование от вещественного содержания экономических явлений). Экономические категории, являющиеся выражениями экономических явлений, могут быть выведены только из производственных отношений — последние и представляют собой общественную форму экономических явлений,— а не из вещественного содержания этих явлений. Эта методологическая установка была полностью противоположна методологии прудонистов, вслед за буржуазными экономистами отождествлявших потребительную стоимость и стоимость товара.

Важнейшим моментом в Марксовом анализе товара в рукописи «Критика политической экономии» было выяснение необходимой внутренней связи между условиями товарного производства, распределения и обращения; для этой цели Маркс сформулировал понятие общественно необходимого рабочего времени как меры стоимости товара, которой характеризуется «экономическое качество» товара, его обмениваемость. Это понятие резюмирует ту внутреннюю связь, которая существует между стоимостью как элементом производственных отношений и данным уровнем производительных сил. Результатом функционирования производительных сил, конкретного труда является определенная потребительная стоимость, которая в рамках данной системы производственных отношений, в рамках частной собственности одновременно выступает как вещественный носитель стоимости товара, точно так же как конкретный, частный труд, создавший эту потребительную стоимость, одновременно является вещественным носителем абстрактного общественного труда, частицы

505 совокупного труда общества. В процессе реализации товара, превращения его в деньги, и происходит выявление общественной природы труда, создавшего этот товар, происходит сведение конкретного частного труда к абстрактному общественному труду. В Марксовой теории стоимости это нашло свое выражение в установлении принципиальной необходимости превращения товара в деньги, в принципиальной необходимости обмена, в котором находит свое внешнее проявление внутреннее противоречие между потребительной стоимостью и стоимостью товара, между частным и общественным характером труда, создающего этот товар.

Тем самым была полностью доказана несостоятельность попыток прудонистов с помощью «рабочих денег» непосредственно, минуя процесс реализации, превратить товар в деньги, обеспечить непосредственную обмениваемость всех товаров, ликвидировав тем самым наиболее острое противоречие капиталистической экономики — кризис перепроизводства.

Уже в «Нищете философии» было убедительно продемонстрировано, что эквивалентный обмен сам по себе не в состоянии привести к уничтожению капиталистической эксплуатации. Теперь Маркс показал, что те средства, с помощью которых прудонисты хотели установить «справедливый обмен» (в рамках капитализма), противоречат самим основам капиталистического способа производства, следовательно, являются утопией. Разумеется, данная Марксом критика прудонистского реформизма вовсе не означала отрицания экономических реформ, в том числе и таких, которые существенным образом затрагивают производственные отношения буржуазного общества¹; она лишь указала на ограниченный характер этих реформ, которые сами по себе не меняют природу капитализма. Марксова критика реформистских иллюзий мелкобуржуазного социализма относительно возможности нереволюционного перехода к социализму имеет непреходящее значение для экономического обоснования неизбежности социалистической революции и в высшей степени актуальна в настоящее время.

Применив развитую им теорию стоимости к отношениям между трудом и капиталом, Маркс создал теорию прибавочной стоимости, раскрывающую механизм капиталистической эксплуатации и позволяющую сформулировать основные тенденции развития буржуазного общества, экономический закон его движения. Данный Марксом анализ механизма капиталистической эксплуатации также исходит из различения вещественного содержания и общественной формы

¹ «Необходимо ясно понимать это,— писал Маркс,— чтобы не ставить перед собой неразрешимых задач и знать, в каких границах денежные реформы и преобразования обращения могут видоизменять производственные отношения и покоящиеся на них общественные отношения» (К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 46, ч. I, стр. 87).

506 процесса капиталистического производства. Маркс показал, что отношение между трудом и капиталом заключает в себе два качественно различных момента: 1) вытекающий из общественной капиталистической формы собственно обмен между рабочим и капиталистом, в ходе которого капиталист получает в свое распоряжение рабочую силу пролетария, сохраняющую и умножающую капитал; 2) вытекающий из вещественного содержания капиталистического производства самый процесс труда, в ходе которого и осуществляется это сохранение и умножение капитала. Четкое различение вещественного содержания и общественной формы отношения между трудом и капиталом позволило установить, что объектом сделки между рабочим и капиталистом не является труд рабочего, ибо этот труд представляет собой вещественное содержание процесса производства и происходит на второй его стадии. Не являясь собственником средств производства, рабочий не может быть ни собственником своего труда, ни собственником продукта этого труда. Он является собственником лишь своей способности к труду, своей рабочей силы. Ее-то он и продает капиталисту.

Маркс раскрыл таким образом объективный характер эксплуатации в рамках капитализма. Из этого сразу же следовал вывод о необходимости социалистической революции, поскольку антагонистический характер капиталистических противоречий «не может быть взорван путем тихой метаморфозы».

Из теории прибавочной стоимости вытекало, далее, выяснение объективной тенденции капиталистического способа производства к всемерному усилению эксплуатации рабочего класса — прежде всего путем развития производительных сил. Объективно присущее капиталу стремление к созданию максимума прибавочной стоимости, как установил Маркс, реализуется, во-первых, путем увеличения затрат труда и, во-вторых, путем сведения к минимуму затрат необходимого труда, создающего для рабочих жизненные средства. Категории абсолютной и относительной прибавочной стоимости по-разному выражают эту объективную тенденцию капитала. Существование абсолютной прибавочной стоимости, т. е. расширение пределов рабочего дня за пределы необходимого рабочего времени, имеет в качестве своей предпосылки определенный уровень производительности труда. Увеличение относительной прибавочной стоимости, т. е. сокращение необходимого рабочего времени в ходе развития капитализма, выражает динамику роста производительности труда.

Однако, как показал Маркс, гигантское развитие производительных сил, которое сопровождает усиление эксплуатации труда капиталом, означает также создание и накопление материальных элементов будущего коммунистического общества. Именно эти материальные элементы обусловливают возможность социалистической революции. «...В буржуазном обществе, основанном на меновой стоимости,— писал Маркс,— возникают такие производствен-

507 ные отношения и отношения общения, которые представляют собой одновременно мины для взрыва этого строя... если бы в этом обществе, как оно есть, не имелись налицо в скрытом виде материальные условия производства и соответствующие им отношения общения, необходимые для бесклассового общества, то все попытки взрыва были бы донкихотством...» ¹.

В условиях капитализма материальные предпосылки будущего общества — общественная потребность в прибавочном труде, всеобщее трудолюбие членов общества, сведение к минимуму необходимого труда, научный характер процесса расширенного воспроизводства, автоматизация производства — резюмируются в создании прибавочного труда, что составляет, по мысли Маркса, великую историческую сторону капитала. Общественная форма этой категории выражается в принудительном характере труда рабочего, в присвоении капиталистом прибавочной стоимости, в эксплуатации рабочего класса. Вещественное же ее содержание заключается в создании посредством развития производительных сил потенциального свободного времени — сверх того, что необходимо для простого поддержания существования рабочего. Капиталистический способ производства превращает прибавочный продукт в прибавочную стоимость, но он впервые создает возможность его использования в иных целях.

Решительно подчеркнутый Марксом прогрессивный характер капитализма по сравнению с докапиталистическими формациями является одним из самых важных результатов, полученных им в 50-е годы из анализа экономического закона движения буржуазного общества. Только капитализм, несмотря на присущие ему антагонистические противоречия, неизбежно превращающие его в тормоз на пути дальнейшего развития человечества, сумел обеспечить такое развитие производительных сил ², которое необходимо для перехода к коммунизму и всестороннего развития всех членов общества. Этим теория Маркса существеннейшим образом отличается от утопических воззрений домарксова социализма, от современных ему мелкобуржуазных теорий и т. п. «Следует признать заслугой Маркса по сравнению с обыкновенными социалистами то, — писал Энгельс, — что он показывает наличие прогресса и там, где крайне одностороннее развитие современных условий сопровождается ужасными непосредственными последствиями. Это имеет место везде при изображении вытекающих из фабричной системы в целом контрастов богатства и бедности и т. д.» ³.

¹ К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 46, ч. I, стр. 102—103.

³ К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 16, стр. 232.

508 Однако, выполнив свою историческую миссию, всесторонне обобществив труд, капитализм, как показал далее Маркс, превращается в тормоз на пути дальнейшего прогресса человечества. Маркс называет четыре фактора, представляющих собой те объективные границы, которые капиталистический способ производства ставит развитию производительных сил: 1) ограничение стоимости рабочей силы рамками необходимого труда; 2) ограничение прибавочного рабочего времени рамками прибавочной стоимости; 3) необходимость реализации товара, превращения его в деньги; 4) ограничение производства потребительных стоимостей меновой стоимостью. Все эти четыре фактора в совокупности характеризуют капиталистические производственные отношения, не совпадающие с развитием производительных сил, а на определенном уровне вступающие в антагонистическое противоречие с этим развитием.

До каких же пор возможно прогрессивное развитие капитализма? Маркс дает совершенно точный ответ. Наивысшее развитие базиса, отмечает Маркс, «есть тот пункт, где сам базис приобретает такую форму, в которой он совместим с наивысшим развитием производительных сил, а потому также — с наиболее богатым развитием индивидов [в условиях данного базиса]. Как только этот пункт достигнут, дальнейшее развитие выступает как упадок, а новое развитие начинается на новом базисе» ¹.

С развитием буржуазного общества происходит разложение капитала как господствующей формы производства. Развитие производительных сил приводит к тому, что процесс производства превращается в технологическое применение науки, а непосредственный труд становится лишь второстепенным, хотя и необходимым моментом процесса производства. Тем самым подрывается основа капиталистического способа производства, базирующегося на законе стоимости, на рабочем времени в качестве единственно определяющего элемента. Стремясь свести к минимуму рабочее время, капитал в то же время сохраняет его в качестве единственной меры и источника богатства. Таков первый момент разложения капитала.

Развитие производительных сил в рамках капитализма приводит также к тому, что непосредственный труд теряет характер частного труда, который лишь путем обмена выступает в качестве частицы общественного труда. «Таким образом, отпадает и другой базис этого способа производства» ². Так внутри буржуазного общества создаются материальные условия для того, чтобы взорвать его экономическую основу. Эти же самые условия представляют собой исходный пункт для развития коммунистического общества.

¹ К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 46, ч. II, стр. 34.

² Там же, стр. 218.

510 Маркс, разработав свою теорию средней прибыли и цены производства, объяснил на основе закона стоимости существенный сдвиг в ценообразовании, происшедший с переходом от отношений простых товаропроизводителей к капиталистическим отношениям. Маркс показал, что приводимые у Рикардо «исключения» из установленного им самим факта независимого от величины стоимости товаров движения заработной платы являются исключениями кажущимися, касающимися только лишь цен производства и не затрагивающими стоимостей товаров; что повышение заработной платы, изменяя норму прибавочной стоимости, вызывает лишь компенсирующие друг друга отклонения цен производства от стоимости, которые представляют собой обычное функционирование механизма капиталистического ценообразования в рамках закона средней прибыли и цены производства.

Тем самым была теоретически показана необоснованность весьма распространенного в буржуазном обществе вплоть до настоящего времени предрассудка, будто повышение заработной платы повышает цены товаров. Из этой ложной концепции следовал ложный вывод, согласно которому борьба рабочих за повышение заработной платы якобы бесполезна, ибо то, что капиталист потеряет на таком повышении, он вернет себе в результате повышения цен на продаваемые им продукты. В 1865 г. в специальном докладе, сделанном на двух заседаниях Генерального Совета I Интернационала (впоследствии этот доклад был опубликован под названием «Заработная плата, цена и прибыль»), Маркс подробно рассмотрел все аспекты этой проблемы с точки зрения борьбы рабочего класса.

Рассматривая в рукописи 1861—1863 гг. процесс капиталистического производства в его историческом развитии, Маркс впервые выделил этапы формального и реального подчинения труда капиталу, которым соответствуют абсолютная и относительная формы прибавочной стоимости. Хотя формальное подчинение труда, представляющее собой «взятие его под контроль капитала»¹, исторически возникает до реального подчинения, предполагающего создание специфически капиталистического способа производства, оно полностью сохраняется и на стадии развитого капитализма, так же как и его результат — абсолютная прибавочная стоимость.

Формальное подчинение труда капиталу характеризуется господством капиталистических производственных отношений на старой производственной основе. Материальным выражением этого этапа в развитии капитализма является абсолютная прибавочная стоимость. Господство капиталистических отношений стимулирует повышение непрерывности и интенсивности труда, увеличение производства, развитие производительных сил общественного труда. Развивается производство относительной прибавочной стоимости, являющейся материальным выражением реального подчинения труда капиталу. Пе-

¹ К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 47, стр. 98.

511 реход от формального к реальному подчинению труда капиталу стимулируется механизмом закона стоимости, стремлением капиталиста получить дополнительную прибавочную стоимость в виде разницы между общественной и индивидуальной стоимостью своего продукта.

Маркс выясняет двойственное влияние перехода к реальному подчинению труда капиталу на положение рабочего класса. Наряду с усилением эксплуатации происходит социальный рост рабочего класса. «Капиталистическое отношение представляется... подъемом на более высокую социальную ступень»¹. Во-первых, для отдельного рабочего принципиально возможны (и на самом деле имеют место) колебания его заработной платы вокруг стоимости рабочей силы. (В противоположность этому минимум заработной платы раба выступает как независимая от его труда постоянная величина.) Эти колебания создают, как говорит Маркс, «большую арену (в узких пределах) для индивидуальности рабочего», стимулируют у рабочего «развитие собственно рабочей силы», создают возможность «благодаря особой энергии, таланту и т. д. подняться в более высокие сферы труда, совершенно так же, как существует абстрактная возможность того, что тот или иной рабочий сам станет капиталистом и эксплуататором чужого труда»². Маркс отмечает в этой связи, что экономическая задача профсоюзов, в частности английских тред-юнионов, заключается как раз в том, чтобы воспрепятствовать падению цены рабочей силы (заработной платы) ниже уровня ее стоимости³. Во-вторых, капиталистические отношения обусловливают совершенное равнодушие рабочего к содержанию своего труда, к особому виду своей деятельности. «Поэтому, поскольку разделение труда не сделало рабочую силу совершенно односторонней, свободный рабочий принципиально предрасположен и готов ко всякой перемене своей рабочей силы и своей трудовой деятельности... если она сулит более высокий заработок». «Все эти изменившиеся отношения, — резюмирует Маркс, — делают деятельность свободного рабочего интенсивнее, непрерывнее, подвижнее и искуснее, чем деятельность раба, не говоря уже о том, что они делают его самого способным к совершенно другой исторической акции»⁴.

Подводя итоги исследованию формального и реального подчинения труда капиталу, Маркс отмечает, что если предпосылкой возникновения формального подчинения труда капиталу является определенная ступень развития производительных сил и потребностей, выходящих за рамки прежних производственных отношений и вынуждающих эти последние к превращению в капиталистические отношения, то на основе формального подчинения труда капиталу развивается реальное господство капитала над трудом, происходит «пол-

¹ К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 49, стр. 88.

⁴ Там же, стр. 89, 87—88.

512 ная экономическая революция», с одной стороны, закрепляющая это господство, а с другой стороны, создающая «реальные условия нового способа производства... материальный базис по-новому устроенного общественного процесса жизни и тем самым — новой общественной формации»¹. Маркс подчеркивает принципиальное отличие такого подхода к анализу капиталистического способа производства от воззрений буржуазных экономистов, которые сумели увидеть, как осуществляется производство внутри капиталистического отношения, но при этом не понимают, как возникает и создается само это отношение «и как вместе с тем в нем создаются материальные условия его разложения и тем самым упраздняется его историческое правомочие как необходимой формы экономического развития...»².

Маркс раскрывает присущую капиталу тенденцию к безграничному увеличению прибавочного труда, рисует ужасающую картину капиталистической эксплуатации. Чрезмерный труд приводит к сокращению нормального срока функционирования рабочей силы, к «разрушению» ее стоимости, что является нарушением нормальных условий продажи рабочим своей рабочей силы³. В этой связи Маркс пишет: «Капиталистическое производство выступает как наиболее экономичное... по отношению к овеществленному труду... И в то же время капиталистическое производство в большей мере, чем какой-либо другой способ производства, является расточительным по отношению к человеку, к живому труду, оно расточает не только плоть и кровь человека, его физическую силу, но и его умственную и нервную энергию. Действительно, только ценой величайшего ущерба, наносимого развитию каждого индивида в отдельности, достигается их общее развитие в те исторические эпохи, которые являются прелюдией к социалистической организации человеческого общества»⁴.

Сопротивление рабочего класса ставит определенные пределы росту абсолютной прибавочной стоимости путем удлинения рабочего дня. Класс капиталистов стремится преодолеть эти пределы посредством дальнейшего развития производительных сил, повышения производительности труда, вследствие чего капиталист получает возможность часть прежде необходимого труда рабочих превратить в прибавочный труд, что ведет к возрастанию относительной прибавочной стоимости. Маркс подробно анализирует три последовательные стадии повышения производительности труда в рамках капиталистического способа производства: кооперацию, мануфактурное разделение труда и машины, — одновременно являющиеся тремя ста-

¹ К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 49, стр. 118—119.

⁴ К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 47, стр. 186.

513 диями в развитии реального подчинения труда капиталу. При этом производительные силы общественного труда выступают как враждебные труду производительные силы капитала.

Маркс показал, что объективным результатом развития крупного машинного производства является интенсификация, «уплотнение» труда. В результате роста интенсивности труда «поры времени уменьшаются путем... сжатия труда», происходит усиленная затрата «умственной энергии, большее нервное напряжение, а вместе с тем и большее физическое напряжение»¹. Однако интенсивность труда и его продолжительность не могут возрастать одновременно — они сменяют друг друга. Так, борьба рабочего класса за сокращение рабочего дня, увенчавшаяся установлением закона о 10-часовом рабочем дне, вызвала целую волну усовершенствований в промышленности, направленных на рост интенсивности труда. Переворот в промышленном производстве, констатировал Маркс, «был вынужденным результатом установления в законодательном порядке крайнего предела эксплуатации рабочего»².

ВОЗДЕЙСТВИЕ КАПИТАЛИСТИЧЕСКОГО НАКОПЛЕНИЯ НА ПОЛОЖЕНИЕ РАБОЧЕГО

Наряду с основным определением производительного труда как труда, создающего прибавочную стоимость, Маркс в своих исследованиях дал его определение в более узком смысле: это — труд, создающий материальное богатство, состоящее из товаров. Именно выделение труда, занятого в материальном производстве, — Маркс характеризует его как «такой труд, который входит в производство товара (производство охватывает здесь все акты, через которые должен пройти товар от первичного производителя до потребителя), каким бы ни был этот труд — физическим или нефизическим (научным)», — служит необходимой предпосылкой для исследования положения рабочего класса, основного представителя этой сферы в буржуазном производстве. «Это различение нельзя упускать из виду, и то обстоятельство, что все другие виды деятельности в свою очередь воздействуют на материальное производство, и vice versa, абсолютно ничего не меняет в необходимости такого различения»³.

Маркс показал, что рост производительности труда закономерно ведет к относительному уменьшению числа занятых в материальном производстве. «Хотя численность рабочих абсолютно растет, но относительно она убывает... по отношению к той части общества, которая не имеет непосредственного отношения к материальному про-

¹ К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 47, стр. 370, 395.

³ К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 26, ч. III, стр. 449.

514 изводству или вообще не занята ни в каком производстве»¹. Результатом роста производительности труда в условиях капитализма является рост непроизводительной сферы, занятых в ней массовых категорий трудящихся и временное замедление размывания промежуточных слоев, стоящих между рабочими и капиталистами. Тенденция к относительному уменьшению сферы материального производства в общей массе наемного труда, являясь в своей основе глубоко прогрессивной, отражающей результаты развития производительных сил, в условиях капитализма увеличивает то бремя, которое вынужден нести рабочий класс в качестве материальной основы общества, увеличивает влияние и силу «верхних десяти тысяч».

Капиталистический способ производства отрывает друг от друга умственный и физический труд, противопоставляет их друг другу. Соединение этих обоих видов труда происходит на определенное время в непосредственном процессе производства: материальный продукт — продукт совместного труда работников как умственного, так и физического труда. Поэтому, как отмечает Маркс, «это разъединение нисколько не мешает... тому, что отношение каждого из этих людей в отдельности к капиталу неизменно остается отношением наемного работника». Сюда присоединяется еще и то, что лица умственного труда «вследствие конкуренции тоже плохо оплачиваются»².

Маркс вскрывает здесь материальную основу, сближающую между собой пролетариев физического и умственного труда. И те и другие выступают как производительные работники, создающие прибавочную стоимость для капиталиста; и те и другие подвергаются капиталистической эксплуатации. В этой связи Маркс констатирует расширение рамок наемного труда: в сферу материального производства вовлекаются многие виды умственного труда, вследствие чего расширяются также и рамки производительного труда. В число производительных работников теперь включаются «все те, кто так или иначе участвует в производстве товара, начиная с рабочего в собственном смысле слова и кончая директором, инженером (в отличие от капиталиста)»³.

В связи с проблемой производительного и непроизводительного труда Маркс анализирует надстройку буржуазного общества, так называемые идеологические сословия, идеологические составные части господствующего класса, порожденные антагонизмами в области материального производства. Что касается так называемого свободного духовного производства данной общественной формации, то, как отмечает Маркс, «капиталистическое производство враждебно известным отраслям духовного производства, например искусст-

¹ К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 47, стр. 338.

³ Там же, стр. 138.

515 ву и поэзии». Если речь идет о непроизводительных слоях, «которые сами ничего не производят — ни в области духовного, ни в области материального производства», то их существование вытекает из «недостатков социальной структуры», из «наличия социальных зол»¹.

Переход от исследования капитала в его общей форме к анализу товарно-торгового капитала позволил Марксу рассмотреть положение торговых рабочих как одного из отрядов рабочего класса. Маркс отмечает, что с прогрессом капиталистического способа производства торговые рабочие из привилегированной, лучше оплачиваемой прослойки рабочего класса превращаются в низкооплачиваемую часть рабочих. Маркс констатирует следующие причины обесценения рабочей силы торговых рабочих: во-первых, вследствие роста разделения труда имеет место одностороннее развитие их рабочей силы, а потому ее стоимость уменьшается; во-вторых, распространение начального образования, знания языков и т. д. удешевляет обучение торговых рабочих, увеличивает их приток из низших классов, увеличивает конкуренцию между ними. Отмеченная здесь Марксом тенденция имеет, по-видимому, общее значение, так как с развитием капитализма понижаются издержки производства «особо обученной рабочей силы». Энгельс отмечал, что данное Марксом в 1865 г. «предвидение участи торгового пролетариата» полностью оправдалось².

Маркс анализирует также вещественное содержание и общественную форму «труда по надзору и управлению». По своему вещественному содержанию это — «производительный труд, выполнять который необходимо при всяком комбинированном способе производства», так как «во всех работах, при выполнении которых кооперируются между собой многие индивидуумы, связь и единство процесса необходимо представлены одной управляющей волей и функциями, относящимися не к частичным работам, а ко всей деятельности мастерской». По своей антагонистической форме этот вид труда возникает из противоположности «между работником, как непосредственным производителем, и собственником средств производства». Таким образом, при капитализме «труд по надзору и всестороннее вмешательство правительства охватывает два момента: и выполнение общих дел, вытекающих из природы всякого общества, и специфические функции, вытекающие из противоположности между правительством и народными массами»³.

В рукописи 1861—1863 гг. Маркс в сжатом виде сформулировал выводы своей экономической теории в отношении обнищания рабочего класса при капитализме, подчеркнул троякое воздействие накопления капитала на положение рабочего: во-первых, «увековечение условий труда как чужой по отношению к рабочему собственности, как капитала, ведет к увековечению его положения как наем-

¹ К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 26, ч. I, стр. 280, 283.

³ Там же, стр. 422.

516 ного рабочего»; во-вторых, «накопление капитала ухудшает положение рабочего относительно ¹, увеличивая относительное богатство капиталиста и его партнеров» и уменьшая «ту долю валового продукта, которая сводится к заработной плате»; в результате возрастает «количество и численность тех классов, которые живут на прибавочный труд рабочего»; в-третьих, «так как условия труда нагромождаются против отдельного рабочего во все более гигантских скоплениях, все в большей степени выступая как социальные силы, то для рабочего отпадает возможность самому овладеть ими, как это иногда бывало при мелком производстве...» ². Маркс особо подчеркивает здесь качественную сторону процесса обнищания, всю совокупность условий, в которых находится рабочий класс капиталистического общества. «Положение рабочего, — отмечал Маркс в I томе «Капитала», — должно ухудшаться, какова бы ни была, высока или низка, его оплата» ³. Таким образом, рост производительности труда выступает при капитализме как фактор не абсолютного, а относительного обнищания рабочего класса. Рассматривая влияние роста общественной производительности труда на заработную плату рабочих, Маркс опроверг утверждение о том, что между этими величинами имеет место обратно пропорциональное соотношение. «Дело обстоит как раз наоборот, — подчеркивает Маркс. — Чем производительнее страна сравнительно с другой на мировом рынке, тем выше в ней заработная плата по сравнению с другими странами. Не только номинальная, но и реальная заработная плата в Англии выше, чем на континенте. Рабочий ест больше мяса, удовлетворяет большее количество потребностей... Но заработная плата в Англии выше не в такой степени, в какой производительность английских рабочих превышает производительность рабочих других стран» ⁴.

Марксова концепция обнищания рабочего класса при капитализме вовсе не исключает расширение круга потребления рабочего. Маркс отмечал, что улучшение жизненного положения рабочего «ничего не меняет в природе и законе относительной прибавочной стоимости, ничего не меняет в том, что в результате повышения производительности труда все более значительная часть рабочего дня при-

¹ Отвечая в I томе «Капитала» английскому министру финансов Гладстону, который утверждал, что «ошеломляющее увеличение богатства и мощи» имущих классов «должно принести косвенную выгоду и рабочему населению... в то время как богатые стали богаче, бедные во всяком случае стали менее бедны», Маркс писал: «Если рабочий класс остался «беден», только «менее беден» в той мере, как он создавал «ошеломляющее увеличение богатства и мощи» для класса собственников, то это значит, что относительно он остался по-прежнему беден. Если крайности бедности не уменьшились, то они увеличились, потому что увеличились крайности богатства» (К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 23, стр. 666).

⁴ К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 26, ч. II, стр. 7.

517 сваивается капиталом. Отсюда видна вся вздорность попыток опровергнуть этот закон путем подбора статистических выкладок в доказательство того, будто материальное положение рабочего в том или ином месте, в том или ином отношении улучшилось вследствие развития производительной силы труда»¹.

Взгляды Маркса, таким образом, не имеют ничего общего с той убогой схемой непрерывного автоматического процесса ухудшения положения рабочих при капитализме, которая приписывается Марксу его буржуазными и реформистскими критиками. Подлинный смысл Марксовой концепции заключается в том, что в буржуазном обществе «рабочий всегда работает лишь для своего потребления; различие бывает лишь между большей или меньшей величиной издержек его потребления». Маркс говорит о том, что «рабочий как таковой по своему определению является паупером», об «абсолютной бедности рабочего», подчеркивая при этом, что данное понятие «не означает ничего иного, как то, что его рабочая сила представляет собой единственный товар, который рабочий имеет для продажи»².

Капиталистическому способу производства свойственна объективная тенденция к обнищанию рабочего класса, к его чрезмерной эксплуатации. Эта тенденция нашла свое выражение во всеобщем законе капиталистического накопления, сформулированном Марксом в I томе «Капитала». Следует отметить, что хотя Маркс называет этот закон «абсолютным», он тут же замечает, что «подобно всем другим законам, в своем осуществлении он модифицируется многочисленными обстоятельствами». Одним из таких обстоятельств, несомненно, является сопротивление рабочего класса, так как «с накоплением капитала развивается классовая борьба, а потому и самосознание рабочих»³. Только организованное сопротивление рабочих способно помешать реализации безмерных притязаний капитала. «Разрозненными усилиями рабочих» обуздать эти притязания невозможно, здесь необходимо сопротивление всего рабочего класса. Маркс подчеркивал, что «рабочие сами по себе не в состоянии — если они как класс не будут воздействовать на государство и через государство на капитал — вырвать из хищных когтей капитала даже то свободное время, которое необходимо для их физического существования»⁴.

Экономическое обоснование общности интересов рабочих в их борьбе с капиталистами было дано также в разработанной Марксом теории средней прибыли и цены производства. Из нее следовало, что, несмотря на конкуренцию, капиталисты выступают как единое целое в эксплуатации рабочего класса. Единственной альтернативой является объединение рабочих не только в национальном, но и в между-

¹ К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 47, стр. 279.

⁴ К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 47, стр. 585.

518 народном масштабе. Так получил свое экономическое обоснование выдвинутый еще в «Манифесте Коммунистической партии» лозунг «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!».

Подытоживая анализ исторической тенденции капиталистического накопления, Маркс дает общую оценку развитию капиталистического способа производства, для которого характерны переходы от внеэкономического принуждения к «свободному» наемному труду, от формального подчинения труда капиталу к реальному. Организация развитого капиталистического процесса производства сламывает всякое сопротивление; постоянное создание относительного перенаселения удерживает спрос на труд и предложение труда, а следовательно и заработную плату, в границах, соответствующих потребности капитала в возрастании; слепая сила экономических отношений закрепляет господство капиталистов над рабочими. «Внеэкономическое, непосредственное принуждение, правда, еще продолжает применяться, но лишь в виде исключения. При обычном ходе дел рабочего можно предоставить власти «естественных законов производства», т. е. зависимости от капитала, которая создается самими условиями производства, ими гарантируется и увековечивается» Маркс отмечает реакционную роль буржуазной надстройки, в частности буржуазного законодательства относительно наемного труда, которое всегда имеет в виду эксплуатацию рабочего и неизменно враждебно ему. «…Лишь против собственной воли и под давлением масс,— подчеркивает Маркс,— английский парламент отказался от законов против стачек и тред-юнионов, после того как сам этот парламент с бесстыдным эгоизмом в течение пятисот лет занимал положение постоянного тред-юниона капиталистов, направленного против рабочих». Маркс обращает также внимание на действия французской буржуазии в период буржуазной революции, декретом от 14 июня 1791 г. отнявшей у рабочих завоеванное ими право ассоциаций. Даже правительство якобинской диктатуры не отменило этот реакционный декрет, который Маркс характеризует как «буржуазный государственный переворот», как «закон, втискивающий государственно-полицейскими мерами конкуренцию между капиталом и трудом в рамки, удобные для капитала…» ¹.

Такова реакционная тенденция капиталистического способа производства и его надстройки, вытекающая из его антагонистической общественной формы. Маркс формулирует также другую, прогрессивную тенденцию, определяющуюся объективными законами развития крупного производства, его концентрации и централизации, тенденцию, обусловливающую как необходимость, так и возможность замены капитализма коммунизмом: «…развивается кооперативная форма процесса труда в постоянно растущих размерах, развивается сознательное техническое применение науки, планомерная эксплуатация земли, превращение средств труда в такие средства труда, которые

¹ К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 23, стр. 747, 751, 752.

519 допускают лишь коллективное употребление, экономия всех средств производства путем применения их как средств производства комбинированного общественного труда, втягивание всех народов в сеть мирового рынка, а вместе с тем интернациональный характер капиталистического режима». Возрастает капиталистическая эксплуатация, но вместе с ней растет и «возмущение рабочего класса, который постоянно увеличивается по своей численности, который обучается, объединяется и организуется механизмом самого процесса капиталистического производства». И наконец, окончательный вывод о неизбежности социалистической революции: «Монополия капитала становится оковами того способа производства, который вырос при ней и под ней. Централизация средств производства и обобществление труда достигают такого пункта, когда они становятся несовместимыми с их капиталистической оболочкой. Она взрывается. Бьет час капиталистической частной собственности. Экспроприаторов экспроприируют». Социалистическая революция осуществляет «превращение капиталистической частной собственности, фактически уже основывающейся на общественном процессе производства, в общественную собственность»; она «восстанавливает… индивидуальную собственность на основе достижений капиталистической эры: на основе кооперации и общего владения землей и произведенными самим трудом средствами производства» ¹.

* * *

Основной критерий, которым неизменно руководствовался Маркс в своей научной работе, формулируется просто: интересы пролетарской революции, интересы пролетариата. Маркс был прежде всего революционером, а не кабинетным ученым, и его теоретическая работа непосредственно определялась развитием мирового революционного процесса. Он неизменно рассматривал свою работу над «Капиталом» как свою главную п а р т и й н у ю обязанность, имеющую самое актуальное значение для борьбы рабочего класса ².

«Хотя я и посвящаю много времени подготовительным работам к Женевскому конгрессу, — писал Маркс в 1866 г., — но поехать на него я не могу, да и не хочу, потому что долгий перерыв в моей работе невозможен. То, что даст эта моя работа, я считаю гораздо более важным для рабочего класса, чем все, что я мог бы сделать лично на каком бы то ни было конгрессе» ³.

При этом ему пришлось затрачивать немало усилий, чтобы внедрять в сознание передовых представителей рабочего класса понимание необходимости самостоятельной разработки и глубокого овладения экономической теорией. Рассказывая в 1851 г. И. Вейдемейеру

¹ К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 23, стр. 772—773.

³ К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 31, стр. 437.

520 о той огромной напряженной работе в области политической экономии, которую он вел в это время, Маркс с насмешкой говорил о том, что «демократическим «простакам», которым приходит наитие «свыше», таких усилий, конечно, не нужно. Зачем этим счастливчикам мучить себя изучением экономического и исторического материала? Ведь все это так просто, как говорил мне бывало достойный Виллих»¹.

Когда вышла в свет работа Маркса «К критике политической экономии», он с горечью сообщил Энгельсу: В. Либкнехт «заявил Бискампу, что «никогда еще ни одна книга так не разочаровывала его», а сам Бискамп сказал мне, что не понимает, «к чему все это»». Обиженный за Маркса, Энгельс ответил своему другу возмущенным письмом². Марксу и в дальнейшем не раз приходилось терпеть упреки в «несвоевременности» его экономических исследований³. То непонимание, которое длительное время встречала работа Маркса по созданию экономической теории, отражает — помимо объективных трудностей, с которыми было связано ее усвоение, — по-видимому, бытовавшее отрицательное или в лучшем случае недоверчивое отношение к абстрактной экономической теории как к некоей схоластической выдумке, не имеющей актуального практического значения. В письме к Энгельсу от 16 мая 1868 г. Маркс указал на одну из причин такого непонимания, заметив, что «практически интересное и теоретически необходимое в политической экономии… далеко расходятся друг с другом»⁴. Скрупулезный анализ «экономической клеточки» буржуазного общества, осуществленный Марксом, мог представляться мудрствованием вокруг мелочей. Однако для теории прибавочной стоимости, а стало быть, и для теории научного коммунизма эти «мелочи» имели основополагающее значение. Недаром Энгельс охарактеризовал экономическую теорию Маркса как твердыню пролетарской партии⁵.

Провозглашение интересов пролетариата в качестве критерия исследований Маркса нисколько не противоречило подлинно научному характеру этих исследований. Напротив, именно неуклонное соблюдение указанного критерия обусловило необычайную эффективность теории Маркса, ту огромную роль, которую она сыграла в изменении действительности. Эту особенность марксизма прекрасно выразил Энгельс. «Коль скоро речь идет о «человеке науки», экономической науки, — писал он, — то у него не должно быть идеала, он вырабатывает научные результаты, а когда он к тому же еще и партийный человек, то он борется за то, чтобы эти результаты были применены на практике»⁶.

¹ К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 27, стр. 489.

⁶ К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 36, стр. 170.

521 Разумеется, решающей проверкой марксистской теории могла быть и была только лишь пролетарская революция, знаменовавшая начало перехода от капитализма к коммунизму и доказавшая, что мировой революционный процесс совершается «по Марксу». Но существовали и другие способы «экспериментальной проверки» истинности экономического учения Маркса, в частности имеющие отношение к повседневной экономической борьбе рабочего класса с классом капиталистов. Ведь то, что Маркс создал в области экономической теории, было не чем иным, как политической экономией рабочего класса. Именно поэтому, разрабатывая свою экономическую теорию, Маркс вместе с тем всегда стремился формулировать основные положения экономической политики рабочего класса в его борьбе с капиталистами и капиталистическим государством.

Верность указанному критерию позволила Марксу создать такую экономическую теорию, которая с тех пор стала надежным руководством к действию, указала метод, дала отправные пункты для изучения процессов социально-экономического и политического развития, для выработки стратегии и тактики борьбы рабочего класса. Одновременно с развитием теории научного коммунизма происходит непрерывный процесс ее проникновения в рабочую среду. В первые годы после поражения европейской революции 1848—1849 гг. еще отсутствовали условия для распространения марксизма в широком масштабе: наблюдается лишь постепенный рост кадров пролетарских революционеров, сплочение отдельных сторонников научного коммунизма вокруг старых членов Союза коммунистов в различных странах (Э. Джонс и некоторые чартисты — в Англии, И. Вейдемейер и Ф. А. Зорге — в США, В. Либкнехт, П. Штумпф — в Германии, И. Ф. Беккер — в Швейцарии).

Важнейшие труды Маркса и Энгельса были тогда известны только узкому кругу единомышленников, преимущественно в самой Германии и среди немецких рабочих-эмигрантов. В этот период особое значение для пропаганды научного коммунизма имели публицистические статьи основоположников марксизма на страницах американской, английской и немецкой рабочей и демократической печати. Поглощенные теоретической разработкой своего учения, Маркс и Энгельс тем не менее откликались на все вопросы, связанные с революционной борьбой пролетариата. Они находились в непосредственном контакте с деятелями рабочего и демократического движения самых различных стран, вели переписку с многочисленными соратниками, оказывая им моральную и материальную поддержку в трудных условиях эмиграции. Их неизменная забота в годы реакции о сплочении пролетарских революционеров на базе научной теории готовила почву для создания I Интернационала¹.

¹ См. подробно: Л. И. Гольман. От Союза коммунистов к Первому Интернационалу. Деятельность К. Маркса в 1852—1864 гг. М., 1970.

522

Глава девятая. НОВЫЙ ПОДЪЕМ РАБОЧЕГО ДВИЖЕНИЯ И ОБРАЗОВАНИЕ I ИНТЕРНАЦИОНАЛА. БОРЬБА К. МАРКСА И Ф. ЭНГЕЛЬСА ЗА УТВЕРЖДЕНИЕ ПРИНЦИПОВ ПРОЛЕТАРСКОГО ИНТЕРНАЦИОНАЛИЗМА​

Поражение буржуазных революций середины XIX в. привело к засилью реакции в большинстве стран Европейского континента. Между тем капиталистическая система продолжала развиваться по восходящей линии, демонстрируя еще не исчерпанные возможности роста производительных сил. В экономической области она наносит решающие удары по старым укладам. Однако буржуазия все чаще блокируется с прежними противниками — полуфеодальным дворянством, абсолютистской бюрократией и военщиной против бывших союзников — народных масс.

Действительность 50-х — начала 60-х гг. с особой наглядностью подтвердила, что речь идет не о временном союзе: происходит взаимопроникновение прежде антагонистических экономических структур, политических учреждений, идеологий. Страх буржуазии перед демократическим, «плебейским» способом разрушения остатков феодальных отношений оказывается настолько значительным, что ради недопущения народных масс на политическую арену она готова пожертвовать частью своих собственных интересов.

Экономическое развитие в рассматриваемый период, как и прежде, протекает в формах, наиболее тяжелых и разорительных для трудящихся.

Новая классовая основа реакции яснее всего проявляется в установлении режимов бонапартистского типа. После государственного переворота 2 декабря 1851 г. во Франции, за которым вскоре последовало провозглашение так называемой Второй империи, и после установления всевластия Бисмарка в Пруссии (а затем в Германской империи) современниками было произнесено немало резких слов, обличавших реакционный, антинародный характер этих режимов. Однако лишь Марксу и Энгельсу удалось определить сущность данного явления, его классовую природу, увидеть в нем не только воскрешение старых форм реакции — «цезаризм» (любимое выражение французской радикальной печати), но и новое содержание, связанное с историческими особенностями развития буржуазии как класса.

Уже в труде «Восемнадцатое брюмера Луи Бонапарта» Маркс вскрыл несостоятельность тезиса о надклассовом характере бонапартизма. Он доказал, что сама логика развития классовой борьбы привела буржуазию к отказу от такой непосредственной, «чистой» формы своего господства, как буржуазная республика, что бонапартизм представляет собой диктатуру наиболее контрреволюционной части

523 этого класса, служащую в конечном счете интересам всей буржуазии. Маркс выяснил и особенности этой формы господства — известную самостоятельность государственной власти, основанную отчасти на политике лавирования между классами, грубую демагогию, прикрывающую защиту интересов эксплуататорской верхушки, всесилие военщины, уродливое разрастание бюрократии, процветание коррупции, крайний шовинизм. Критика бонапартизма была значительно дополнена в ряде последующих статей основоположников марксизма, особенно в работах Энгельса «Военный вопрос в Пруссии и немецкая рабочая партия»¹ и «К жилищному вопросу»², где раскрыты особенности его прусской формы. Элементы бонапартизма Маркс отмечал также в политике (особенно внешней) Пальмерстона. Иными словами, Маркс и Энгельс рассматривали тенденцию к бонапартизму если не как всеобщее, то во всяком случае как типичное для этих лет явление.

Связанный с торжеством реакции общественно-политический застой не был и не мог быть абсолютным. Развиваясь, капитализм, как система производственных отношений, настоятельно требовал определенных изменений в надстроечных структурах. Подобные изменения осуществлялись по-разному: в одних случаях — «сверху», путем реформ и династических войн, самими господствующими классами, в других — в основном на периферии — в результате буржуазно-демократических революций.

Важными событиями этих лет были реформа 1861 г. в России, положившая начало освобождению крестьянства от крепостной зависимости, и Гражданская война в США (1861—1865 гг.), в ходе которой была осуществлена ликвидация рабства негров. Однако основное содержание исторического процесса в 50—60-х гг. составили, особенно в Европе, национально-освободительные движения³. Именно в этой сфере буржуазия (ее низшие, самые массовые слои) дольше всего сохраняла свою революционность. Объективно отражая жгучие потребности общественного развития, движение за объединение Германии и Италии, а также освободительная борьба в Польше и Ирландии оказались в центре политической и идеологической жизни Европейского континента.

ПРЕДПОСЫЛКИ ИНТЕРНАЦИОНАЛЬНОГО СПЛОЧЕНИЯ ПРОЛЕТАРИАТА​

Новый подъем революционного демократического и рабочего движения, начавшийся в Европе с конца 50-х гг., явился важным этапом развития социальной активности пролетариата. Именно с этого времени он выступает в качестве революционного класса в международ-

¹ См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 16, стр. 71 и сл.

³ См. В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 26, стр. 140.

524 ном масштабе, как международная революционная сила. Сложная и противоречивая действительность тех лет наложила глубокий отпечаток на общественные и политические устремления различных отрядов рабочего класса. Будучи связан самыми тесными узами с разнообразными социальными группами, из которых он вышел, рабочий класс в прямой или преобразованной форме отражал их нужды, взгляды, интересы. Это чувство общности при всем своем положительном значении являлось лишь исходным пунктом движения пролетариата к пониманию им своей особой, руководящей роли в совместной борьбе тружеников против угнетения, за создание нового, социалистического строя, без эксплуататорских классов. Путь к этому шел через осознание пролетариями себя как класса, его специфических интересов. Как для рабочего движения в целом, так и для каждого отдельного рабочего такой путь означал преодоление широко распространенных мелкобуржуазно-утопических воззрений, свойственных социалистическим сектам того времени, и узкоцехового тред-юнионизма. Создав условия для появления научного пролетарского мировоззрения, рабочее движение не могло идти дальше без усвоения борющимися рабочими массами марксистского учения, без соединения с марксизмом. Накопление практического опыта готовило рабочих к восприятию марксизма, помогало им уяснить себе свое особое положение в обществе, свое место в общественном развитии.

Уже в середине 50-х годов отмечаются признаки того, что апатия, временно получившая распространение среди рабочих в результате поражения европейских революций 1848—1849 гг., уступает место подъему общественной и политической активности рабочего класса.

Предательство не только либеральной, но и радикальной буржуазии вызвало у рабочих лишь временное разочарование в республиканизме. Оно не могло заглушить свойственные рабочему движению общедемократические тенденции. Даже во Франции, где это разочарование оказалось наиболее сильным, в гуще рабочего класса сохранялось обаяние традиционного понятия республики. Там, так же как в Испании и Италии, республиканские идеи, нередко в виде лозунга «социальной» или «красной» республики, сочетались с весьма распространенными требованиями прямого законодательства, самоуправления, федерации свободных ассоциаций.

Более стойким было разочарование в возможности удовлетворить насущные нужды трудящихся в рамках действующей политической системы, оно порождало ошибочный вывод о необходимости полного отказа от политики, как таковой.

Большое влияние на формирование взглядов различных групп рабочего класса оказывали политико-идеологические течения, существовавшие как в пролетарской среде, так и за ее пределами. Для осознания рабочими первостепенной важности межнационального объединения своих сил против общеевропейской реакции немалое значение,

525 например, имела деятельность революционно-демократических левобуржуазных организаций и объединений. При всей ограниченности конкретных целей, узости идейных позиций (национализм, проповедь классового мира внутри «своей» нации, противопоставление национального вопроса социальному) воздействие их взглядов на рабочий класс и рабочее движение было не только отрицательным.

В этой связи следует прежде всего упомянуть о воззрениях и практической деятельности Джузеппе Мадзини. Добиваясь создания единого национального государства в Италии, Мадзини решительно выступал за революционное решение этой проблемы. Народные массы он рассматривал как основную силу объединения страны. В то же время он игнорировал существующие и углубляющиеся классовые противоречия. Разрешение социальных конфликтов мыслилось им путем организации сотрудничества классов, в результате распространения просвещения. Носителем социального прогресса Мадзини считал «просвещенные» элементы. Целью мадзинистских организаций было не только вовлечение рабочих в демократическую борьбу за решение национальной проблемы, но и удержание их от выдвижения «своекорыстных требований» (сам Мадзини неоднократно выступал против социалистических и коммунистических теорий). Однако на определенном этапе активные революционные выступления, организуемые мадзинистами, стали важным фактором размывания политического индифферентизма среди рабочих, развития их общедемократических устремлений. Аналогичную роль сыграло и гарибальдийское движение.

Несмотря на разнообразие положения в отдельных странах, европейская демократия (так же как и европейская реакция) во многом ощущала себя единым целым. Задачи борьбы даже против локальных выступлений реакции часто приобретали общеевропейский характер. Рабочие активно участвовали в демократических движениях. Это постепенно подводило их к мысли о возможности межнационального рабочего объединения.

Вместе с тем воздействие буржуазно-демократической и радикальной идеологий на пролетариат препятствовало осознанию им своих специфических, классовых интересов. Значение этого негативного фактора возрастало по мере исчерпания революционного содержания буржуазно-демократических, национально-освободительных движений в Западной Европе. В ходе объединения Германии и Италии, с ростом классовой самостоятельности пролетариата позитивные стороны таких движений начали отступать на второй план. Особенно ярко это проявилось в эволюции мадзинизма, который с середины 60-х гг. становится препятствием на пути развития рабочего движения.

Двойственное воздействие на формирование сознания пролетариев оказывал прудонизм, обладавший тогда значительным влиянием в рабочей среде, преимущественно романских стран.

526 Действительность 50—60-х гг. подтвердила один из основных уроков революции 1848—1849 гг.— представители утопического социализма не в силах защитить интересы трудящихся и не способны объяснить общественные процессы, в частности возраставшее значение экономических противоречий. Разочарование французских рабочих в Луи Блане, резкое падение влияния многих мелкобуржуазно-сектантских направлений социалистической мысли в европейских странах (в то время, когда не созрели еще условия для перехода рабочего класса на позиции научного коммунизма) создали почву для широкого распространения взглядов Прудона, которое отсутствовало до революции 1848 г.

Во время самой революции его взгляды не подверглись практической проверке. Это случилось лишь позднее, в 1871 г. Симпатии рабочих вызывало поведение Прудона в годы контрреволюции. Пролетариям весьма импонировало также его стремление дать научное обоснование своих взглядов. Рабочим было чрезвычайно трудно отличить подлинную науку от наукоподобных построений. Лишь немногие отдавали себе отчет в том, что Прудон — дилетант, не способный подняться над ограниченным уровнем мелкобуржуазного мышления. В романских странах Марксова критика системы взглядов Прудона практически не была известна. В то же время обращение Прудона к философии и политической экономии, его претензии раскрыть законы экономической жизни и таким путем дать «научный» прогноз дальнейших судеб буржуазного общества отвечали тяге рабочих к знаниям, к самостоятельному осмыслению происходящего.

Взгляды Прудона получили распространение в тех странах, где промышленный переворот не завершился и где в широких масштабах сохранялось мелкотоварное производство, ремесло, мелкая торговля. Не понимая исторически прогрессивной роли капитализма, Прудон и его последователи видели альтернативу капиталистическому развитию в увековечении отживших форм экономики. «Не уничтожить капитализм и его основу — товарное производство, а очистить эту основу от злоупотреблений, от наростов и т. п.; не уничтожить обмен и меновую стоимость, а, наоборот, «конституировать» ее, сделать ее всеобщей, абсолютной, «справедливой», лишенной колебаний, кризисов, злоупотреблений — вот идея Прудона»¹. Эта идея соответствовала устремлениям и взглядам части трудящихся, связанных с устаревшими формами хозяйства.

Пролетариев привлекала к прудонизму острая, гневная критика им крупного капитала, особенно финансовой олигархии, биржевиков, аристократии и католической церкви. Кроме того, Прудон отстаивал тезис о специфичности интересов трудящихся и даже их противоположности интересам буржуазии. Его призывы к самоорганизации рабочего люда имели позитивное значение, несмотря на то что он

¹ В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 24, стр. 131.

527 отрицательно относился к действительно пролетарским методам борьбы, отвергая даже стачки. Прудон отрицал необходимость революции, проповедовал возможность постепенного преобразования общества. Это была глубоко чуждая коренным интересам рабочего класса, вредная для пролетарского дела позиция. Однако превратно понятый опыт революции 1848—1849 гг. создавал благоприятную обстановку для распространения таких воззрений.

Ошибочная трактовка того же опыта делала притягательными в глазах многих рабочих и анархистские взгляды Прудона — понимание всякого государства как источника социальных бед, враждебность к любым формам централизма, проповедь федерализма, отрицание политической борьбы. Распространение этих идей отражало — в искаженной форме — процесс преодоления в рабочей среде буржуазно-республиканских иллюзий и формирования в ней представления о реакционном, антинародном характере буржуазного государства.

Сами взгляды Прудона были крайне противоречивы. У него можно найти защиту частной собственности и доказательство преимуществ и даже неизбежности коллективной собственности в крупном производстве. В теории он отрицал роль пролетарских организаций, одновременно на практике признавая их необходимость. Прудон отвергал государство как таковое и в то же время ограничивался отрицанием необходимости одной лишь исполнительной власти. Индивидуализм сочетался у него с положениями об обязательности подчинения личных интересов общему благу, с призывами к кооперированию труда и т. д. Это обстоятельство в известной степени тоже способствовало росту влияния Прудона: к нему обращались и на него опирались подчас люди различных взглядов. Воздействие Прудона испытали и буржуазные демократы (Мадзини, Гарибальди), и революционные анархисты (Бакунин и Гильом), и испанские социалисты-утописты (Гарридо и Пи-и-Маргаль), и различного толка мелкобуржуазные реформаторы в Бельгии и Швейцарии.

Многообразие и изменчивость форм, приобретаемых различными модификациями прудонизма, объяснялись и другими причинами. В рабочей массе прудонистские доктрины зачастую переплетались с представлениями, которые отражали ограниченный опыт отдельных групп или отрядов рабочего движения. В ходе распространения прудонизма сказывалось своеобразие условий, идейных традиций и т. д. В результате в каждом конкретном случае возникала своя специфическая амальгама взглядов.

Так, наряду с «правоверными» прудонистами-мютюэлистами, сводившими все учение Прудона к проповеди организации дарового кредита, обмена услуг и взаимопомощи, существовали группы, признававшие анархизм Прудона, но стоявшие на коллективистских позициях или не разделявшие его отрицательного отношения к профессиональным объединениям и стачкам и т. д. По мере развития рабочего

528 движения все большее преобладание получала тенденция к признанию необходимости экономической борьбы, сплочения сил, поддержки революционных движений (т. е. к отказу от негативного отношения к политической борьбе, в том числе за решение национальной проблемы). И тем не менее весьма разные по взглядам деятели рабочего движения во Франции, Бельгии, Испании и других странах сами все же считали себя последователями Прудона.

Общая оценка влияния прудонизма на рабочий класс в рассматриваемый период не может быть однозначной. Если, отрицая общедемократические аспекты рабочего движения, прудонизм способствовал его замыканию в сектантских рамках, то, подчеркивая специфику интересов пролетариата как особой социальной группы, прудонисты, напротив, помогали формированию его самосознания.

Несмотря на несхожесть, а иногда и взаимоисключающий характер идей, которые оказывали в то время влияние на рабочий класс, в реальной жизни они не только сосуществовали, но и взаимопроникали, совмещаясь даже в сознании одного человека. Например, во Франции и некоторых других преимущественно романских странах, где прудонизм получил наиболее широкое распространение, один и тот же рабочий, считая себя последователем Прудона и разделяя его догмы, вместе с тем уже в качестве гражданина участвовал в политической жизни, в демократическом движении, сочувствовал национально-освободительной борьбе, искал способы практически реализовать это сочувствие.

Диалектическое противоречие между общедемократическими, общенациональными задачами и специфическими целями рабочего движения теоретически было уже разрешено Марксом и Энгельсом. И хотя идеи марксизма еще не были широко распространены, сознание рабочего класса, пусть в мистифицированной форме, развивалось в том же направлении: вся совокупность условий жизни и борьбы воспитывала в нем глубокий демократизм и в то же время усиливала тенденции к самостоятельности, стремление зафиксировать и утвердить свою позицию как общественной и политической силы.

В основе этого процесса лежали экономические причины. Несмотря на неизбежный разрыв в уровне развития капитализма в отдельных странах, в 50—60-х гг. складывается мировой капиталистический рынок. Экономика различных государств превращается в единую систему взаимосвязанного и взаимообусловленного капиталистического хозяйства.

Промышленный подъем, хотя и происходивший асинхронно, распространился на большинство крупных государств тогдашнего мира. Он охватил не только Англию и Францию, но и Германию, США, Италию и Испанию. Быстрее всего развиваются новые отрасли. Обновляется станочный парк, идет бурное железнодорожное строительство. Изобретение бессемеровского и мартеновского способов производства

529 стали, создание двигателя внутреннего сгорания, генератора постоянного тока и др. меняют само лицо промышленности.

Если в Англии промышленный переворот завершается еще в 40-х гг., то в Германии, Бельгии, Франции в 50—60-х гг. он делает большие успехи или даже, как это было в США в 60-х гг., вступает в завершающую фазу. Все быстрее приобщаются к нему Австро-Венгрия, Италия, Россия и др. Развитие средств сообщения постепенно связывает мир воедино. Открытие залежей золота в Калифорнии (1848 г.) и Австралии (1851 г.) дает дополнительный толчок эмиграции. Порождая перемещение населения, начиная с сезонных миграций в пределах одной страны, кончая глобальными, капитализм разрушает местную и национальную замкнутость трудящегося населения¹.

Продолжается в различных странах разными темпами разорение крестьянства и ремесленников.

Резко возрастает численность городского населения, пополняемого выходцами из села. Несмотря на бурный рост промышленности, далеко не все они находят работу. Число бездомных бродяг и нищих повсеместно увеличивается. В ряде стран (Италия, особенно юг, Ирландия) пауперизация приобретает катастрофические размеры. В бонапартистской Франции, где в эти годы разоряются буквально миллионы крестьян², правительство пыталось разрешить трудности путем проведения государственного строительства. Эти меры, не решив проблемы, привели к возникновению специфического социального слоя — так называемого бонапартистского пролетариата — отсталой группы населения, сочетавшей мироощущение люмпенов с крайней угодливостью по отношению к правительству.

Даже в Англии — самой процветавшей тогда стране капитализма — сохранялось огромное число пауперов, достигавшее 1 млн. человек. Однако здесь это явление имело особый характер: наряду с деклассированными элементами, эмигрантами (особенно ирландцами) в массу обездоленных постоянно (не только в годы кризисов) входило значительное число безработных из среды потомственных рабочих.

Рост промышленности и развитие капитализма в сельском хозяйстве естественно вели к увеличению численности пролетариата. В Европе за 50—60-е гг. она почти удваивается. При этом здесь особо быстро растет армия промышленных рабочих и повышается их удельный вес в составе пролетариата. Другой важный факт — увеличение общей доли наемных рабочих среди самодеятельного населения. В 1864 г. Маркс отмечал, что один из важнейших элементов успеха — численность — уже имеется у рабочего класса.

¹ Маркс в 1853 г. указывал на «огромную, беспрецедентную эмиграцию» (К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 9, стр. 101).

² См. Э. А. Желубовская. Крушение Второй империи и возникновение Третьей республики во Франции. М., 1956, стр. 77.

530 Создание крупных предприятий, прежде всего в новых отраслях промышленности, способствовало концентрации и сплочению пролетариев. В то же время, поскольку именно сюда вливалась новая рабочая сила, рекрутировавшаяся из разорившихся крестьян и ремесленников, пролетариат этих отраслей во многих странах, за исключением Англии, еще не стоял тогда в первых рядах борцов.

Процесс утверждения машинного производства, как и раньше, сохранял противоречивый характер. Конкуренция дешевых товаров передовых стран, особенно английских, с одной стороны, вела к упадку ремесла, а с другой — препятствовала созданию современной фабричной промышленности в менее развитых государствах—Италии, отдельных районах Испании и т. д. Пытаясь устоять в конкурентной борьбе, фабриканты этих стран прибегали к усилению эксплуатации наемных работников в ее первоначальных формах: снижали заработную плату, удлиняли рабочий день. Общий процесс ликвидации старых форм производства зачастую не исключал их консервации. Рассеянная мануфактура, надомничество, полуремесленный труд, сохраняясь, порождают ужасную нищету. В этих условиях все более ясно выступает роль государства как активной экономической силы: сохранение старых форм производства и методов эксплуатации могло осуществляться только при политическом бесправии масс, жесточайшем подавлении протеста в любых его формах.

На довольно крупных (по числу рабочих) предприятиях удерживается ручной труд. Все еще незначительным было внедрение машин в горнодобывающих отраслях. Ручной труд по-прежнему господствовал в строительстве, портняжном деле (эта отрасль была значительно развита в Англии и во Франции), в производстве предметов роскоши и экипажей (в основном во Франции), в часовом производстве (в Швейцарии). Однако в этих отраслях происходят коренные изменения — они перестают быть ремесленными: появляются крупные фирмы. Труд мастеров и подмастерьев, превращающихся в рабочих, обезличивается, заработная плата понижается. Вместе с падением значения индивидуального мастерства растет конкуренция среди самих рабочих. Тем самым складываются объективные и субъективные предпосылки для организации рабочих таких отраслей с целью борьбы за нормирование рабочего дня и стабильность заработной платы.

Развитие машинного производства, возникновение единого капиталистического рынка — все это вело к дальнейшей нивелировке положения и уровня жизни рабочих. Однако процесс этот не был автоматическим, его результаты во многом определялись ходом классовых боев пролетариата. Нивелирующим тенденциям противостояли другие. Наиболее заметными среди них были тенденции к созданию «привилегированных» отраслей и к возникновению и укреплению рабочей аристократии, что особенно четко проявлялось в Англии. Последнее обстоятельство дало Ф. Энгельсу основание для вывода, ко-

531 торый был сформулирован им в известном письме К. Марксу 7 октября 1858 г.: «Английский пролетариат фактически все более и более обуржуазивается, так что эта самая буржуазная из всех наций хочет, по-видимому, довести дело в конце концов до того, чтобы иметь буржуазную аристократию и буржуазный пролетариат рядом с буржуазией. Разумеется, со стороны такой нации, которая эксплуатирует весь мир, это до известной степени правомерно»¹.

При всем разнообразии как номинальной, так и реальной заработной платы в разных странах и внутри отдельных стран можно отметить некоторые общие закономерности ее динамики, характерные для 50—60-х гг. В США и Англии заработная плата была выше, чем в остальных странах (хотя и там имелись многочисленные отряды рабочих, особенно эмигрантов, положение которых мало чем отличалось от положения их собратьев на континенте). На другом полюсе находились полупролетарии наиболее отсталых районов Европы — Португалии, отдельных частей Италии, Испании, Австрийской империи, — районов, где интенсивнее всего шли процессы пауперизации, а нивелировка цен на сельскохозяйственные продукты по высшему уровню вела к резкому возрастанию стоимости жизни. Существенные различия в заработной плате определялись также отраслевыми и квалификационными факторами. Более высоко оплачивались, например, типографские рабочие, железнодорожники, некоторые категории машиностроителей, квалифицированные работники в шерстяной и хлопкообрабатывающей промышленности. Самой низкой была заработная плата некоторых категорий строителей, рабочих добывающей промышленности.

В целом в эти годы отмечается некоторый рост заработной платы, однако происходит он в условиях резких колебаний, особенно в кризисные периоды. Далеко не всегда этот рост приводит к улучшению реального положения всей массы рабочих. Напротив, условия жизни отдельных отрядов рабочего класса ухудшаются. В конце 50-х — начале 60-х гг. в Англии резко упала заработная плата строительных рабочих и рабочих, занятых в производстве одежды. В связи с «хлопковым голодом», вызванным Гражданской войной в США начала 60-х гг., ухудшилось положение текстильщиков Ланкашира. В Швейцарии к 1867 г. заработок часовщиков уменьшился вдвое по сравнению с 50-ми гг.

Важным компонентом ухудшения положения рабочих стало обострение жилищного кризиса, обусловленного быстрым ростом городского населения. Трущобы в пролетарских районах становятся уже не только английской, но и всеобщей проблемой. Рост богатства и рос-

¹ К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 29, стр. 293. Подробнее о рабочей аристократии в Англии см.: E. J. Hobsbawn. The Labor Aristocracy in 19th Century Britain. — E. J. Hobsbawm. Labouring Men. Studies in the History of Labor. New York, 1967, p. 321—370.

532 коши на одном полюсе делает особо очевидной ничтожность доли производителей в национальном доходе. Бросающиеся в глаза социальные контрасты становятся могучим рычагом формирования классового самосознания.

С развитием машинного производства открываются возможности перехода к интенсивным формам эксплуатации. Наряду с непомерно длинным рабочим днем все чаще наблюдается интенсификация труда, замена квалифицированного труда неквалифицированным. Так, в хлопчатобумажной промышленности Англии рабочее время сократилось по сравнению с 40-ми гг. на 13%, а почасовая выработка увеличилась в 7 раз. Однако в целом продолжительность рабочего дня остается весьма высокой, да и сокращение рабочего времени если и достигалось, то в результате упорной борьбы рабочего класса.

Одним из факторов, способствовавших понижению жизненного уровня рабочих, в первую очередь в Англии, был широко практиковавшийся здесь ввоз дешевой рабочей силы с континента. Иностранные рабочие обеспечивали предпринимателям дополнительные прибыли и использовались как невольные штрейкбрехеры. Перед английскими и отчасти американскими рабочими остро встала проблема преодоления конкуренции на рынках труда, что усиливало тягу к объединению, к установлению контактов с рабочими Европейского континента. Росло сознание необходимости совместной борьбы за повышение заработной платы и сокращение рабочего дня, по крайней мере в рамках той или иной профессиональной группы.

Формирование классового сознания пролетариата было стимулировано экономическим кризисом 1857—1859 гг. — первым действительно мировым кризисом в истории капитализма.

Если политическая ситуация 50—60-х гг. подсказывала рабочим, что они являются самостоятельной силой, то их экономическое положение, сами условия их жизни пробуждали и усиливали у них понимание общности повседневных интересов своего класса, его судеб и борьбы уже не только в национальных, но и в международных масштабах. Рвались и уходили в прошлое патриархальные узы, некогда связывавшие мастера с подмастерьями, хозяина и его работника. Концентрация производства, происходившая особенно заметно как раз в прежде наиболее отсталых странах, стала могучим рычагом сплочения рабочих, развития их классового самосознания. Повсеместно проявлялось стремление к организации. Однако на пути становления классовых организаций пролетариата повсюду грозным стражем стоял закон.

В Пруссии рабочие организации в соответствии с законом 1850 г. были лишены права присоединяться к заграничным обществам. После Кельнского процесса Союза коммунистов во всех германских государствах запрещаются союзы, собрания, стачки. Коллективное

533 сопротивление хозяевам рассматривается как уголовное преступление. Во Франции до мая 1864 г. действовал закон Ле Шапелье. С 1854 г. в стране были вновь введены «рабочие книжки». Правительственные репрессии привели к тому, что из 299 рабочих организаций, существовавших в 40-х гг., при Второй империи сохранилось 15. С 1853 до 1855 г. состоялось 345 судебных процессов над стачечниками. В Испании до 1868 г. все рабочие организации находились вне закона. В Италии право на легальное существование имели лишь общества взаимопомощи. В Англии правящие круги по-прежнему использовали против тред-юнионов и стачек старинные законы (например, о «господине и слуге»). Только в 1863 г. было проведено 10 393 судебных процесса по делам об участии в стачках ¹.

Но никакие антирабочие законы не могли предотвратить активизации борьбы рабочих. В германских государствах в первой половине 50-х гг. стачки (вроде крупной забастовки красильщиков Бармена-Эльберфельда в сентябре 1855 г.) были еще исключением. Однако с 1857 г. они становятся широко распространенным явлением, поражая основные промышленные районы и портовые города. Бастуют горняки, ткачи, суконщики, печатники, железнодорожные и портовые рабочие. И хотя забастовщики ставили перед собой экономические цели, по существу стачки представляли собой борьбу против антирабочего законодательства. В ряде немецких государств (Саксония и др.) правительства были вынуждены отменить запреты на создание рабочих обществ. В других государствах такие объединения создавались вопреки закону. По образному выражению А. Бебеля, рабочие организации возникали тогда в стране «как грибы после теплого летнего дождя» ². Стихийная тяга к единству начинает приобретать реальные очертания.

Новый подъем рабочего движения во Франции нашел выражение как в усилении стачечной борьбы и возрождении рабочих организаций, так и в постепенном преодолении аполитизма и замкнутости. Свидетельство тому — первые контакты французских рабочих с английскими на всемирной выставке 1862 г. и их совместные выступления солидарности с польскими повстанцами (1863 г.). Важным показателем возрастания интереса французских рабочих к политической жизни было принятие Манифеста шестидесяти, опубликованного 17 февраля 1864 г. ³ Этот документ излагал платформу рабочих, выдвинувших своего кандидата, рабочего-гравера А. Толена, депутатом на выборах в Законодательный корпус. Манифест был подписан в числе прочих видными представителями парижских рабочих: типографом Ш. Лимузеном, гравером Э. Фрибуром, механиком А. Мюра, обойщиком Ж. Элигоном, бронзовщиком Ж. Э. Перрашоном, чертеж-

¹ «London Trade Council. 1860—1950. A History». London, 1950, p. 26.

³ «Opinion Nationale», 17.II.1864.

534 ником Ф. Шемале — прудонистами по воззрениям. И хотя документ не содержал социалистических идей, он убедительно демонстрировал понимание рабочими необходимости представлять и отстаивать профессиональные и классовые интересы.

В Англии спад рабочего движения, наступивший после революций 1848 — 1849 гг., проявился не так резко, как на континенте. До середины 50-х гг. продолжались попытки возродить революционный чартизм на социалистической платформе. Спорадически возникали острые стачечные бои (престонская забастовка — август 1853 — май 1854 г.). Однако постепенно старые рабочие организации умирают, рабочее движение в целом вступает в полосу разобщенности и раздробленности. Экономическая борьба также затухает.

Непосредственный толчок новому подъему движения и здесь дает резкое ухудшение положения рабочих в связи с экономическим кризисом. С 1857 г. в Англии начинается, по выражению К. Маркса, «эра стачек». Стержнем борьбы становится требование сокращения рабочего дня при сохранении прежнего заработка. В то же время в ходе большинства стачек явственно сказывалось стремление отстоять право на создание профессиональных организаций. Стачечники пытаются также добиться принятия «рабочих уставов» — своего рода коллективных договоров, определявших расценки на различные операции.

Особое место занимает стачка лондонских строителей. Более года (с июня 1858 по июль 1859 г.) они добивались от предпринимателей установления 9-часового рабочего дня. Для переговоров был создан Объединенный комитет рабочих, который возглавил плотник Дж. Поттер. Когда переговоры зашли в тупик, 21 июля 1859 г. рабочие одной из строительных фирм объявили стачку. Последовал локаут. 3 августа в Гайд-парке состоялось большое собрание лондонских строителей. На нем было заявлено о твердом намерении использовать все «законные средства» ради достижения поставленной цели. Союз предпринимателей, созданный для борьбы со стачечниками, принял решение отклонить требование 9-часового рабочего дня и отказать в приеме на работу членам тред-юнионов.

Напряженная борьба, длившаяся до февраля 1860 г., всколыхнула рабочих Великобритании. Стачечникам оказали моральную и материальную поддержку не только союзы строителей, но и другие тред-юнионы Англии и Шотландии. Важное моральное значение имела помощь, полученная от немецких рабочих.

Руководители стачки, как и представители других рабочих, организовали массовую кампанию, апеллируя к общественному мнению. Характерно, что сами рабочие рассматривали свое выступление и как борьбу с буржуазными экономическими порядками. «Если политическая экономия против нас, то мы выступаем против нее», — заявил У. Р. Кример, плотник, выдвинувшийся в ходе стачки в число лидеров лондонских строителей.

535 Стачка лондонских строителей, явившаяся, по словам Н. Г. Чернышевского, «величественным эпизодом борьбы между трудом и капиталом»¹, закончилась компромиссом: предприниматели отказались от преследования членов тред-юнионов, но рабочий день сокращен не был. Ее основной результат заключался в том, что она ярко продемонстрировала пролетарскую солидарность, начинавшую приобретать организационные формы.

Процесс роста тред-юнионов усиливается², а в них самих происходят важные изменения. Образуются объединенные союзы, охватывающие всех рабочих данной отрасли (так называемые амальгамированные тред-юнионы). Первым таким союзом был возникший в 1851 г. Объединенный тред-юнион механиков. В 1860 г. создается амальгамированный союз плотников, затем тред-юнион маляров, а в 1863 г.— сапожников. С конца 50-х — начала 60-х гг. появляются и территориальные объединения тред-юнионов в крупных городах (Глазго, Шеффилде и др.).

10 июля 1860 г. состоялось первое заседание Лондонского совета тред-юнионов, первоначально объединявшего союзы строителей, рабочих по производству одежды и обуви, позднее — машиностроителей и др., а вскоре ставшего действенным фактором защиты общих интересов рабочих столицы. В 1868 г. соберется первый общеанглийский съезд тред-юнионов, который положит начало деятельности Британского конгресса тред-юнионов как национального профсоюзного центра.

Тенденция к объединению тред-юнионов и их централизации усилилась в ходе второй стачки лондонских строителей (весна 1861 г.). Стачка окончилась частичной победой: рабочий день был сокращен до 9¹/₂ часов. В этой стачке уже ясно проявилось противопоставление рабочими себя как класса капиталистам в целом.

Обе стачки строителей наглядно показали значение согласованных действий, солидарности, причем не только в масштабах страны. Они вызвали отклики и нашли поддержку у рабочих Франции, США, Германии, где тоже укреплялось сознание международной общности рабочих в борьбе за свои интересы. Успехи тред-юнионов и стачечной борьбы в одной стране рассматривались рабочими других стран как общая победа.

Однако в эти же годы в Англии начинают складываться практика и идеология тред-юнионизма как реформистского течения в профсоюзном движении. Большое значение получают крупные тред-юнионы, объединяющие рабочих одной профессии в городском или национальном масштабе. Одновременно делаются попытки создать международные тред-юнионы, прежде всего путем объединения с родствен-

¹ Цит. по: Архив Маркса и Энгельса, т. I, стр. 111.

² В начале 60-х гг. в Англии насчитывалось 600 тыс. членов тред-юнионов, к 1867 г.— 800 тыс. (H. Collins. Karl Marx, the International and British Trade Union Movement. — «Science and Society», vol. XXVI, 1962, N 4, p. 409).

536 ными союзами США и Канады. Однако преобладающими остаются все же мелкие тред-юнионы: в начале 60-х гг. в 405 городах Англии продолжало существовать более 1600 союзов.

Тред-юнионы по-прежнему охватывают квалифицированных рабочих, фактически выступая организациями более обеспеченной и образованной части рабочего класса. Неквалифицированным и низкооплачиваемым рабочим доступ в них закрывали высокие членские взносы: организованные рабочие отгораживались от чернорабочих или даже противопоставляли себя им, замыкаясь в профессиональные рамки.

Чувство классовой солидарности, тяга к объединению, к самостоятельной организации, которые демонстрировал английский пролетариат в эти годы, находили таким образом в тред-юнионах одностороннее, искаженное воплощение. Во главе тред-юнионов стояли пожизненно избираемые, оплачиваемые из касс союза должностные лица (председатель или секретарь, казначей и т. д.). В этот период происходило и формирование рабочей бюрократии с характерным для нее узким практицизмом. Разумеется, в ограниченных рамках эти люди неплохо знали свое дело: условия труда, спрос и предложение рабочей силы, законы и т. д. Из их среды вышло немало профсоюзных лидеров, по-своему преданных интересам тех рабочих, которые состояли в союзах, руководителей, обладавших организационной хваткой.

Большое влияние на формирование идеологии тред-юнионизма оказала группа представителей английской радикально настроенной трудовой интеллигенции — последователей французского философа-позитивиста О. Конта: Ф. Харрисон, Э. С. Бизли, Д. С. Милль. Они выступали на страницах тред-юнионистской печати, принимали участие в рабочих митингах и собраниях. Воздействие этой группы было противоречивым. С одной стороны, их политический радикализм, республиканские воззрения, антиклерикализм, стремление противопоставить себя традиционным партиям сыграли определенную положительную роль. Позитивисты организовали, в частности, «рабочие колледжи», где они вели просветительную деятельность. С другой стороны, отрицание классовой борьбы, их враждебное отношение к революции, и в первую очередь апологетика капиталистического строя, во многом определили развитие и укрепление реформизма в английском профсоюзном движении.

Тред-юнионизм исходил из признания незыблемости капиталистического способа производства. В связи с этим задачи рабочего движения сводились идеологами тред-юнионизма к улучшению условий продажи рабочей силы, к установлению «справедливой» заработной платы за «честный труд». Тред-юнионы часто рассматривались как организации, устраняющие конкуренцию между рабочими. Стачка наступательного характера признавалась крайним и в общем-то нежелательным средством борьбы.

537 В то же время большинство тред-юнионов не было чуждо политике (исключение составляли некоторые наиболее консервативные тред-юнионы, провозгласившие лозунг «Никакой политики в профсоюзах»). Многие тред-юнионы требовали реформы избирательной системы (в 1862 г. именно этими союзами была создана Ассоциация борьбы за всеобщее избирательное право и тайное голосование) и других демократических преобразований, прежде всего полной легализации тред-юнионов (предоставления профсоюзам прав юридического лица), а также выступали против внешней политики правящих классов. В борьбе за реализацию этих требований лидеры большинства тред-юнионов действовали вполне решительно; они призывали к массовым «внепарламентским» выступлениям и подчас удачно организовывали их. Однако требования такого рода по существу не выводили за пределы системы наемного труда; выдвигая их, тред-юнионы не покушались на устои капитализма. Иначе говоря, тред-юнионы проводили «либеральную рабочую политику». Идеология тред-юнионизма была чужда социалистическим взглядам даже в их утопической форме. Эта идеология отражала весьма ограниченный опыт квалифицированных рабочих Англии, находившихся в специфических условиях монополии английского капитала на мировом рынке.

При всем том тред-юнионы оставались единственными массовыми рабочими организациями, участвовавшими в классовой борьбе английского пролетариата против буржуазии. Стачки, демонстрации и митинги, в которых принимали участие тред-юнионы, зачастую заканчивались далеко не мирно. Во многих случаях практическая борьба рабочих объективно представляла собой вызов существующим порядкам.

В первой половине 60-х гг. тред-юнионы и их лидеры включились в проведение ряда политических кампаний: в 1860 и 1864 гг. состоялись митинги и демонстрации в поддержку итальянского национально-освободительного движения. В 1862—1863 гг. развернулась мощная кампания солидарности с борьбой северных штатов, сорвавшая планы интервенции, которые вынашивали правящие круги Англии. Принципиальное значение этого выступления рабочих, охватившего всю Англию, состояло в том, что именно они (и в первую очередь ткачи Ланкашира) более всего страдали от обусловленного Гражданской войной в США сокращения ввоза хлопка. В данном случае пролетариат Англии и его тред-юнионы сумели подняться над узкими, частными интересами.

В ходе этих кампаний особо выделилась группа лидеров английских тред-юнионов, деятелей рабочего и радикального движения, которые спустя небольшое время стали инициаторами создания Международного Товарищества Рабочих, — Дж. Оджер, У. Р. Кример, Р. Эплгарт, Ч. Мёррей, Р. Хартуэлл, Т. Фейси, Р. Шо и др. Они придерживались различных воззрений и занимали неодинаковое место в движении. Но все участники этой группы — и типичные тред-юни-

538 онисты, и более радикально настроенные, близкие к социалистическим или чартистским идеям рабочие лидеры — являлись признанными представителями своего класса, принимали активное участие в его борьбе, выражали чувства классовой солидарности и пытались найти организационное воплощение международной общности рабочих. В процессе борьбы возникали и крепли связи английских рабочих организаций с объединениями немецких пролетариев (Лондонским коммунистическим просветительным обществом немецких рабочих), с польскими эмигрантами, представителями французских рабочих.

Новым мощным толчком к дальнейшему сплочению рабочих организаций на международной основе послужило Польское восстание 1863 г. Рабочий класс Англии, как и рабочие стран континента (прежде всего Франции), выражая сочувствие польским повстанцам, активно осуждали политику своих правительств. 28 апреля 1863 г. в Сент-Джемс-холле по инициативе лидеров тред-юнионов был созван митинг, участники которого приняли петицию премьер-министру Пальмерстону с требованием вмешательства Англии в пользу Польши. Отказ правительства породил идею созыва нового митинга с участием представителей французских рабочих. 22 июля 1863 г. в том же Сент-Джемс-холле такой митинг состоялся. На нем присутствовала делегация французских рабочих, в которую входили Толен, Перрашон, Бибаль, Мюра. Демонстрация солидарности в борьбе за независимость Польши и породила мысль о создании международного объединения рабочих, хотя каждая делегация задачу такого объединения понимала по-своему.

ОСНОВАНИЕ И КОНСТИТУИРОВАНИЕ МЕЖДУНАРОДНОГО ТОВАРИЩЕСТВА РАБОЧИХ​

23 июля 1863 г. по инициативе Лондонского совета тред-юнионов представители английских рабочих встретились с французской делегацией. На встрече было решено создать международную организацию пролетариата. Для претворения этого решения в жизнь был избран подготовительный комитет, в который вошли сапожник Дж. Оджер, плотник Дж. Эглинтон. Комитету было поручено подготовить документ, определяющий цели и задачи новой организации.

20 ноября 1863 г. представители лондонских рабочих приняли написанное Оджером обращение «Рабочим Франции от рабочих Англии»¹. Обращение содержало достаточно четкую экономическую программу. Братские отношения пролетариев признавались важным средством успешной борьбы за повышение заработной платы, а также за предотвращение использования хозяевами иностранных рабочих для срыва забастовок. Более широкие задачи были сформулированы.

¹ См. «Основание Первого Интернационала». М., 1934, стр. 8—12.

539 однако, весьма туманно. Целью объединения провозглашались ликвидация деспотизма и установление власти «честных и разумных людей», которые бы принимали законы, охраняющие не привилегии меньшинства, а права большинства.

Ответ на это обращение был составлен А. Толеном в мае 1864 г. Объединение рабочих разных стран рассматривалось в нем как средство устранить систему, грозившую расколоть человечество «на два класса — невежественную чернь и полнокровную, разжиревшую знать». Документ заканчивался словами: «Наше спасение в солидарности!» ¹

Ни в том ни в другом документе не нашли выражения более конкретные взгляды английских тред-юнионистов и французских прудонистов. Верх над всем остальным брала самая общая идея — необходимость интернационального сплочения.

Выдвинув эту платформу, подготовительный комитет предпринял усилия для привлечения представителей других национальностей, установив связь с различными эмигрантскими (пролетарскими и революционно-демократическими) организациями в Лондоне. Одной из них было мадзинистское Общество совместного прогресса — типичная ассоциация итальянских рабочих того времени. Наряду с ремесленниками в нее входили политические эмигранты из других социальных слоев. Члены Общества — Л. Вольф, П. Альдовранди, Дж. Фонтана, Д. Лама, принявшие участие в работе комитета, были тесно связаны с Мадзини. Привлечен был также близкий к Мадзини польский эмигрант Э. Холторп. Позднее, когда уже конституировался Интернационал, в него вошли представители другого крыла польской эмиграции, все более тяготевшего к европейскому пролетарскому движению,— А. Жабицкий, Л. Оборский, К. Бобчинский, Я. Домбровский. Активно проявил себя при подготовке к предстоящему международному собранию рабочих представитель французской демократической эмиграции В. Ле Любе.

Важным шагом было установление контакта между подготовительным комитетом и Лондонским коммунистическим просветительным обществом немецких рабочих. В отличие от большинства просветительных обществ немецких рабочих, широко распространенных в середине XIX в. в Германии, Австрии, США и других странах и с трудом высвобождавшихся из-под влияния либеральной буржуазии, Лондонское общество почти с самого своего основания (1840 г.) заняло определенную идеологическую позицию: это было общество рабочих-коммунистов, которое в 1847 г. встало под знамя Маркса—Энгельса и уже долгие годы являлось очагом пропаганды идей научного коммунизма ².

¹ См. «Основание Первого Интернационала», стр. 12—15.

² См. И. М. Синельникова. Лондонское коммунистическое просветительное общество немецких рабочих и I Интернационал.— «Новая и новейшая история», 1964, № 6, стр. 55—63; см. также И. М. Синельникова. Фридрих Лесснер. М., 1975.

540 Среди основателей и видных участников Общества были К. Шаппер, И. Молль, И.-Г. Эккариус, Ф. Лесснер, Г. Лохнер, К. Пфендер, К. Кауб, Й. Рюль, К. Шпейер, ставшие впоследствии активными деятелями I Интернационала и международного рабочего движения. Сами Маркс и Энгельс участвовали в работе Общества в 1847, 1849—1850 гг. и с конца 50-х до начала 70-х гг. Они выступали там с докладами и лекциями, поддерживали тесные контакты с его руководителями.

Общество всегда имело интернациональный характер. Кроме немцев в него входили рабочие из Скандинавских стран, венгры, поляки, бельгийцы, русские, чехи, французы, итальянцы и англичане. К 60-м гг. Общество становилось признанным центром лондонской пролетарской эмиграции, тесно связанным с рабочими организациями в Германии, Швейцарии и Англии. Оно активно участвовало в борьбе пролетариата, проводило сбор средств в помощь стачечникам, принимало участие в политических кампаниях в защиту польских повстанцев. Ежегодно торжественно отмечалась годовщина Июньского восстания 1848 г. В уставе Общества было записано, что его цель — «социальное, политическое и научное образование членов, распространение социал-демократических принципов... для борьбы за политическое и социальное освобождение всего рабочего класса» ¹. Устав завершался призывом: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!»

По свидетельству Ф. Лесснера, Общество активно содействовало организации предстоящего международного собрания рабочих ². Одного из руководителей Общества, Эккариуса, Маркс рекомендовал подготовительному комитету в качестве оратора, представляющего немецких рабочих.

Учредительное собрание Международного Товарищества Рабочих состоялось 28 сентября 1864 г. в малом зале Сент-Мартинс-холла (здание в центральной части Лондона), где рабочие и демократические организации нередко проводили свои встречи.

Из Франции прибыли рабочие-прудонисты Толен, Лимузен и Перрашон. Французских демократов, сохранявших влияние на рабочее движение, представляли Ле Любе, Бокке и др. Приветственный адрес с проектом декларации принципов новой организации прислал адвокат А. Лефор. От английских рабочих были деятели тред-юнионистского движения (Дж. Оджер, У. Р. Кример, Б. Лекрафт, Дж. Хауэлл и др.), старые чартисты (Дж. Лино и Р. Хартуэлл), оуэнист Дж. Уэстон и большая группа мелкобуржуазных и буржуазных радикалов (П. Фокс, Т. Фейси, Дж. Осборн и др.). От имени итальянских рабочих выступали мадзинисты Вольф и Лама, от польских — Холторп.

¹ «Statuten des Kommunistischen Arbeiter-Bildung-Vereins (Gegründet 1840)». London, 1897.

² F. Lessner. Die Entstehung der Internationalen Arbeiter Association (Неоконченная рукопись, хранящаяся в ЦПА ИМЛ, ф. 178, ед. хр. 21, л. 9—10).

541 От немецких рабочих присутствовали член Лондонского коммунистического просветительного общества Эккариус и Маркс. Председателем собрания был профессор Лондонского университета Бизли.

Отчеты о собрании передают приподнятую атмосферу, в которой оно проходило: его участники были охвачены энтузиазмом, чувством причастности к великому делу — основанию братства трудящихся всех стран¹. Речи ораторов прерывались возгласами одобрения и аплодисментами. Общее настроение подъема, царившее в Сент-Мартинс-холле, признание важности международного единения рабочего класса не могли, однако, заслонить того, что цели и характер новой организации понимались ее участниками различно.

Бизли, открывая собрание, говорил о необходимости борьбы против захватнической политики великих держав, страстно и ярко разоблачал внешнюю политику Великобритании. Затем были зачитаны упомянутые выше обращения «Рабочим Франции от рабочих Англии» и «Рабочие Франции своим английским братьям». После нескольких выступлений, часть которых, в том числе и выступление Эккариуса, в источниках не сохранилась, была принята резолюция: «Заслушав ответ наших французских братьев на наше воззвание, мы еще раз горячо приветствуем их, и так как их план составлен в интересах всех трудящихся, то собрание принимает его как основу Международного Товарищества, избирает комитет, предоставив ему право кооптации новых членов, поручив ему выработать устав и регламент для этого Товарищества».

Таким образом, учредительное собрание только провозгласило основание организации, не приняв при этом никаких решений, которые бы определили ее классовый характер, наметили бы общие цели и задачи. Тенденция к выделению из общедемократического потока только намечалась, и если на национальном уровне она проявилась уже достаточно четко, то в международном масштабе, при столь новом начинании, как создание международной рабочей организации, эта тенденция еще не могла быть реализована ни английскими тред-юнионистами, ни прудонистами, ни тем более мадзинистами.

Возникла даже реальная опасность, что руководство Товариществом попадет в руки буржуазных демократов. В этих условиях особенно ярко проявилось значение марксизма как научной теории, выражающей подлинные интересы международного пролетариата. Только Маркс смог выработать платформу, которая объединила различные отряды пролетариата, наметила понятные для рабочих грани размежевания, придала организации классово-пролетарский характер.

¹ См. систематическое изложение истории Международного Товарищества Рабочих в этот период в кн.: «Первый Интернационал. 1864—1870», ч. 1. М., 1964.

542 Избранный учредительным собранием комитет, первоначальной задачей которого являлась выработка устава и регламента, насчитывал более 30 человек. Значительное большинство их составляли мелкобуржуазные демократы (французы Ле Любе, Бокке, Денуаль, итальянцы Лама и Вольф, поляк Холторп, ряд английских радикалов). В рабочую комиссию, созданную для подготовки проектов документов, вошли Оджер, Кример, Пиджин, Уитлок, Уэстон, Вольф, Ле Любе, Холторп и Маркс.

Выработка принципиальных документов Товарищества потребовала значительных усилий¹. В связи с болезнью Маркса претендентами на роль идеологов движения выступили Уэстон, предложивший декларацию принципов (по оценке Маркса, «чрезвычайно путаную и невероятно многословную»²), и мадзинист Вольф, внесший в качестве проекта модифицированный устав объединения итальянских рабочих обществ («Пакт братства»)³. Главные положения обоих документов разделялись далеко не всеми членами комитета и рабочей комиссии, в особенности рабочими. Вряд ли кто-либо из присутствовавших на их обсуждении, кроме, быть может, одного Эккариуса, понимал, что они отражают вчерашний день и поэтому не могут обеспечить того шага вперед, который предстояло сделать рабочему движению, не дают научного обоснования стихийной тяги к единству и классовой самостоятельности. Да и вообще значение программных документов было понятно лишь немногим. Большинство видело в них не идейную основу международного объединения рабочих, а публичную декларацию. Лишь после 18 октября, когда комитет, обсудив и одобрив в целом проект устава, возвратил его в рабочую комиссию на доработку, редакция документов была поручена Марксу.

Заново написанный Марксом Учредительный манифест Международного Товарищества Рабочих и Общий устав, коренным образом переработанный им и освобожденный от мелочной регламентации и чрезмерных централизаторских тенденций, характерных для мадзинистского проекта, были единогласно утверждены 1 ноября комитетом, к тому времени уже конституировавшимся в качестве Генерального (Центрального) Совета. Единодушное одобрение, которое получили вышедшие из-под пера Маркса первые программные документы Международного Товарищества, положило конец попыткам навязать новой организации буржуазно-демократическую програм-

¹ См. В. А. Смирнова. Из истории создания программных документов Первого Интернационала.— «Из истории марксизма и международного рабочего движения». Сб. статей. М., 1963, стр. 280—342.

³ ЦПА ИМЛ, ф. 21, ед. хр. 249. См. Г. Манакорда. Итальянское рабочее движение. По материалам съездов. От его зарождения до образования Социалистической партии (1858—1892). М., 1955, стр. 82 и др.

543 му; с первых шагов был определен пролетарский, классовый характер Международного Товарищества Рабочих. Это была первая победа идей научного коммунизма в Интернационале; она определила весь последующий путь его развития.

Рассматривая первые программные документы Товарищества, иногда делают упор на то, что Марксу пришлось, учитывая тогдашний уровень движения, использовать выражения, уступающие теоретически отточенным, чеканным формулировкам Коммунистического Манифеста. Важнее другое. Эти документы в большей мере отразили новый уровень развития марксизма ¹, понимания сущности капиталистического строя и эксплуатации рабочих, а в связи с этим и значения различных форм борьбы пролетариата, — тот уровень, который был достигнут Марксом в ходе работы над «Капиталом» ². Кроме того, это были программные документы массовой рабочей организации. Они показали, что в самом движении пролетариата — в его организационных формах и идеях, пусть еще в неразвитом виде, — существует объективная тяга к научному мировоззрению, к марксизму. Раскрытие этой тенденции и позволило не только создать документы, отразившие уже достигнутый уровень рабочего движения, но и выдвинуть такие положения, которые открывали возможности для его дальнейшего соединения с научной теорией.

Прежде всего Маркс четко сформулировал отправное программное положение пролетарского движения: «...освобождение рабочего класса должно быть завоевано самим рабочим классом...» ³ Опираясь на официальную английскую статистику, он показал, что в условиях капиталистического общества «всякое дальнейшее развитие производительной силы труда неизбежно углубляет общественные контрасты и обостряет общественные антагонизмы» ⁴. Не выдвигая прямо требования ликвидации частной собственности на орудия и средства производства, Маркс подводил к этой идее, противопоставляя антагонизму капиталистического общества ассоциированный труд, основанный на общественной собственности в национальном масштабе.

В документах Товарищества, призванных объединить широкие массы рабочих различных стран, Маркс не счел нужным выступить с идеей диктатуры пролетариата, к которой он пришел гораздо раньше. В то же время он указывал, что торжество дела рабочих немыслимо, пока политическая власть сосредоточена в руках магнатов земли и капитала, что эта власть используется ими для увековечения сво-

¹ См. И. А. Бах и В. Э. Кунина. Торжество принципов марксизма в программных документах Международного Товарищества Рабочих. — «Вопросы истории КПСС», 1964, № 9, стр. 42—54; E. Ragionieri. Il marxismo e I Internationale. Studi di storia del marxismo. Roma, 1968, p. 4—13.

⁴ Там же, стр. 7.

544 его привилегированного положения. «Завоевание политической власти стало, следовательно, великой обязанностью рабочего класса»¹, — заключал он.

В документы Товарищества была также заложена, но еще в неразвернутом виде, идея необходимости политической партии рабочего класса. Ряд положений Учредительного манифеста, соответствовавших опыту самого пролетариата и уровню рабочего движения, в своем развитии неизбежно должны были привести к пониманию этого важнейшего условия успеха его борьбы. Главный упор Маркс делал на обоснование необходимости интернациональной солидарности пролетариев всех стран, объединения их до сих пор разрозненных действий. «Опыт прошлого показал, — констатировал Маркс, — что пренебрежительное отношение к братскому союзу, который должен существовать между рабочими разных стран и побуждать их в своей борьбе за освобождение крепко стоять друг за друга, карается общим поражением их разрозненных усилий»². Далее, на примерах современных событий доказывалась необходимость участия рабочего класса в политической жизни, его объединения в самостоятельную политическую силу. Особенно важно было положение, что численность рабочих «только тогда решает дело, когда масса охвачена организацией и ею руководит знание»³. В этой фразе содержится развитая позднее мысль, что пролетариат способен преобразовать мир, лишь когда он обладает партией, вооруженной научной теорией.

В Уставе в общих чертах были определены организационные формы Товарищества и принципы его руководства. Высшим органом был ежегодный общий конгресс⁴, избиравший Генеральный Совет. Решающим моментом для претворения в жизнь этих уставных положений было превращение Генерального Совета в руководящий орган, стоящий на страже классового и массового характера организации. В Совете благодаря вмешательству Маркса с самого начала отсутствовал распространенный тогда институт почетных членов. Члены Совета обязаны были посещать заседания, в противном случае они выбывали из него. Маркс умело использовал и право кооптации в Совет, чтобы в первые же месяцы пополнить его пролетарское ядро и добиться подлинно интернационального представительства.

В 1864—1866 гг. Генеральный Совет определился и сформировался как пролетарский по своему составу руководящий орган То-

¹ К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 16, стр. 10.

⁴ Всего состоялось шесть конгрессов Товарищества: Женевский (1866 г.), Лозаннский (1867 г.), Брюссельский (1868 г.), Базельский (1869 г.), Гаагский (1872 г.) и Женевский (1873 г.). Кроме того, в Лондоне были созваны две конференции (в 1865 и 1871 гг.).

545 варищества. В него входили представители рабочего класса разных национальностей — Э. Дюпон и О. Серрайе (Франция), Г. Юнг (Швейцария), И. Г. Эккариус, Ф. Лесснер, Г. Лохнер (Германия), Р. Шо, Дж. Оджер, У. Р. Кример, Дж. Хейлз (Великобритания), Дж. П. Мак Доннел (Ирландия) и др. С 1870 г. членом Совета был Герман Лопатин. 4 октября 1870 г. в Совет был избран Ф. Энгельс. После поражения Парижской Коммуны в Совет вошли видные коммунары-эмигранты — Э. Вайян, В. Врублевский, Ф. Курне и др.

С первых месяцев в основном определилась и структура Совета: из его состава избирался председатель (до отмены этого поста в 1867 г. его занимал Оджер), секретарь, ведавший протоколами и их публикацией (эту должность последовательно занимали Кример, Шо, Эккариус, Хейлз и др.), казначей и секретари-корреспонденты для отдельных стран. Должностные лица Совета составляли рабочий орган — Постоянный комитет (в 1864—1871 гг. он назывался также Подкомитетом, Подкомиссией, а в 1872 г.— Исполнительным комитетом). На его еженедельных заседаниях (происходивших по субботам, нередко на квартире Маркса) готовились вопросы для обсуждения и проекты официальных документов, рассматривались текущие дела. Роль этого органа как опоры Маркса в идейной борьбе в Совете возросла особенно после Парижской Коммуны. В случае необходимости для разбора личных конфликтов Совет выделял третейскую (или судебную) комиссию.

Права и обязанности Генерального Совета определялись Уставом и регламентом Товарищества. Генеральный Совет отчитывался перед общим ежегодным конгрессом, обязан был приводить в исполнение резолюции, подготовлять программу очередного конгресса, координировать борьбу рабочих разных стран. В ходе практического движения функции Совета развивались и уточнялись: он получил право принимать секции или отказывать им в приеме, временно, до очередного конгресса, исключать отдельные секции и федерации, обязан был следить за соблюдением ими Общего устава.

Генеральный Совет собирался еженедельно по вечерам. Работа обычно начиналась с утверждения протокола предыдущего заседания. Затем следовали сообщения секретарей-корреспондентов о событиях на местах, зачитывались письма и официальные обращения, газетная информация. Система секретарей-корреспондентов, владевших соответствующим языком, обеспечивала тесный контакт Генерального Совета с рабочими организациями в различных странах. Маркс, а позже и Энгельс уделяли большое внимание этой стороне дела. В частности, они неустанно проявляли заботу о том, чтобы Совет получал хотя бы по одному экземпляру всех рабочих газет, органов Товарищества.

Генеральный Совет был деловым органом, он держал в поле зрения деятельность рабочих многих стран, стремился активно участ-

546 вовать в ней. На его заседаниях речь шла о стачках и помощи бастующим, о происках реакции, об организации отпора им, о рабочей печати, о возникновении новых секций, об идейных разногласиях и конфликтах в секциях, о теоретических проблемах движения и тактике Интернационала в тех или иных вопросах.

Судьба первой массовой международной организации пролетариата, направление ее развития и характер воздействия на рабочее движение в огромной степени определялось тем, что ее фактическим руководителем оказался Карл Маркс. Впервые вождем масс выступил ученый, который не только поставил науку на службу угнетенным и обездоленным, но и прежде всего стремился вложить оружие освобождения в руки самого пролетариата. Сама сущность созданного Марксом учения — научного коммунизма, раскрывшего закономерности развития человеческого общества, давшего ответы и на коренные, и на повседневные вопросы борьбы рабочих, определяла главенствующую роль Маркса в первой международной массовой организации пролетариата.

Нельзя, однако, забывать и о значении субъективного фактора — о таланте Маркса как руководителя, вождя масс. Позже, прощаясь со своим другом на Хайгетском кладбище, Ф. Энгельс с полным основанием сказал: «Участвовать в деле освобождения современного пролетариата... вот что было в действительности его жизненным призванием» ¹.

Переписка Маркса, протоколы Генерального Совета, документы конференций и конгрессов, многочисленные, составленные Марксом воззвания, обращения и другие материалы Товарищества, воспоминания современников не оставляют камня на камне от попыток врагов марксизма очернить личность Маркса, его облик руководителя и советчика масс. Крупнейший ученый своего времени, Маркс никогда не подавлял аудиторию своими знаниями. Ставя задачей вооружение рабочих научной теорией, он умел говорить понятно, никоим образом не снижая при этом научно-теоретического уровня своих письменных и устных выступлений. Это не был слащавый псевдонародный язык, свойственный многим эпигонам утопического социализма. Блестяще зная положение рабочих, уровень развития их отдельных отрядов, волновавшие массы вопросы, Маркс умел, опираясь на практический опыт рабочих, исходя из близких им жизненных проблем, поднимать их до понимания проблем теоретических; он не только пропагандировал, вносил в сознание рабочих те или иные положения научного коммунизма, но еще учил и мыслить научно. Связанный с рабочими тысячами нитей, Маркс с огромным уважением прислушивался к их голосу, ловил признаки роста их классового сознания. Особенно его радовало, когда рабочие, следуя логике борьбы, выдвигали требования, к которым он сам пришел как ученый, в результате многолетних наблюдений и анализа.

¹ К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 19, стр. 351.

547 Руководствуясь всей имевшейся в его распоряжении информацией, учитывая идейный уровень масс и их настроения, Маркс всегда безошибочно выбирал тот лозунг, который в данный момент мог лучше поднять большинство членов Товарищества на решение очередной задачи, выдвигал аргументы, обеспечивавшие Генеральному Совету поддержку большинства секций. При этом он не делал никаких уступок классово чуждым настроениям, всегда и во всем прежде всего преследовал цель укрепления классового, самостоятельного характера организации. Ставя во главу угла совместные действия в защиту общепролетарских интересов, Маркс видел в этом путь к единству теоретической платформы движения.

В годы Интернационала вокруг Маркса и Энгельса сплотилась плеяда рабочих деятелей, людей одаренных, безгранично преданных своему делу. Они были не только опорой Маркса в руководстве Товариществом — это были соратники в подлинном смысле слова, люди, обладавшие яркой индивидуальностью, признанные руководители рабочих. Рядом с Марксом, неизменно разделяя с ним все трудности идейной борьбы и организационных дел, всегда стоял Энгельс; так было и в тот период, когда, проживая в Манчестере (до 1870 г.), он не мог входить в состав Генерального Совета. В числе соратников Маркса были старые члены Союза коммунистов: портной Лесснер, последовательный борец за идеи научного коммунизма, пользовавшийся немалым влиянием среди немецких и английских рабочих; столяр Лохнер; художник Пфендер; видный организатор и талантливый пролетарский публицист Эккариус. Здесь же должны быть названы участник Июньского восстания 1848 г., парижанин, мастер музыкальных инструментов Дюпон и часовщик из Швейцарии Юнг.

С развитием Товарищества сфера непосредственного влияния Маркса постоянно расширялась. Большое значение имели его связи с деятелями рабочего движения на континенте и в США — с В. Либкнехтом, а затем и с А. Бебелем, И. Ф. Беккером, С. де Папом и Ф. А. Зорге.

ПРЕВРАЩЕНИЕ В МАССОВУЮ ОРГАНИЗАЦИЮ РАБОЧИХ​

Создание Международного Товарищества Рабочих явилось ярким выражением сдвигов в умонастроениях рабочих масс, их тяги к единству. Необходимо было превратить это чувство в практические действия, оформить их организационно. Структура Товарищества, заложенная уже в его первых документах, составленных Марксом, была в высшей степени гибкой. С одной стороны, Товарищество мыслилось в виде сети отделений (секций), действующих как опорные пункты для пропагандистской и организаторской работы в различ-

548 ных местностях и связанных с Генеральным Советом непосредственно или через региональные и национальные федерации. Наряду с этой системой, которая строилась на индивидуальном членстве каждого рабочего, Маркс выдвинул во Временном уставе и другой принцип — присоединение в коллективном порядке уже существовавших организаций пролетариата.

Этот принцип с первых дней обеспечил Интернационалу массовую базу. Сочетание таких двух форм организации помимо всего прочего предоставляло рабочим больше возможностей обходить различные и весьма придирчивые полицейские правила, ограничивавшие деятельность рабочих обществ почти во всех европейских государствах.

Интернационал не закрывал двери перед представителями любых идейных течений, если они признавали, что освобождение рабочего класса должно быть делом самого рабочего класса, и принимали лозунг «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!». Маркс считал первоочередной задачей вовлечение в движение рабочих масс, видя в этом путь к соединению научной теории с рабочим движением.

Проблема «втягивания» рабочих организаций в Интернационал стояла на протяжении всего периода его деятельности. Для Англии, Франции, Швейцарии, Бельгии, Германии эта проблема была в общем решена уже в первые годы его существования. Позднее на передний план здесь выдвинулся другой аспект — развитие организационных форм (хотя и в этих странах в движение постоянно вливались все новые слои). Для Испании, Португалии, Италии, Дании и др. задача вовлечения массовых рабочих организаций практически встала в последние годы деятельности Товарищества.

Как уже говорилось, одним из первых в Интернационал вступило Лондонское коммунистическое просветительное общество немецких рабочих. Сохранив свой устав и продолжая свою деятельность, оно признало Устав Товарищества и объявило себя его секцией. Общество активно участвовало во всех кампаниях, проводившихся Генеральным Советом (члены Общества Эккариус, Пфендер, Лохнер и другие входили в его состав), избирало делегатов на общие конгрессы, вело пропаганду и т. д.

Другой организацией подобного типа, вступившей в Интернационал в 1867 г. под прямым воздействием Маркса, был нью-йоркский Коммунистический клуб немецких рабочих ¹, в котором ведущую роль играли старые кадры Союза коммунистов. Под влиянием Интернационала члены клуба преодолевали известную сектантскую замкнутость, пытались активно связаться с собственно американским рабочим движением (в частности, с Национальным рабочим со-

¹ См. подробнее: «Коммунистический клуб в Нью-Йорке (1857—1867)» (Вступительная статья и публикация Н. С. Румянцевой). — «Маркс и некоторые вопросы международного рабочего движения XIX века». М., 1970, стр. 339—417.

549 юзом) и движением немецких рабочих в США. Пропагандистская деятельность клуба способствовала образованию секции Товарищества. Из его рядов вышел видный деятель американского и международного рабочего движения Ф. А. Зорге, один из первых пропагандистов марксизма в США.

В целом, однако, число просветительных обществ, открыто поставивших перед собой задачу распространения социалистических идей и прямо примкнувших к Интернационалу, было невелико. Гораздо чаще внутри уже существовавших обществ, которые находились, как правило, под влиянием буржуазных элементов, возникали группы членов Международного Товарищества Рабочих, проводившие пропагандистскую работу. Некоторые из них уже тогда оформлялись как секции, вступавшие в контакт с Генеральным Советом.

Весьма распространенные просветительные общества рабочих в германских государствах в 1863 г. объединились в Союз немецких рабочих обществ. Под влиянием бывших членов Союза коммунистов, воспринявших идеи Интернационала, эти общества постепенно превращались в массовые организации рабочих, имевшие политический характер. Большая заслуга в этом принадлежала А. Бебелю, который возглавил в 1867 г. правление Союза немецких рабочих обществ. Члены Международного Товарищества добивались того, чтобы Союз встал на платформу Интернационала, признал его программные требования (формальному присоединению препятствовали прусские законы).

Для рабочих Австрийской империи своего рода центром служило с конца 1867 г. Венское рабочее просветительное общество. По его инициативе были образованы общества на соляных копях Хальштата, в Брно, Граце, Линце, Братиславе, Пеште, Триесте. Некоторые из них представляли собой объединения на национальной основе, другие включали в свой состав рабочих разных национальностей (в Вене, Винер-Нейштадте, Пеште, Братиславе, Праге и т. д.). В большинстве случаев общества создавались членами Международного Товарищества, связанными с немецкими рабочими организациями.

В городах немецкой части Швейцарии действовали просветительные общества с центром в Берне¹, которые хранили традиции немецкой революционной эмиграции 1849 г. Член такого общества в Цюрихе рабочий-переплетчик Г. Грейлих, талантливый организатор и публицист, впоследствии стал одним из создателей швейцарской социал-демократической партии. Многие из этих обществ (в Женеве, Веве, Шо-де-Фоне, Невшателе, Ивердоне, Люцерне, Лозанне, Берне и т. д.) под влиянием И. Ф. Беккера объявили о присоединении к Товариществу, а созданный тем же Беккером Немецкий

¹ F. Berghoff-Ising. Die sozialistische Arbeiterbewegung in der Schweiz. Leipzig, 1895, S. 19 passim.

550 социал-республиканский народный союз — организация, по своим идеям и целям близкая к социалистической пролетарской партии, — уже в феврале 1865 г. объявил себя секцией Интернационала.

Совсем иной была старейшая просветительная организация коренных швейцарских рабочих, насчитывавшая в 1864 г. более 3500 членов — Союз Грютли (с центром в Женеве). В этой консервативной организации царил «сонный, мещанский дух»¹. В целом она была чужда пониманию классовой борьбы пролетариата. Лишь несколько ее местных отделений откликнулись на призыв Интернационала и провозгласили себя его секциями; само руководство Союза отвергло все предложения присоединиться к Международному Товариществу.

Ярко антиклерикальный и политический характер имело бельгийское просветительное общество «Ле Пёпль», основанное в 1861 г. Однако это была организация не столько рабочих, сколько радикальной интеллигенции и студенчества. Генеральный Совет и первые члены Интернационала в Бельгии установили с этим обществом контакты и использовали его газету «Трибюн дю пёпль» для публикации материалов Товарищества. Из рядов общества выдвинулись многие видные деятели Интернационала, в том числе С. Де Пап.

В 60-х гг. ряд просветительных организаций рабочих существовал и в Испании. Одним из старейших среди них было мадридское общество «Развитие искусств». Вопреки названию оно представляло собой своего рода политический клуб передовых рабочих и радикальной интеллигенции. «В этом обществе собирались увлеченные политическими и социальными идеями мадридские рабочие, которые впоследствии создали первую группу Интернационала в Испании», — вспоминал участник кружка и один из основателей секций Интернационала в Испании, Ф. Мора².

Наиболее старые организации рабочих — общества взаимопомощи, сохранявшие устойчивость лишь ценой отрыва от магистральных путей развития рабочего движения, в 60-х гг. приобретали консервативный, замкнутый характер. Таковы были многочисленные «дружеские общества» в Англии³, как правило, сторонившиеся Интернационала. Однако в ряде случаев, например во Франции, общества взаимопомощи, являвшиеся переходной формой к профсоюзной организации, становились секциями Интернационала.

В Англии преуспевающие кооперативные организации обычно не разделяли социалистических взглядов и в большинстве случаев связи с Интернационалом не имели. Тем не менее из старого коопе-

¹ См. В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 21, стр. 397.

³ В 60-х гг. они насчитывали до 3 млн. членов и владели капиталом около 11 млн. ф. ст. (Д. Рязанов. Возникновение Первого Интернационала.— Архив Маркса и Энгельса, кн. 1, стр. 107).

551 ративного движения вышел ряд членов Товарищества. Более многочисленные, хотя и менее сильные кооперативные организации на континенте ко времени создания Интернационала находились под эгидой либо буржуазных республиканцев (банк «Кредит труду» во Франции и некоторые кооперативы в Бельгии), либо либеральной буржуазии (в Германии).

Члены Интернационала вели в кооперативных обществах пропаганду его принципов. Одним из направлений их деятельности было создание новых кооперативных обществ в соответствии с рекомендациями Женевского конгресса 1866 г. В Германии секции Товарищества стали инициаторами возникновения ряда потребительских и производственных объединений, провозглашавших социалистические цели. В Швейцарии в этом направлении энергично действовал Беккер. Много кооперативов было создано по инициативе членов Интернационала в Бельгии. Однако если в Швейцарии кооперативы создавались на основе программы Товарищества, то в Бельгии они являлись как бы промежуточной ступенью к образованию секций.

Во Франции, в Бельгии, отчасти и во французской Швейцарии широкое участие членов Интернационала в кооперативном движении во многом обусловливалось их прудонистскими взглядами. Находясь под влиянием тех парижских прудонистов, которые входили в число членов-учредителей Товарищества, многие французские члены Интернационала считали, что его задача состоит в реализации проектов народных банков, дарового кредита и т. п. Все же в реальной жизни создаваемые ими кооперативные общества по большей части имели мало общего с утопическими проектами. Они сплачивали рабочих под знаменем Товарищества и в то же время демонстрировали им возможность организации производства без предпринимателя. Этот опыт, которому Маркс придавал большое значение, подготавливал рабочих к восприятию социалистических идей. Деятельность таких организаций во многом выходила за собственно кооперативные рамки — все они в той или иной мере приобретали пропагандистский и политический характер. Так, кооперативные столовые превращались в своего рода клубы, которые, что было особенно важно, втягивали в рабочее движение и женщин.

При этом первостепенное значение имело, естественно, привлечение в Интернационал профессиональных союзов — организаций с наиболее ясно выраженным классовым характером. В годы существования Международного Товарищества создание и дальнейшее развитие профессиональных союзов становится одной из самых типичных черт европейского рабочего движения. Профессиональные союзы как массовые организации могли быть устойчивыми только в обстановке легальности или по крайней мере при отсутствии чрезвычайных мер, направленных против организаций подобного типа. Отмена в 1864 г. закона Ле Шапелье во Франции, а в 1866 г. аналогичных законов в Бельгии, революция 1868 г. в Испании, сдвиги в рабочей политике

552 Бисмарка в Германии создали более благоприятные, чем прежде, условия для развития профсоюзов. В свою очередь подъем стачечной борьбы в первой половине 60-х гг., порожденная ею тяга к объединению были объективной основой этого процесса.

Именно теперь на Европейском континенте становится широко известен опыт английских тред-юнионов. В 60-х гг. в Европе не было такой рабочей газеты, которая бы не знакомила с ним своих читателей. Внимание привлекала прежде всего массовость тред-юнионов, их мощь и организованность, их успехи в борьбе за законодательное ограничение рабочего дня и повышение заработной платы. Все это как бы затеняло негативные стороны английского тред-юнионизма: происходивший в нем сдвиг вправо, развитие реформистской тенденции.

С первых же дней существования Генеральный Совет предпринял шаги, направленные на вовлечение в сферу деятельности Товарищества английских тред-юнионов. 22 ноября 1864 г. он принял обращение к этим организациям и направил делегации к отдельным тред-юнионам. Была выработана и организационная форма вступления тред-юнионов в Интернационал. Они присоединялись к Товариществу на правах коллективных членов и рассматривались как его отделения. Присоединение оформлялось обычно решением исполнительного комитета того или иного союза.

Одним из первых к Интернационалу примкнуло Объединенное общество рабочих-каменщиков. В марте 1865 г. Совет послал делегацию на конференцию Объединенного тред-юниона сапожников. В результате деятельности английских членов Совета, его делегаций, ведших переговоры с исполкомами, в начале 1865 г. к Интернационалу присоединилось до 14 тыс. членов тред-юнионов ¹.

Первая общенациональная конференция тред-юнионов в Шеффилде 17—21 июля 1866 г. приняла резолюцию, настоятельно рекомендующую тред-юнионам вступать в Международное Товарищество Рабочих, поскольку «оно существенно содействует прогрессу и процветанию всех трудящихся» ².

К концу 1866 г. к Интернационалу примкнул ряд тред-юнионов, объединявших около 25 тыс. рабочих. Это были не союзы фабричных рабочих, занятых в основных отраслях промышленности, а тред-юнионы портных, строителей, сапожников и т. д. Правда, в январе 1867 г. в Товарищество вошел тред-юнион ткачей ситценабивных фабрик Ланкашира, но он составлял исключение. Типичной для крупных тред-юнионов, объединявших квалифицированных рабочих, была позиция Объединенного общества механиков, отказавшегося присоединиться к Интернационалу на том основании, что он занимается

¹ См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 16, стр. 538.

² См. «Генеральный Совет Первого Интернационала. 1864 — 1866. Лондонская конференция 1865 года. Протоколы». М., 1961, стр. 313, прим. 245.

553 политической деятельностью и допускает в свои ряды неквалифицированных рабочих¹. Поведение этих тред-юнионов сказалось и на позиции влиятельнейшего органа профсоюзов — Лондонского совета тред-юнионов. Генеральный Совет Товарищества вел с ним длительные переговоры о присоединении. Маркс, Дюпон, Эккариус, Шо и другие присутствовали на собраниях делегатов тред-юнионов, входивших в Лондонский совет; в конечном счете последний отказался организационно оформить свое отношение к Товариществу, хотя и продолжал поддерживать контакт с Генеральным Советом в вопросах стачечной борьбы в Англии и на континенте.

Позиция Лондонского совета сыграла определенную роль в консолидации британских тред-юнионов на реформистской основе. Концентрация всего внимания на таких целях, как проведение избирательной реформы, полная легализация тред-юнионов (предоставление им прав юридического лица), а несколько позже установление 9-часового рабочего дня, в условиях гибкого маневрирования правящего класса оборачивалась утратой тред-юнионами их боевого духа. Однако эта господствующая реформистская тенденция развивалась в острой борьбе с революционным направлением, которое в английском рабочем движении представляли члены Интернационала².

Сдвиги в сторону реформизма, происходившие в тред-юнионистском движении, не означали его полного разрыва с Интернационалом. В 1867 г. в Товарищество входило уже более 30 тред-юнионов, насчитывавших около 50 тыс. членов³. К концу 1868 г. к нему присоединилось еще 10 тред-юнионов⁴. Это была лишь незначительная часть английских профсоюзов, однако и в дальнейшем в Товарищество вступали отдельные союзы, а контакты с британскими тред-юнионами (особенно в вопросах стачечной борьбы) не прекращались до конца деятельности Интернационала.

Прочные связи сложились у Интернационала с профессиональными союзами США. К середине 60-х гг. там насчитывалось 207 обществ в 53 отраслях промышленности. Как правило, это были довольно крупные союзы. Тенденция к созданию и объединению профессиональных организаций в национальном масштабе усиливалась; к началу 70-х гг. существовало уже 32 общенациональных союза. Возник мощный союз сталелитейщиков США и Канады (его создателем был рабочий, сумевший самостоятельно приобрести широкие знания, талантливый организатор У. Сильвис), союз слесарей и кузнецов, возглавляемый А. Стюардом, союз печатников, руководимый

¹ См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 16, стр. 563.

⁴ R. W. Postgate, The Worker's International. London, 1920, p. 112.

554 Э. Камероном, союз конопатчиков и плотников (секретарь Р. Тревельян). Это были наиболее крупные ассоциации, установившие наряду с Международным союзом каретников и союзом кузнецов контакты с Генеральным Советом в первые же годы существования Интернационала.

20 августа 1866 г. в Балтиморе открылся первый общенациональный съезд, делегаты которого представляли более 60 тыс. организованных рабочих США. Эта сама по себе значительная цифра свидетельствовала, однако, и о том, что огромная часть рабочего класса оставалась неорганизованной (эмигранты, многочисленные сельскохозяйственные и сезонные рабочие и т. д.). На съезде 1866 г. был создан Национальный рабочий союз, в который вошел ряд организаций эмигрантов. Второй съезд союза в Чикаго (август 1867 г.) принял постановление, означавшее признание Товарищества ¹.

Хотя профессиональные союзы США формально не присоединились к Интернационалу, с самого начала Национальный рабочий союз поддерживал тесные контакты с Генеральным Советом. Через этот канал осуществлялись связи американского рабочего движения с европейским. Однако в конце 60-х гг. контакты с Генеральным Советом постепенно ослабевают, американское профсоюзное движение все более замыкается в кругу внутренних проблем. В определенной мере это объяснялось смертью Сильвиса (1869 г.), являвшегося наиболее последовательным сторонником Товарищества среди лидеров американского профсоюзного движения.

В большинстве стран Европейского континента подъем профсоюзного движения начался во второй половине 60-х гг. При этом сами союзы во многих случаях создавались и развивались под влиянием деятельности Интернационала. Так, в частности, обстояло дело в Германии, где профессиональные союзы начали вновь образовываться в 60-х гг., особенно в 1869 г. в связи с ростом стачечного движения. А. Бебель, опираясь на уставы английских тред-юнионов, написал примерный устав профессиональных союзов ². Профессиональные союзы организовывали также деятели, враждебные Товариществу, которые пытались таким путем укрепить свои позиции в массах.

В Швейцарии союзы начиная с 1868 г. также создавались зачастую членами Товарищества. Эти союзы, как правило, сразу же открыто становились его секциями (по профессиям). В 1869 г. в Женеве насчитывалось уже 23 таких союза, в Базеле — 11, в Лозанне — 8, в Цюрихе — 5 ³.

В Бельгии активизация профессиональных организаций (обществ сопротивления) происходит с 1866 г. В 60-х гг. их было сравнитель-

¹ «A Documentary History of American Industrial Society». Ed. by J. R. Commons and oth., vol. IX. New York, 1958, p. 336.

³ «Vorbote», 1869, № 3, S. 46.

555 но немного (общества печатников, ювелиров, портных, шляпочников, сигарочников). Обычно эти организации в ходе стачечной борьбы вступали в контакт с бельгийскими секциями Интернационала или непосредственно с Генеральным Советом.

Во Франции профессиональные объединения вырастали из обществ взаимопомощи или обществ сопротивления. Они использовали опыт английских тред-юнионов, но в отличие от них с самого начала стояли на революционных позициях. Решающее влияние на их развитие и укрепление оказали такие деятели Интернационала, как Э. Варлен и Э. Дюваль.

В Испании до революции 1868 г. профессиональные союзы были запрещены. Однако некоторые из них, главным образом в Каталонии, возникшие еще в 40-х гг., продолжали существовать нелегально или полулегально. В 1868—1870 гг. происходит бурный рост этих организаций. В 1869 г. в стране насчитывалось более 195 профессиональных обществ¹, насчитывавших около 25 тыс. членов. Среди них такие крупные организации, как Федерация ручных ткачей Каталонии и Федеральный центр рабочих обществ Барселоны (этот последний объединял общества ткачей вуалей, столяров, красильщиков и ряд других). Наиболее мощным был «Союз трех категорий фабричных рабочих», куда входили чернорабочие текстильных предприятий, прядильщики и ткачи Барселоны. В 1868 г. он насчитывал около 6 тыс., а в 1870 г.— 9 тыс. человек². Профессиональные организации создавались в Мадриде, Кадисе, Пальме, Алькое и т. д. В испанских (особенно каталонских) обществах наблюдалось сложное переплетение тред-юнионистских, кооперативистских, левореспубликанских (кантоналистских) и федералистских идей. При всем том эти общества имели боевой характер и активно участвовали в политической борьбе, развернувшейся в стране. Они вошли в Интернационал в начале 70-х гг.³

Одной из важнейших задач Товарищества Маркс считал вовлечение в него единственной существовавшей тогда политической организации рабочих — Всеобщего германского союза, созданного в 1863 г. при активном участии Ф. Лассаля.

Фердинанд Лассаль (1825—1864) — одна из ярких и в то же время противоречивых фигур в истории германского рабочего движения. Будучи участником революционных событий 1848 г. в Рейнской провинции, он еще в то время вступил в контакт с Марксом и Энгельсом и провозгласил себя их учеником.

Тем не менее на самом деле Лассаль никогда не был марксистом. В области философии он оставался гегельянцем; ему были чуж-

¹ «La Federación», 2. I. 1870.

³ См. А. Гонсалес. История испанских секций Международного Товарищества Рабочих. 1868—1873. М., 1964; C. Marti. Origenes del anarquismo en Barcelona. Barcelona, 1959.

556 ды идеи революционной классовой борьбы, всемирно-исторической миссии пролетариата, социалистического переустройства общества в результате перехода политической власти в руки рабочего класса. Лассаль и его последователи отрицали необходимость профсоюзной деятельности: последняя объявлялась нецелесообразной и даже вредной, поскольку-де она отвлекает рабочих от главной задачи — борьбы за всеобщее избирательное право.

Лассаль отличался огромным честолюбием и властолюбием. В то же время его неистощимая энергия, недюжинный ораторский и полемический талант, критика язв общественной системы и политики либеральной буржуазии снискали ему широкую популярность среди немецких рабочих. Деятельность Лассаля, с одной стороны, способствовала проникновению оппортунизма в немецкое рабочее движение, а с другой — существенно облегчила процесс освобождения рабочего класса из-под влияния либеральной буржуазии, его организации в самостоятельную партию¹.

В идейном и организационном плане Всеобщий германский рабочий союз находился под влиянием лассальянских догм. В основу программы Союза была положена идея производительных ассоциаций, опирающихся на государственную помощь и рассматривавшихся как средство «введения социализма». Целью Союза провозглашалось установление «мирным и законным путем» всеобщего избирательного права, которое рекламировалось в качестве единственного метода, способного «обеспечить достойное представительство социальных интересов германского рабочего сословия и устранить классовые противоречия в обществе». Исходя из представления о якобы действующем в условиях капитализма «железном законе заработной платы», а также из тезиса, будто по отношению к пролетариату все остальные классы образуют «единую реакционную массу», Союз отрицал значение экономической борьбы, стачек, профсоюзов, игнорировал необходимость вовлечения крестьянских масс в освободительное движение. Организационная структура Союза — широкие полномочия президента (согласно уставу, он избирался на общем собрании Союза абсолютным большинством голосов: в первый раз — на 5 лет, а затем — на 1 год), крайняя централизация (уполномоченные на местах подчинялись президенту и правлению и могли быть смещены в любое время) — была весьма недемократичной.

Последователи Лассаля, возглавившие Союз после его смерти (прежде всего И. Б. Швейцер), усилили реформистские и сектантские черты в программе и тактике организации. Они продолжили линию Лассаля, который пытался использовать в борьбе с буржуазией прусское юнкерское государство и проводил тактику приспособления немецкого пролетариата к бисмарковскому режиму. Тем самым эти деятели отгораживали Союз от международного рабочего движения.

¹ См. В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 4, стр. 169—170.

557 И хотя Маркс знал, что́ представляют собой вожди Всеобщего германского рабочего союза, все же он настойчиво добивался присоединения этой крупной рабочей организации к Товариществу. Об этом он писал В. Либкнехту, К. Зибелю и другим своим сторонникам в Германии. Вопрос о Союзе не раз обсуждался на заседаниях Генерального Совета. Одним из реальных шагов по установлению контактов было сотрудничество Маркса, Энгельса и Либкнехта в органе Союза «Социал-демократ» (издавался с декабря 1864 г. в Берлине Швейцером). Однако руководство Союза упорно не желало менять своей позиции. Швейцер продолжал линию компромисса с прусским правительством, что ясно проявилось в его статьях «Министерство Бисмарка» и общем курсе газеты. Это привело к публичному разрыву Маркса и Энгельса с редакцией газеты (февраль 1865 г.)¹. С того времени усилия Маркса и его соратников в Германии были направлены на привлечение в Интернационал отдельных членов Союза и установление контактов с формирующейся внутри него пролетарской оппозицией лассальянскому руководству.

Работе Генерального Совета по пропаганде идей Товарищества, созданию и развитию его местных организаций благоприятствовали подъем европейского рабочего движения, тяга рабочего класса к объединению, его еще смутная вера в близость освобождения, готовность пойти ради этого на борьбу и жертвы. В свою очередь деятельность Интернационала сыграла огромную роль в превращении таких настроений в революционное сознание, она вела к качественному скачку в умонастроении широких масс рабочих, подготовила революционный кризис 1870—1871 гг.

При этом приходилось преодолевать огромные трудности. В Германии, Австро-Венгрии, Франции Интернационал не имел легального статуса. Власти смотрели сквозь пальцы на деятельность его секций в отдельные периоды, однако в любой момент их членам грозил арест. В Париже состоялись три процесса над членами Интернационала. В других, более «свободных» странах полиция также внимательно следила за секциями Товарищества. Вступление в него и там рассматривалось как вызов властям, официальному общественному мнению.

Русский революционер П. А. Кропоткин, вступивший в начале 70-х гг. в европейское рабочее движение, вспоминал: «Нужно было жить среди рабочих, чтобы понять, какое влияние имел на них быстрый рост Интернационала, как верили они в движение, с какой любовью говорили про него и какие делали для него жертвы. Изо дня в день, из года в год тысячи работников жертвовали своим временем и деньгами, чтобы поддержать свою секцию, основать газету, покрыть расходы по устройству какого-нибудь национального или международного съезда или просто чтобы присутствовать на собраниях и манифестациях. Глубокое впечатление произвело также на

¹ См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 16, стр. 79.

558 меня то облагораживающее влияние, которое имел Интернационал. Большинство парижских интернационалистов не пили спиртных напитков, все оставили курение: «Зачем я стану потакать этой слабости?» — говорили они. Все мелкое, низменное исчезало, уступая место величественному и возвышенному»¹.

Местные секции Интернационала на первых порах обычно создавались в результате контактов членов Совета (и прежде всего секретарей-корреспондентов) с деятелями национальных отрядов рабочего движения. Первичная секция, объединявшая чаще всего рабочих разных профессий, считалась опорной и рассматривалась как своего рода центр (в Швейцарии такая секция получила название «секция-мать»). Ее деятельность по привлечению новых членов и пропаганда, участие в практическом движении приводили к возникновению новых секций, построенных уже по профессиональному или территориальному признаку. По мере роста движения рождались национальные федерации. Они проводили свои съезды и имели собственные федеральные советы. На более позднем этапе стали создаваться и местные федерации. И секции, и федерации обычно имели свои уставы, дополнявшие Общий устав и определявшие конкретные задачи данной организации. В федерации входили и коллективные члены — так называемые примкнувшие организации, сохранявшие свои уставы и задачи. Кроме того, были секции, прямо связанные с Генеральным Советом. И секции, и федерации направляли свои уставы, как и заявления о приеме, Генеральному Совету (в 1871—1872 гг. Совет учредил специальную комиссию по рассмотрению уставов). Секции и федерации, признанные Советом и уплатившие взносы, приобретали право участвовать в общем конгрессе Товарищества (практически число делегатов определялось ресурсами самой секции). Все федерации (за исключением в какой-то мере Италии) строились на основе сочетания централизма с демократическими принципами.

Деятельность местных секций и федераций была многообразной. Они участвовали в практической борьбе рабочих (организовывали стачки, манифестации, кампании солидарности и т. д.), пропагандировали идеи Товарищества, информировали о его успехах, осуществляли общеобразовательные мероприятия (устраивали лекции, диспуты и т. д.). Большое место занимала разработка общих задач движения в связи с подготовкой конгрессов Интернационала (формирование их повестки дня и выработка точки зрения по выдвинутым вопросам), а затем с обсуждением их решений. При этом практические, повседневные проблемы рассматривались в тесной связи с принципиальными вопросами — о целях движения, путях и средствах освобождения и т. д. Обсуждались, например, темы стачечной борьбы и сопротивления капиталу в более широком плане, национализации земли, коллективной собственности, войн, образования,

¹ П. А. Кропоткин. Записки революционера. М., 1966, стр. 253.

559 прямого законодательства и т. д. Маркс успешно использовал разгоравшиеся вокруг этих тем дискуссии для распространения и закрепления научного мировоззрения.

Первая секция Интернационала в Париже была окончательно оформлена в декабре 1864 г. Она объединяла около 30 человек. В ее правление входили, в частности, А. Толен, Э. Фрибур, Ш. Лимузен, Э. Варлен и З. Камелина. Долгое время эта секция была центром Интернационала во Франции. Усилиями правления при поддержке немецкого эмигранта, друга Маркса, В. Шили была развернута широкая пропаганда идей Товарищества. В результате начали возникать новые секции как в самом Париже, так и в провинции (Руане, Лионе, Марселе, Лилле, Кане и др.). На первых порах они были немногочисленными, что, в частности, объяснялось и действующим законодательством (собрания, на которых присутствовало более 20 человек, были запрещены). В марте 1870 г. парижские секции конституировались в федерацию и создали Федеральный совет. Федерация объединяла 14 секций, среди которых было пять профессиональных, три пропагандистских. Существовала в Париже и небольшая немецкая секция, которую возглавлял Л. Франкель. К сентябрю 1870 г. здесь действовало уже около 25 секций. Члены секций вели большую работу в массовых рабочих организациях, многие из которых либо примыкали к Международному Товариществу, либо фактически представляли собой легальную форму существования его секций.

Одна из первых швейцарских секций Интернационала — женевская — возникла во второй половине 1864 г. В начале октября Ф. Дюпле от имени группы рабочих-переплетчиков обратился к Толену с письмом, в котором сообщил о создании в Женеве комитета по связи с рабочими других стран и просил инструкций. Письмо было переслано Генеральному Совету¹. Окончательно оформилась эта секция, включавшая французских и немецких рабочих, а также рабочих других национальностей, примерно в ноябре. 27 января 1865 г. в Швейцарии был образован временный ЦК секций Интернационала², выпустивший 5 февраля обращение с призывом создавать новые секции. В конце апреля 1865 г. состоялась первая конференция, в которой участвовало более чем 200 членов женевских секций. Было принято решение о разделении секций по языковому принципу. 3 сентября был создан ЦК секций немецкого языка, во главе которого встал И. Ф. Беккер. После конференции процесс создания секций (часто небольших) ускорился. Конституировались секции в Шо-де-Фоне (1865 г.), Бьенне, Сонвилье, Бонкуре, Сент-Имье, Невшателе, Локле, Паррантрюи (1866 г.), Цюрихе, Базеле, Лозанне (1867 г.) и т. д. В 1868 г. в Женеве действовало уже 26 секций, объединявших

¹ См. «Генеральный Совет Первого Интернационала. 1864—1866. Протоколы», стр. 24.

² «Nordstern», 11. II. 1865.

560 более 4 тыс. членов. С 1867 г. их работу координировал Женевский кантональный комитет. В январе 1869 г. более 30 секций французского языка создали Романскую федерацию. Федерация имела свой орган — газету «Эгалите». В 1870 г. стали возникать секции в Горной Юре. Всего там было образовано около 13 секций, насчитывавших примерно 700 членов.

Швейцарские организации, прежде всего группа секций немецкого языка, выступали как важный пропагандистский и организационный штаб. Ведь Швейцария являлась единственной страной на континенте, где секции существовали вполне легально; к тому же там находился один из центров революционно-демократической и рабочей эмиграции. Не в последнюю очередь роль Интернационала в Швейцарии определялась кипучей энергией И. Ф. Беккера — блестящего пропагандиста и организатора, сумевшего стать рабочим деятелем международного масштаба. Беккер и возглавляемый им ЦК секций немецкого языка были связаны с рабочими Германии, Австрии, США. Были налажены также контакты с Италией, Испанией, Россией, Грецией и Турцией¹.

В Германии секции начали возникать на рубеже 1865—1866 гг. под влиянием В. Либкнехта и других бывших членов Союза коммунистов, связанных с Марксом, — К. Клингса, К. Клейна, П. Штумпфа. Большую роль сыграла деятельность И. Ф. Беккера: ЦК секций немецкого языка в Швейцарии в определенной мере рассматривался и как центр для германских секций.

Одной из первых была образована секция в Золингене. Ее основал отходивший от лассальянства К. Ф. Дюльтген; затем руководителем секции стал Клейн. В 1866 г. секции возникли в Берлине (организаторы этой секции — сапожники Т. Мецнер и А. Фогт и студент технического училища З. Мейер — с ноября 1865 г. переписывались с Марксом), Магдебурге, Кельне, Лейпциге; в 1867 г. — в Майнце, Брауншвейге, Висбадене, Вольфенбюттеле, Хильдесгейме, Дуйсбурге, Дрездене; в 1868 г. — в Зигбурге (Рейнская Пруссия), Леррахе и Зеккингене (Баден); в 1869 г. — в Бармене и Эльберфельде, Нюрнберге. Действовали секции также в Фюрте, Тюбингене, Билефельде, в ряде городов Силезии. В секции входили члены Союза немецких рабочих обществ и Всеобщего германского рабочего союза.

Несмотря на то что секции Интернационала в Германии были небольшими, они сыграли немаловажную роль в подготовке создания германской социал-демократической рабочей партии².

Тесно связаны с рабочим движением в Германии были секции Товарищества в Австро-Венгерской империи. Активными участниками их создания и работы были Г. Обервиндер и Г. Шей. Хотя

¹ См. «Vorbote», 1871, № 12, S. 180.

² «Die I. Internationale in Deutschland (1864—1872). Dokumente und Materialien». Berlin, 1964.

561 сведений об этих секциях сохранилось немного, известно, однако, что в 1868 г. они действовали в Вене, Граце, Винер-Нейштадте. Существовали они и в Пеште, Брно, Братиславе, Аше, Триесте, Темишоаре (Трансильвания). Их деятельность подготовила условия для организации социал-демократической партии, которая уже в 1869 г. насчитывала около 20 тыс. членов (из них 6 тыс. — в чешских и 2,5 тыс.— в венгерских землях)¹.

В Бельгии уполномоченным Генерального Совета первоначально являлся близкий к Мадзини буржуазный демократ Л. Фонтен. Однако практически он ничего не сделал для создания секции. В 1865 г. секретарем-корреспондентом Генерального Совета для Бельгии был назначен Маркс. Это сразу же изменило обстановку. Наладились связи с видным деятелем бельгийского рабочего движения С. де Папом. 17 июля 1865 г. в Брюсселе основывается первая секция, ставшая фактическим центром движения. В том же 1865 г. возникли секции в Льеже, Вервье, Генте, Намюре, Антверпене и др. В апреле 1867 г. было объявлено о создании Бельгийской федерации. К концу 1868 г. федерация насчитывала более 60 секций; в некоторых из них состояло несколько тысяч членов. В декабре 1868 г. особо видную роль в федерации стали играть члены ее федерального совета де Пап, Брисме, Гинс, Стеенс. К 1870 г. Бельгийская федерация превратилась в одну из самых крупных, она объединяла десятки тысяч членов секций и примыкающих обществ.

В США документы Интернационала стали известны в 1864 г. Для пропаганды заключенных в них идей немало сделали наряду с И. Вейдемейером, состоявшим в постоянной переписке с Марксом, эмигрировавшие в 1867 г. в США члены Товарищества З. Мейер и А. Фогт. Они способствовали отмечавшемуся выше вступлению в Интернационал нью-йоркского Коммунистического клуба немецких рабочих. В 1869 г. были основаны немецкие секции Товарищества в Нью-Йорке, Чикаго, Сент-Луисе, Милуоки. Приблизительно в это же время возникли французские секции. Наибольшее развитие секции Товарищества в США получили уже в начале 70-х гг.

В Испании две первые секции Товарищества были созданы в Барселоне и Мадриде итальянским демократом Ф. Фанелли. Долгое время неясность программы мешала их превращению в массовые организации. Лишь после Базельского конгресса (1869 г.) испанские секции Интернационала стали быстро расти. В конце 1869 — начале 1870 г. секции и местные федерации создаются в Пальме (остров Майорка), Бильбао, Кадисе, Валенсии, Виттории, Малаге, Вальядолиде, Картахене, Сантацдере, Толедо, Алькое. Мадридские секции, насчитывавшие к февралю 1870 г. более 1000 участников, образуют федерацию². В июне того же года на первом съезде в Барселоне была

¹ «Vorbote», 1869, N 2, S. 26—27.

² «Internationale» N 57, 13. II. 1870. В мае в федерации состояло более 2 тыс. человек («Solidarité» N 6, 14.V.1870).

562 конституирована Испанская федерация Интернационала, объединившая более 150 секций в 36 городах и ряд присоединившихся профессиональных организаций¹. В основном это были секции, организованные по профессиональному признаку (в Андалузии, Даене создается первая секция сельскохозяйственных рабочих)².

К этому времени в общий революционный поток стало вливаться и российское революционное движение. Среди русских революционеров, в первую очередь последователей Н. Г. Чернышевского, все более четко проявлялась тенденция к сближению с движением европейских рабочих. В этой связи возрастал интерес к идеям научного коммунизма. В 60-х гг. нелегально был издан первый русский перевод «Манифеста Коммунистической партии»³. Немало корреспонденций и статей, знакомивших читателей с развитием социалистических идей и европейского рабочего движения, появилось и в русской подцензурной печати.

Большую роль сыграл журнал «Современник». В 1861 г. в нем было напечатано изложение работы Энгельса «Положение рабочего класса в Англии», сделанное Н. В. Шелгуновым. «Современник» помещал обстоятельные разборы взглядов Лассаля, Прудона, информацию о событиях рабочего движения за рубежом. В газете либерального направления «Голос» в 1864 г. была опубликована заметка об основании Интернационала. В 1868 и 1869 гг. в ней же публиковались подробные корреспонденции о Брюссельском и Базельском конгрессах. Сообщения об Интернационале давались в «Русском инвалиде» (1865 г.), «Русском вестнике» (1867 г.) и др. газетах⁴.

Наиболее активно действовала в духе I Интернационала группа молодых русских эмигрантов в Швейцарии. Самой яркой фигурой и фактически главой этой группы был последователь Чернышевского А. А. Серно-Соловьевич — член Центрального комитета «Земли и воли», один из руководителей революционного движения в Петербурге в 1861—1862 гг. Случайно избежавший ареста, Серно-Соловьевич приехал в 1862 г. в Женеву для установления связи с русскими студентами. Вскоре он включился в рабочее движение Швейцарии и стал деятельным участником работы Женевской секции Интернационала.

Социально-экономическая обстановка в России, вступившей после реформы 1861 г. на путь быстрого капиталистического развития,

¹ F. Mora. Historia del socialismo obrero español, p. 72.

⁴ См. Б. Итенберг. Первый Интернационал и революционная Россия. М., 1964; «Литературное наследство К. Маркса и Ф. Энгельса. История публикации и изучения в СССР». М., 1969. стр. 34—38.

563 представляла для Маркса (в особенности при работе над «Капиталом») захватывающий интерес. Без изучения аграрных отношений в России, судеб русской общины он не мыслил завершения раздела своего труда, посвященного земельной ренте.

Существенную помощь Марксу в получении информации о России оказал немецкий публицист С. Боркхейм, расширивший с этой целью, по совету Энгельса, свои знания русского языка. Среди других материалов о России ему попалась на глаза выпущенная в 1866 г. Серно-Соловьевичем брошюра «Наши домашние дела», в которой говорилось о ситуации в российском революционном движении, и в частности о полемике между различными поколениями российских революционеров. Боркхейм обратился к автору брошюры с предложением перевести ее на немецкий язык и просьбой сообщить дополнительно сведения о неизвестных ему русских деятелях. Письмо его не сохранилось, но из ответа Серно-Соловьевича, датированного 18 октября 1867 г., ясно, что в нем речь шла о Н. Г. Чернышевском. Ответ Серно-Соловьевича, очевидно, явился тем документом, из которого Маркс и его ближайшие соратники впервые узнали о великом русском революционном демократе.

«Чернышевский и Добролюбов, — писал Серно-Соловьевич, — являются двумя крупнейшими публицистами молодой России. Именно им — этого никто не будет оспаривать — мы обязаны тем движением, которое осуществляется сейчас в России и которое рано или поздно — так я во всяком случае надеюсь — дойдет до взрыва...

...Статьи Чернышевского напечатаны в отдельных номерах «Современника», редактором которого он был, но который прекратил свое существование. Посторонний с трудом поймет их — речь идет об его политических статьях, — ибо, чтобы избежать цензуры, он писал как раз противоположное тому, что думал. Читатели понимали его. Этот человек обладал великим и вполне оригинальным талантом, я бы даже сказал, что это был настоящий гений» ¹.

Трудно предположить, что ответ Серно-Соловьевича не попал сразу же в руки Маркса, который именно в эти дни неоднократно встречался с Боркхеймом по различным делам. Но даже если этого не случилось, то Маркс все равно очень скоро получил составленное для него Боркхеймом письменное резюме брошюры Серно-Соловьевича, в которое вошли эти новые данные ². Свидетельством интереса, проявленного Марксом к ее автору, служит то, что в декабре 1867 г. он через И. Ф. Беккера посылает Серно-Соловьевичу дарственный экземпляр I тома «Капитала».

Год спустя Серно-Соловьевич, входя в состав комиссии по подготовке издания в Женеве органа Интернационала газеты «Эгалите»,

¹ Письмо воспроизведено в предисловии к немецкому переводу брошюры «Наши домашние дела», напечатанному в Лейпциге в 1871 г.

² ЦПА ИМЛ, ф. 1, оп. 5, ед. хр. 1772.

564 прислал Марксу письмо. «Я обращаюсь к Вам с просьбой и в данном случае помочь тому делу, которое Вы защищаете в течение всей Вашей жизни» ¹, — писал Серно-Соловьевич, приглашая Маркса сотрудничать в издании. Маркс отказался от постоянного сотрудничества, сославшись на занятость, но обещал редакции всяческое содействие.

Серно-Соловьевич был первым представителем молодого поколения русских революционеров, с которым Маркс вступил в непосредственный контакт. Однако вскоре эта связь оборвалась из-за тяжелой болезни и гибели Серно-Соловьевича.

Между тем в середине октября 1868 г. Маркс узнал о том, что в Петербурге предполагается издать русский перевод «Капитала». Сообщил ему об этом будущий переводчик всех трех томов Н. Ф. Даниельсон. Это первое письмо положило начало обширной переписке Даниельсона с основоположниками марксизма, продолжавшейся до последних дней жизни Энгельса. Даниельсон на протяжении долгих лет снабжал Маркса, а после его смерти Энгельса всевозможными материалами по экономике России.

Осенью 1869 г. Даниельсон прислал Марксу «Положение рабочего класса в России» Н. Флеровского (псевдоним В. В. Берви). «Посылаю Вам эту книгу, — писал он, — в надежде, что она даст Вам необходимый материал для следующих частей Вашего классического труда» ². Чтобы прочитать книгу Флеровского, Маркс стал, как писала его жена, «с пылом и жаром изучать русский язык...» ³. Он делал это тем более настойчиво, что хотел познакомиться с работами Чернышевского. Для первых занятий послужил экземпляр герценовской «Тюрьмы и ссылки», по которому в свое время занимался Энгельс: выписанные им на полях переводы и русские корни очень облегчали Марксу процесс усвоения. К 10 февраля 1870 г. Маркс с удовлетворением сообщил Энгельсу, что прочитал уже 150 страниц Флеровского.

К концу работы над книгой Маркс читал довольно бегло, делая замечания по существу прочитанного. Он выделял подчеркиванием те места, которые свидетельствовали о наличии в России элементов капиталистической эксплуатации (например, системы оплаты товарами), о разложении общины и развитии товарного производства. На полях встречаются критические замечания по поводу свойственной Флеровскому идеализации общины, его славянофильских настроений. Против пожелания Флеровского, чтобы капиталист и рабочий чувствовали себя не как «наниматель и наемник», а как «товарищ» и «брат», Маркс пишет на полях на саксонском диалекте: «Недоставало нам только таких братьев, пропади они пропадом!» ⁴

¹ «К. Маркс, Ф. Энгельс и революционная Россия». М., 1967, стр. 161—162.

⁴ Архив Маркса и Энгельса, т. IV, стр. 372—378.

565 Обширный, насыщенный фактическими данными труд Флеровского дал Марксу то, что он лишь отчасти мог найти в других источниках, искаженных официальным оптимизмом или субъективистскими иллюзиями. «После изучения его труда приходишь к глубокому убеждению, что в России неизбежна и близка грандиознейшая социальная революция — разумеется, в тех начальных формах, которые соответствуют современному уровню развития Московии, — пишет Маркс П. Лафаргу. — Это — добрые вести. Россия и Англия — два великих столпа современной европейской системы. Все остальные имеют второстепенное значение, даже прекрасная Франция и ученая Германия»¹.

Вслед за книгой Флеровского Маркс познакомился с третьим томом женевского собрания сочинений Чернышевского, в который входила работа «Дополнения и примечания на первую книгу политической экономии Джона Стюарта Милля». Летом того же года он заказал в Женеве четвертый том. Год спустя он пишет по поводу работ Флеровского и Чернышевского: «Идейное движение, происходящее сейчас в России, свидетельствует о том, что глубоко в низах идет брожение. Умы всегда связаны невидимыми нитями с телом народа»².

Маркс видел, какой высокий революционный потенциал таила в себе огромная угнетенная масса в условиях неразрешенности задач буржуазной революции. В то же время теоретическая мысль и политический опыт подсказывали, что для превращения этого потенциала в поступательное движение необходимо наличие передового класса, организованного и сознающего свою историческую задачу. Так, в общую панораму европейской революции Россия включалась уже не в образе контрреволюционного царизма, оплота реакционных сил, а в качестве могучего резерва международного пролетариата в момент решительного боя против капитала.

В начале 1870 г. стала складываться Русская секция в Женеве. Одним из ее организаторов был русский революционер Н. И. Утин — ученик Чернышевского. Будучи приговорен за революционную деятельность к смертной казни и сумев бежать за границу, он в 1868 г. создал в Женеве журнал «Народное дело». Вокруг него объединилась группа русских революционных эмигрантов. 12 марта 1870 г. Н. Утин, А. Трусов, супруги Бартеневы, Е. Дмитриева-Томановская и А. Корвин-Круковская направили в Лондон письмо, в котором сообщали о конституировании Русской секции (к письму был приложен ее устав). Обращаясь к Марксу с просьбой взять на себя представительство этой секции в Генеральном Совете, члены ее комитета Н. Утин, А. Трусов и В. Нетов (Бартенев) писали: «Воспитанные в духе идей нашего учителя Чернышевского, осужденного за свои сочинения на каторгу в Сибирь в 1864 г., — мы с радостью приветствовали Ваше изложение социалистических принципов и

¹ К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 32, стр. 549.

² К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 33, стр. 147.

566 Вашу критику системы промышленного феодализма... Русская демократическая молодежь получила сегодня возможность устами своих изгнанных братьев высказать Вам свою глубокую признательность за ту помощь, которую Вы оказали нашему делу Вашей теоретической и практической пропагандой...»¹ Марксу понравились в письме молодых русских революционеров отказ от славянофильских иллюзий, понимание неразрывности исторических судеб России и Западной Европы, а также прямое отмежевание от Бакунина. Поэтому он охотно согласился удовлетворить просьбу комитета.

В своем официальном ответе Маркс с одобрением высказался о программе Русской секции, в которой угнетение Польши царизмом объявлялось тормозом, «одинаково препятствующим политической и социальной свободе обоих народов — как русского так и польского». «Вы могли бы прибавить,— писал Маркс,— что... работая над разбитием цепей Польши, русские социалисты возлагают на себя высокую задачу, заключающуюся в том уничтожении военного режима, которое существенно необходимо как предварительное условие для общего освобождения европейского пролетариата»². Маркс закончил это письмо, которое было опубликовано в органе Русской секции — «Народном деле», словами: «Такие труды, как Флеровского и как вашего учителя Чернышевского, делают действительную честь России и доказывают, что ваша страна тоже начинает участвовать в общем движении нашего века»³.

Большой заслугой немногочисленной, но весьма активной группы русских членов I Интернационала было и то, что в период, когда в международном рабочем движении стала разворачиваться острая борьба против анархизма, за пролетарскую партийность, они выступили против Бакунина и поддержали марксистское, революционное ядро в Интернационале. Уже в начале 70-х гг. Русская секция стремилась завязать связи в России, привлечь там единомышленников на сторону I Интернационала. При этом деятели Русской секции отнюдь не игнорировали и начинавшееся в России рабочее движение: напротив, они даже склонны были преувеличивать его значение, считая, что социальный переворот в России может произойти в форме всеобщей стачки⁴. Однако подлинной исторической роли пролетариата русские члены Международного Товарищества еще не могли понять.

¹ «К. Маркс, Ф. Энгельс и революционная Россия», стр. 169.

⁴ См. Б. П. Козьмин. Указ. соч., стр. 265.

567 Одной из важнейших сфер деятельности Интернационала было создание и развитие рабочей печати. В годы его существования издавалось более сотни газет, которые являлись официальными или фактическими органами секций и федераций Международного Товарищества¹.

Никогда раньше рабочая печать не получала такого развития. Заметно росли тиражи, расширялись географические масштабы распространения: рабочие газеты и журналы выходили в Англии и Австро-Венгрии (в том числе в Пеште и Триесте), в Бельгии и Германии, в Голландии и Дании, в Италии и Испании, в Португалии и Сербии, во Франции и Швейцарии, в Швеции, США и Австралии; несравненно глубже стало их содержание.

Издание каждой газеты было настоящим подвигом. Приходилось преодолевать величайшие материальные трудности, подвергаясь при этом правительственным преследованиям (штрафы и реквизиции, прямые запрещения). Немало было сложностей идейного плана. Сотрудничество последовательных пролетарских революционеров в буржуазно-демократической печати и в органах британских тред-юнионов было нелегким делом. Часто такое сотрудничество завершалось разрывом.

В результате многие рабочие газеты существовали недолго: несколько лет, год, несколько месяцев. Иногда удавалось выпустить лишь несколько номеров (французские «Трибюн увриер» — 5 номеров, «Пресс увриер» — 1, итальянская «Мартелло» — 4 и т. д.). Однако в любом случае издание газеты было большим завоеванием рабочих, демонстрацией роста их сознательности и организованности. Действительно, без постоянной помощи рабочих масс ни один из органов Товарищества не смог бы продержаться. Самоотверженно трудились и редакторы этих газет, не получавшие в подавляющем большинстве случаев никакого вознаграждения за свой труд. За годы своего существования Интернационал вырастил не один десяток пролетарских публицистов, многие из которых были рабочими и по происхождению.

Первый «толстый» ежемесячный рабочий журнал «Форботе», который сыграл огромную организационную и пропагандистскую роль и послужил делу воспитания и сплочения тысяч рабочих, читавших по-немецки, издавался фактически одним И. Ф. Беккером, человеком уже немолодым, обремененным семьей. Беккер собирал и переводил материалы из других газет, писал большинство как теоретических, обзорных, так и исторических статей (в частности, его перу принадлежит серия статей по истории Интернационала), вел переписку и все хозяйственные дела издания, правил коррек-

¹ «Répertoire international des sources pour l'étude des mouvements sociaux aux XIX-e et XX-e siècle, vol. I. La Première Internationale. Périodiques». Paris, 1958; «Печать Первого Интернационала и Парижской Коммуны. Сводный каталог изданий, хранящихся в библиотеках СССР», ч. I. М., 1964.

568 туру. Испанский рабочий-печатник Хосе Меса, самоучка, находясь с 1873 г. в крайне трудных условиях (до этого ему помогали еще два-три человека), выпускал еженедельную газету «Эмансипасион», которую Маркс считал одним из лучших органов Интернационала. Меса собирал для газеты материалы, составлял хронику событий, переводил с французского статьи и документы, в том числе «Манифест Коммунистической партии», отрывки из «Капитала» и «Нищеты философии», вел переписку, решал финансовые вопросы и одновременно набирал газету. Бельгийский рабочий-сапожник Филипп Кёнен также практически один издавал антверпенскую газету «Де Веркер».

Редакторы или редакции органов Интернационала были ответственны перед своими секциями или федерациями. В ряде случаев они избирались на съездах и наряду с федеральными советами или комитетами рассматривались как руководящая инстанция организации (орган Романской федерации — «Эгалите», германской Социал-демократической рабочей партии — «Фольксштаат»). В случае конфликта, если газета не выражала позиции федерации, последняя могла изменить состав ее редакторов.

Наряду со статьями о местных событиях или по общим проблемам движения рабочие газеты публиковали документы Генерального Совета, отчеты о его заседаниях, документы и отчеты о работе своей федерации, сведения о стачечных боях, подписках в пользу стачечников, о положении трудящихся, о репрессиях и правительственных преследованиях, о создании секций и возникновении новых органов Товарищества, давали обзоры пролетарского движения. Это была подлинная международная хроника борьбы рабочих, немало способствовавшая воспитанию пролетарского интернационализма. Как и все движение, рабочая печать преодолевала местную, узкоцеховую замкнутость.

Ответственность редакций, обязательность публикации документов Генерального Совета и данной организации, как и сам массовый характер газет, ознаменовали новый этап в развитии пролетарской печати.

Значительную помощь развитию печати оказывал Генеральный Совет. Он не ограничивался финансовой поддержкой. Развивались и укреплялись международные связи редакций. Были налажены обмен номерами газет и доставка материалов Генерального Совета. Маркс и Энгельс сами переводили и рассылали отдельные наиболее интересные материалы из местной печати. При этом они сотрудничали в десятке органов, писали для них статьи, предоставляли для перепечатки свои произведения.

Большую помощь оказали Маркс и Энгельс становлению органа германской социал-демократии — созданной в 1869 г. эйзенахской партии — ежедневной газете «Фольксштаат». При этом они постоянно требовали, чтобы немецкие социал-демократы активно выступали

569 как отряд международного рабочего движения и не отгораживались от идейной борьбы в Интернационале¹.

С первых же дней существования Товарищества Маркс делал все, чтобы у Генерального Совета появился свой центральный орган. Естественно, прежде всего надежды возлагались на уже существовавшие, в основном тред-юнионистские, издания. С осени 1864 г. были установлены контакты с еженедельником лондонских тред-юнионов «Би-Хайв-ньюспейпер», издававшимся в 1861—1876 гг. (в отдельные годы еженедельник назывался просто «Би-Хайв»). Подобно большинству органов тред-юнионистского движения, газета функционировала на началах акционерного общества. Ее издатель Дж. Поттер владел значительным количеством акций и считал себя ее хозяином. В редакцию входили и другие держатели акций — представители либерального тред-юнионизма (Дж. Трап и Р. Хартуэлл). 22 ноября 1864 г. Генеральный Совет решил рассматривать газету как свой орган. Однако сотрудничество с самого начала сложилось неудачно. Поттер задерживал публикацию материалов, произвольно менял их текст. Попытка приобрести акции, чтобы повлиять на состав редакции, не удалась. Генеральный Совет начал искать другие пути создания английского органа Международного Товарищества.

Летом 1865 г. были предприняты усилия для приобретения бывшего органа тред-юниона горняков «Майнер энд Уоркмэнс Адвокейт», владельцем которого был член Генерального Совета Дж. Б. Лино. Однако и эта попытка окончилась неудачей. Не удалось найти надежную опору и в «Уоркмэнс Адвокейт», который Лондонская конференция 1865 г. объявила органом Товарищества. В редакции газеты вскоре взяли верх буржуазно-радикальные элементы. Газета была переименована в «Коммонуэлс», а с июля 1867 г. ее издание вообще прекратилось.

С февраля 1871 г. органом Товарищества стала еженедельная газета рабочих лондонского Ист-энда «Истерн пост» (издавалась с 18 октября 1868 по 29 декабря 1872 г.), а с мая 1872 по май 1873 г.— лондонский еженедельник «Интернэшнл Геральд» (издавался с марта 1872 по октябрь 1873 г.). До отхода ее издателя и редактора У. Райли от рабочего движения (летом 1873 г.) газета сыграла большую роль в идейной и организационной борьбе в Британской федерации секций Интернационала.

¹ См. письма К. Маркса и Ф. Энгельса В. Либкнехту, А. Бебелю и А. Гепнеру.— К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 33; E. Kundel. Die Mitarbeit von Karl Marx und Friedrich Engels am Zentralorgan der Eisenacher Partei «Der Volksstaat».— «Beiträge zur Geschichte der deutschen Arbeiterbewegung». Sonderheft zum 150. Geburtstag von Karl Marx. Berlin, 1968.

570

ПРАКТИКА ИНТЕРНАЦИОНАЛЬНОЙ СОЛИДАРНОСТИ. РАЗРАБОТКА ПРОГРАММЫ ПРОЛЕТАРСКИХ ДЕЙСТВИЙ​

Огромным достижением пролетариата Европы и Америки в годы Интернационала были совместные выступления в поддержку стачечного движения. Закономерно, что первые примеры единства действий международного пролетариата возникли именно в сфере экономической борьбы, где противоположность классовых интересов проявлялась наиболее наглядно и могла быть понята каждым рабочим в силу его личного жизненного опыта.

В обстановке нарастающего революционного кризиса сама стачечная борьба европейских рабочих проделала за 5—6 лет эволюцию от разрозненных, случайных забастовок к классовым боям, в которых сотням рабочих, сплотившимся под знаменем Интернационала, противостояла вся власть капитала, опиравшаяся на вооруженную силу буржуазного государства. Стремительный рост классового сознания и широкое распространение чувства интернациональной солидарности, характеризующие экономическую борьбу пролетариата в эти годы, останутся непонятными, если не учесть могучего организаторского воздействия, которое оказывали на массы передовые рабочие в каждой стране и их боевой штаб — Генеральный Совет Интернационала в Лондоне.

Протоколы Генерального Совета показывают, что инициатором борьбы за единство действий международного пролетариата в стачечной борьбе выступил Маркс. В качестве секретаря-корреспондента для Германии он огласил на заседании Генерального Совета 25 апреля 1865 г. письмо от руководителя Берлинского союза печатников, в котором сообщалось о стачке 500 наборщиков Лейпцига, боровшихся за повышение заработной платы. Берлинский союз печатников был в числе тех нескольких организаций, в которых В. Либкнехту удалось с осени 1864 г. развернуть пропаганду идей Интернационала. «Мы просим Вас, дорогой гражданин, — говорилось в письме, — призвать Международное Товарищество Рабочих, и в частности лондонских печатников, оказать поддержку борьбе наших лейпцигских братьев по классу путем сбора средств. Каждое выступление рабочих, каждая стачка имеет интернациональное значение, так как, добиваясь частных и местных целей, рабочие по существу ведут бой за дело всего своего класса. Братский союз должен охватить всех рабочих, Международное Товарищество Рабочих является подтверждением этой возвышенной цели» ¹.

С этого момента содействие стачечному движению стало одним из постоянных направлений работы Генерального Совета и местных секций Интернационала.

¹ «Bee-Hive», 29.IV.1865.

571 Непременным условием успеха было преодоление отрицательного отношения к стачкам, преобладавшего еще в различных слоях рабочего класса. Многие видели в стачках нарушение свободного права на труд и вторжение в нормальный ход производства (такой точки зрения придерживались многие прудонисты и наиболее отсталые из тред-юнионистов). Другие, исходя из «железного закона заработной платы», объявляли стачечную борьбу бессмысленной тратой сил и средств (такова была точка зрения лассальянцев, а также части английских рабочих, находившихся под влиянием буржуазных вульгарных экономистов). По существу обе позиции сводились к проповеди пассивного подчинения капиталистической эксплуатации.

Маркс воспользовался возникшей весной 1865 г. в Генеральном Совете дискуссией о тред-юнионах и стачках, чтобы вооружить членов Совета правильным пониманием места экономической борьбы в освободительном движении пролетариата. «Сейчас на континенте царит настоящая эпидемия стачек, и требование повышения заработной платы стало всеобщим... — сказал он во вступительном слове к своему докладу «Заработная плата, цена и прибыль». — Вы, стоящие во главе Международного Товарищества, должны иметь по этому важнейшему вопросу твердо сложившиеся убеждения».

Резолюция, завершившая дискуссию, призывала тред-юнионы «использовать свои организованные силы в качестве рычага для окончательного освобождения рабочего класса, то есть окончательного уничтожения системы наемного труда» ¹.

Беспощадно критикуя реформистские теории и проявления реформистских тенденций в практике рабочего движения, Маркс отнюдь не отрицал необходимости и пользы борьбы за частичные требования; великой его заслугой было то, что он развеял гипнотическое действие на сознание рабочих так называемого железного закона заработной платы. Именно в докладе, прочитанном членам Генерального Совета в июне 1865 г., он впервые обнародовал один из жизненно важных выводов своей экономической теории: только неустанное и упорное сопротивление рабочих мешает капиталисту непрерывно ухудшать их условия жизни и труда. «Дело сводится к вопросу о соотношении сил борющихся сторон», — заявил Маркс в Генеральном Совете ².

В марте — апреле 1866 г. в Лондоне развернулась крупная стачка рабочих-портных, боровшихся за повышение заработной платы. Генеральный Совет через своих секретарей широко оповестил об этом секции Интернационала на континенте и добился опубликования в их печатных органах специальных обращений, в которых местных рабочих призывали не наниматься на работу в Англию. Таким образом удалось расстроить расчеты предпринимателей,

¹ К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 16, стр. 103, 155.

² Там же, стр. 151.

572 которые пошли на уступки. Этот первый успех значительно способствовал росту авторитета и влияния Международного Товарищества Рабочих ¹.

Члены Генерального Совета брали на себя переговоры с привезенными из-за границы рабочими, вели среди них пропаганду идей Интернационала, убеждали не подрывать борьбу английских товарищей. Генеральный Совет нередко изыскивал средства для возвращения приезжих на родину или брал на себя устройство их на другую работу в Англии. Летом 1866 г. делегаты Совета — Лафарг и Дюпон, участвуя вместе с двумя англичанами, членами Совета, в улаживании конфликта между английскими и бельгийскими землекопами на строительстве железной дороги, провели переговоры столь успешно, что секретарь Лондонского общества землекопов предложил бельгийцам вступить в ряды общества, заявив при этом, что его члены стоят «выше национальных предрассудков».

Славной страницей в историю европейского пролетариата вошла стачка парижских рабочих-бронзовщиков весной 1867 г.² Возникнув в ходе борьбы за твердые расценки, эта стачка приобрела характер решительного выступления за права профессиональных союзов. После того как объединившиеся предприниматели, угрожая локаутом, потребовали роспуска общества взаимопомощи бронзовщиков, основанного в 1866 г., бастующие направили в Лондон трех делегатов, к которым присоединились представители парижской секции Интернационала. «Призываем Вас во имя Товарищества оказать всякую поддержку многочисленной группе парижских рабочих, которые обращаются через Международное Товарищество Рабочих к своим лондонским братьям»,— писало правление парижской секции Генеральному Совету. Члены Совета добились от руководства лондонских тред-юнионов разрешения провести сбор средств для парижских стачечников среди английских рабочих; помощь оказали и секции Интернационала в Бельгии и Швейцарии. Широкое движение солидарности поддержало боевой дух участников забастовки и подорвало позиции предпринимателей, которые согласились на введение единого тарифа. Суммы, полученные парижскими бронзовщиками заимообразно от братьев по классу, были возвращены в течение нескольких месяцев.

Менее известна проходившая в это же время стачка парижских портных. В марте 1867 г. среди рабочих парижских портняжных мастерских началось движение за повышение заработной платы и введение твердых расценок на отдельные операции. Размах этого движения, получившего поддержку Интернационала, вызвал тревогу французских властей. Под давлением предпринимателей было возбуждено судебное преследование против основанной в апреле 1867 г. в Париже Ассоциации братской помощи рабочих-портных. Ее руко-

¹ «Tribune du Peuple», 29.IV.1866.

² «Historique de la grève du bronze». Paris, 1867.

573 водителей обвинили в создании недозволенного общества; они были приговорены к крупным денежным штрафам, а сама Ассоциация распущена¹. Несмотря на это поражение, стачка и процесс, о котором много писали в газетах, способствовали росту авторитета Интернационала, выступавшего глашатаем и защитником права рабочих на свою организацию.

О сложившемся уже к этому времени в Интернационале понимании задач международной пролетарской солидарности свидетельствовало обращение, выпущенное в Берлине в связи с продолжительной стачкой лондонских портных в 1867 г.: «Помощь лондонским портным — не благотворительность, а долг. Они сознательно вступили в титаническую борьбу против капитала, хорошо зная, что в случае поражения их ждет печальная участь в течение долгих лет и что это поражение отразится на судьбе всего трудящегося населения, в Англии во всяком случае: ведь речь идет не просто о конфликте между рабочими и предпринимателями-портными, а о борьбе труда против господства капитала. Пусть рабочие Берлина покажут, что они понимают значение солидарности рабочих не хуже, чем их английские братья, которые доказывают это понимание своими постоянными взносами. Интересы рабочих тождественны повсюду»².

С каждым годом классовая борьба между пролетариатом и буржуазией обострялась³. Во время забастовок 1869 г. ленточников в Базеле и печатников в Женеве швейцарское республиканское правительство открыто встало на сторону фабрикантов, предоставив в их распоряжение вооруженную силу. Во время стачек бельгийских металлургов в Сёрене и углекопов в Боринаже (1869 г.), английских шахтеров в Уэльсе (1869 г.), французских горнорабочих в Сент-Этьене (1870 г.) регулярные войска были брошены против безоружных рабочих.

Сила пролетарской солидарности, проявлявшаяся в ходе стачечной борьбы, оставалась загадкой для буржуазной прессы, которая распространяла всяческие измышления относительно «кассы» Интернационала, якобы дававшей ему возможность «подстрекать рабочих к стачкам». В официальном заявлении секретарь Генерального Совета Эккариус разъяснил, что «Товарищество, как таковое, никогда не вмешивается в тред-юнионистские дела», а лишь «использует свое влияние, когда к нему обращаются за содействием в случае стачек и локаутов, чтобы предотвратить использование рабочих одной страны в качестве наемных войск фабрикантов против

¹ «Gazette des Tribunaux», 24.VIII.1867.

³ Маркс отмечал в 1869 г., что предприниматели превращают конфликты с рабочими в «крестовый поход государственной власти против Международного Товарищества Рабочих» (К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 16, стр. 389).

574 рабочих другой страны, а в случае нужды, призывает к оказанию денежной помощи» ¹.

Первым результатом развернувшегося практического движения интернациональной солидарности явилось признание Женевским конгрессом Интернационала в сентябре 1866 г. положений, сформулированных Марксом в «Инструкции делегатам Временного Центрального Совета по отдельным вопросам». Охваченный этим документом комплекс вопросов представлял развернутую программу социально-экономической борьбы пролетариата на десятилетия вперед. В нем были зафиксированы требования 8-часового рабочего дня, ограничения труда детей и женщин, высказаны основополагающие мысли о трудовом политехническом образовании, о кооперации, предложена схема обследования положения рабочего класса. В разделе о профессиональных союзах было раскрыто значение и задачи этих наиболее массовых классовых организаций пролетариата, призванных бороться не за цеховые эгоистические интересы отдельных групп трудящихся, а за общие интересы «угнетенных миллионов» ².

Платформа экономической борьбы, сформулированная Марксом для Женевского конгресса 1866 г., опиралась на теоретические выводы, сделанные из более чем двадцатилетних наблюдений за рабочим движением Европы и Америки. Но делегаты конгресса, когда голосовали за эти выводы, видели в них непосредственный урок только что пережитых стачечных боев. К. Маркс писал Л. Кугельману об этой платформе: «Я ограничил ее намеренно такими пунктами, на которые рабочим можно непосредственно согласиться и действовать совместно и которые дают потребностям классовой борьбы и организации рабочих в класс непосредственный материал и толчок» ³.

Обобщая опыт практического движения, Маркс показал в «Инструкции», что даже такие элементарные требования, как ограничение рабочего дня, унификация расценок, охрана труда и т. п., могут быть реально удовлетворены лишь путем законодательных решений. Добиваясь их от буржуазного государства, рабочий класс отнюдь не содействует его укреплению. Наоборот, он превращает в свое орудие силу закона, которая теперь используется против него, «он осуществляет путем общего законодательного акта то, чего напрасно добивался бы путем множества разрозненных индивидуальных усилий» ⁴ Косвенно полемизируя таким образом с французскими прудо-

¹ «Генеральный Совет Первого Интернационала. 1866—1868. Протоколы», стр. 239.

⁴ К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 16, стр. 198.

575 нистами и некоторыми тред-юнионистами, которые призывали рабочих к отказу от политической борьбы, Маркс в то же время в особом пункте об организации кооперативных предприятий резко критиковал социальных реформаторов, рассчитывавших преобразовать капиталистическое общество, обойдясь без перехода государственной власти из рук капиталистов и землевладельцев в руки самих производителей¹.

Резолюции Женевского конгресса, прочно связавшие в одно неразрывное целое экономическую и политическую борьбу пролетариата, точно указали, как писал В. И. Ленин, «значение экономической борьбы, предостерегая социалистов и рабочих, с одной стороны, от преувеличения ее значения (заметного у английских рабочих в то время), с другой стороны, от недостаточной оценки ее значения (что замечалось у французов и у немцев, особенно у лассальянцев)»².

В резолюции Женевского конгресса также вошли — в формулировке Маркса — пункты об отмене косвенных налогов и постоянных армий, которые были выдвинуты французскими секциями Интернационала. Это были общедемократические требования, фигурировавшие во многих левых программах того времени. Формально они не выводили за рамки буржуазного строя, однако их последовательное, бескомпромиссное претворение в жизнь пролетариатом неизбежно подорвало бы основы этого строя. Их присутствие рядом с ближайшими требованиями рабочего класса придало резолюциям конгресса характер политической платформы, в которой общедемократические требования шли рука об руку с требованиями специфически рабочими.

Утверждение Женевских резолюций еще не означало, разумеется, их понимания всей массой членов Интернационала и даже руководителями всех его отрядов. Борьба пролетарски-революционного ядра Интернационала против прудонистов, лассальянцев, либеральных тред-юнионистов не прекращалась; следующие конгрессы снова и снова возвращались к вопросу о соотношении экономической и политической борьбы. Но в ходе прений кто-нибудь из делегатов Генерального Совета обязательно оглашал текст Женевских резолюций, вокруг которых сплачивалось все большее число членов Интернационала. Ко времени Базельского конгресса 1869 г. необходимость организованной экономической борьбы рабочего класса и польза профессиональных союзов уже находили общее признание. Во Франции и Германии широко развернулось профсоюзное движение и начали закладываться — в противовес английскому либеральному тред-юнионизму — боевые традиции революционных профсоюзов.

¹ См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 16, стр. 199.

² В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 4, стр. 171.

576 Платформа, которую в общем и главном отстаивали Генеральный Совет и организации I Интернационала в различных странах, являлась наиболее прогрессивной и наиболее универсальной программой действий в экономической, социальной и политической областях не только для пролетариата, но и для его потенциальных союзников — трудящихся масс мелкой буржуазии города и деревни.

Резолюции Женевского конгресса 1866 г. и некоторые дополнившие их решения следующих конгрессов можно рассматривать как программу-минимум Интернационала; в то же время в них отсутствуют конкретные политические требования, характерные для других документов такого рода, вышедших из-под пера Маркса¹. Последнее обусловливалось невозможностью выдвинуть конкретные политические требования в программе международной пролетарской организации, призванной существовать легально в странах с весьма различными, хотя в основе своей буржуазными режимами. Самым большим, на что можно было пойти, являлся параграф Устава, вменявший в обязанность местным секциям Интернационала «использовать свое влияние и проявлять инициативу... во всех вопросах, касающихся общего прогрессивного развития общественной жизни»². Руководствуясь этой идеей применительно к местным условиям, деятели Интернационала основали в Англии в 1865 г. Лигу реформы. Аналогичный характер имела и программа Саксонской народной партии, выработанная при участии А. Бебеля и В. Либкнехта в качестве платформы на выборах в Северогерманский рейхстаг³. Эта программа обеспечила немецким рабочим успех в 1867 г. В Северогерманский рейхстаг были избраны депутатами Либкнехт и Бебель; впервые со времени «Нойе Райнише цайтунг» лучшие представители германского рабочего класса обрели свою общенациональную трибуну. «Выступая в единственном месте, где в Пруссии существует свобода слова, я обращаюсь не к вам, — заявил Либкнехт 17 октября 1867 г. разбушевавшимся правым депутатам, —

¹ Ср., например, «Требования Коммунистической партии в Германии» (К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 5, стр. 1—3) и «Программу Лиги земли и труда» (К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 16, стр. 602).

³ В такого рода программах название Интернационал, как правило, не упоминалось; однако в печати Интернационала о них говорилось как о признающих принципы Товарищества («Генеральный Совет Первого Интернационала. 1868—1870. Протоколы», стр. 53; «Vorbote», 1867, № 2, S. 29; 1867, № 3, S. 46—48).

577 я обращаюсь к народу за стенами этого собрания»¹. Высокую оценку Маркса получили речи Либкнехта, его смелая критика бисмарковского режима, прикрывавшегося конституционными учреждениями.

Наряду с программой-минимум в среде наиболее передовых членов Интернационала с 1867 г. начало складываться понимание и программы-максимум, проведение в жизнь которой предполагало решительный отказ от принципа частной собственности, от самой капиталистической системы, подводило к пониманию социалистических основ будущего общества.

Маркс видел в успехах Интернационала только начало пути. Он ставил перед ним широкую задачу — содействовать формированию социалистического сознания международного пролетариата. Составляя по поручению Генерального Совета воззвания или проекты резолюций, Маркс в них неизменно увязывал отдельные требования рабочих и различные формы их борьбы с главной целью пролетарского движения — свержением капитализма и построением социалистического общества. Однако до 1868 г. ни в одном документе еще не был прямо поставлен кардинальный вопрос социалистического преобразования — вопрос об отмене частной собственности на средства производства. Прежде чем это стало возможным, необходимо было преодолеть иллюзии тех полуремесленных слоев рабочего класса, которые видели в частной собственности на орудия труда, небольшую мастерскую или клочок земли гарантию независимости мелкого производителя.

Жизнь каждый день опровергала миф о якобы независимом положении мелкого производителя, но, чтобы осмыслить происходящее, недостаточно было житейского опыта отдельного рабочего. Требовалась теоретическая мысль, способная обобщить коллективный опыт, постигнуть законы развития капитализма. Экономическое учение Маркса пришло на помощь европейским рабочим тогда, когда наиболее передовые из них уже были подготовлены к тому, чтобы эту помощь принять. Пропаганда отдельных положений марксистской политической экономии с самого начала велась в Интернационале самим Марксом и его ближайшими соратниками. Выход в свет в сентябре 1867 г. I тома «Капитала», в котором содержалось научное обоснование возможности и неизбежности пролетарской революции, ускорил сплочение марксистского ядра в Интернационале, подготовил принятие социалистической программы.

Внутри Интернационала обострялась борьба течений, отражавшая процесс преодоления европейскими рабочими мелкобуржуазных сектантских и реформистских воззрений. Делегатам, собравшимся на третий конгресс в Брюсселе (1868 г.), предстояло решить, пойдет ли Интернационал дальше по пути пролетарского социализма, который был намечен в его первых программных документах, или же

¹ «Die I. Internationale in Deutschland (1864—1872)», S. 186.

578 свернет к мелкобуржуазному реформизму, куда его тащили правоверные прудонисты и либеральные тред-юнионисты. К этому решающему сражению Маркс, который поехать на конгресс не мог, тщательно готовил делегацию Генерального Совета. Не вдаваясь в разъяснение конкретных черт новой формы общества, призванной прийти на смену капитализму, он заострял внимание на объективном характере этого процесса, исключавшем волюнтаризм, подчеркивал значение вызревания внутри капиталистического способа производства экономических предпосылок социализма, его материально-технической базы.

В подготовленном Марксом для конгресса проекте резолюции о последствиях применения машин при капитализме прямо говорилось, что «развитие машинного производства создает материальные условия, необходимые для замены системы наемного труда подлинно общественной системой производства»¹. Признание исторической прогрессивности капиталистического производства как этапа в развитии производительных сил, создающего материальную базу для социалистического общества, означало отказ от мелкобуржуазных социалистических утопий.

На конгрессе противники коллективной собственности направили главный удар против требования обобществления пахотной земли. Докладчиком был Де Пап, возглавлявший группу бельгийских коллективистов. Опираясь на советы, полученные от Маркса, Де Пап обосновал необходимость передачи земли в коллективную собственность в первую очередь экономическими аргументами, подчеркнул преимущества ведения крупного сельского хозяйства с применением механизации и научной мелиорации. Мелкие участки не выдерживают конкуренции крупных хозяйств и обречены на разорение, частная собственность мелкого землевладельца иллюзорна, говорил де Пап.

Принятая 30 голосами против 4 при 15 воздержавшихся, резолюция провозгласила необходимость передачи в коллективную собственность в лице государства всей земли (в том числе и пахотной), ее недр, лесных угодий, вод и т. д.

Значение этих решений Брюссельского конгресса очень велико. Впервые в истории форум представителей массовых рабочих организаций высказался в пользу социализма. Это свидетельствовало о переходе международного пролетариата на более высокую ступень общественного сознания, ознаменовало важный этап в соединении социализма с массовым рабочим движением.

Крупным событием в истории международного пролетариата явилось присоединение к Интернационалу на Брюссельском конгрессе возглавленного Бебелем Союза немецких рабочих обществ. Собравшиеся на съезде в Нюрнберге 5 сентября 1868 г. делегаты от 93 просветительных обществ немецких рабочих 69 голосами против 46 выразили свое согласие с платформой Интернационала, кратко сформу-

¹ К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 16, стр. 328.

579 лированной в предложенной съезду программе Союза. Решение Нюрнбергского съезда ознаменовало разрыв большинства Союза с либеральной буржуазией, его окончательный переход на классовые, пролетарские позиции. Присоединение к Интернационалу закреплялось решением Генерального Совета: правление Союза было объявлено исполнительной комиссией Товарищества для Германии. В. Либкнехт в Лейпциге и В. Эйххоф в Берлине получили полномочия на пропаганду идей Интернационала и создание секций.

Социалистическая программа, провозглашенная на Брюссельском конгрессе и подтвержденная особым решением Базельского конгресса (1869 г.), в основных своих формулировках, касавшихся национализации земли, важнейших средств производства и транспорта, исходила от Маркса и его ближайших соратников в Генеральном Совете. Эту программу еще предстояло детально разработать и довести до понимания массы членов Интернационала.

Однако если признание социализма как цели движения уже почти не вызывало сомнений у членов Интернационала, то в вопросе о социалистической революции ясности не было. Базельский конгресс 1869 г. подошел вплотную к вопросу о путях и средствах ее осуществления. Камнем преткновения становились разногласия о характере революции и ее движущих силах, о роли государства, о формах организации сил пролетариата. Прения на конгрессе ясно показали, что назрело столкновение между анархистами, сторонниками федерализма, и пролетарскими революционерами, выступавшими как демократы-централисты. Делегаты Генерального Совета (Эккариус и английский тред-юнионист Лекрафт) прямо говорили на конгрессе о преобразующей роли пролетарского государства, ставящего целью установление справедливого социального строя. В их словах звучали отголоски выступлений Маркса в Генеральном Совете. На этом конгрессе марксистское ядро Интернационала впервые открыто столкнулось с новым идейным противником — небольшой группой делегатов, возглавленных М. А. Бакуниным.

Зафиксировав определенный поворот в понимании целей движения — поворот в сторону социализма, Брюссельский и Базельский конгрессы отразили процесс постепенного преодоления отдельными национальными отрядами организованного рабочего движения сектантских, утопических и мелкобуржуазно-социалистических идей. Во Франции в это время приобретают решающее влияние левые прудонисты, признающие необходимость коллективной собственности, стачек, профессиональных организаций и политической борьбы. В Германии внутри Всеобщего рабочего союза оппозиционные элементы постепенно сплачиваются на платформе Интернационала. В Швейцарии сравнительно быстро преодолевается влияние буржуазных демократов и «правоверных» прудонистов.

Вместе с тем в конце 60-х гг. происходит более четкое оформление чуждой марксизму идеологии, как тред-юнионистской, так и анар-

580 хистской. Массовое рабочее движение оставалось восприимчивым к воздействию мелкобуржуазных или буржуазных по сути идей прежде всего в силу неоднородности социального состава своих участников, а также различий в положении отдельных отрядов пролетариата.

Борьбу против реформизма, в сторону которого все больше склонялось английское профсоюзное движение, Маркс вел и в теоретическом плане, раскрывая ненаучный, фальсификаторский характер вульгарной политической экономии, и в плане политическом, противопоставляя реформистской практике английских членов Генерального Совета основные принципы революционной тактики пролетариата.

Одну из центральных задач Интернационала Маркс с самого начала видел в том, чтобы революционизировать английский рабочий класс. Вся линия его поведения в английском вопросе строилась в Генеральном Совете применительно к этой задаче: усиление пролетарского ядра, устранение буржуазно-либеральных и буржуазно-радикальных влияний, вовлечение в Интернационал, в противовес реформистским лидерам, низовых организаций тред-юнионов, их воспитание в духе пролетарского интернационализма.

Наблюдая на протяжении 20 лет развитие английского рабочего движения, Маркс в 1864 г. не строил никаких иллюзий относительно идейного уровня Оджера и Кримера, представлявших тред-юнионы в Генеральном Совете. Однако на первых порах он приветствовал их участие в Интернационале, способствовал укреплению их положения в Генеральном Совете, выдвинул кандидатуру Кримера на пост генерального секретаря. Опыт работы Маркса бок о бок с реформистскими лидерами в Генеральном Совете весьма поучителен как пример марксистской тактики борьбы за рабочие массы. Приходилось считаться с тем, что до поры до времени эти «некоронованные короли Лондона» действительно представляли английский рабочий класс не в меньшей, если не в большей степени, чем парижские прудонисты — французский. Кроме того, в начале 60-х гг. лидеры типа Оджера и Кримера еще вполне годились в вожди общедемократического массового движения. Не случайно в январе 1865 г. именно к этим деятелям обратилась группа буржуазных радикалов, предложившая принять участие в кампании за расширение избирательного права; действительно, те сыграли активную роль в борьбе за избирательную реформу и оказались способными увлечь за собой широкие массы.

Маркс решительно поддержал участие членов Генерального Совета в движении за избирательную реформу. Он использовал эту возможность, чтобы возродить чартистские лозунги («право голоса всем совершеннолетним мужчинам и тайное голосование») в противовес умеренно буржуазным требованиям снижения избирательного ценза. Маркс выдвинул и организационный план основанной в 1865 г. Лиги реформы (индивидуальное членство, филиалы на местах, широкая кампания массовых митингов и т. п.) и наметил принципы участия представителей рабочего класса в руководстве Лиги на паритет-

581 ных началах, поддерживал в течение двух лет непрерывный контакт с рабочими — руководителями движения.

Лига дала толчок массовому движению во всех концах страны, провела многотысячные митинги в столице и других крупных городах. В результате был провален первый законопроект, произошла смена правительства, был распущен парламент, назначены новые выборы. Для английских рабочих это была полезная школа политической борьбы. Но Лига реформы не оправдала надежд сторонников Маркса, рассматривавших ее как этап на пути к возрождению в Англии рабочей политической партии чартистского типа. Не дала она и тех результатов, которых ожидали от нее сотни тысяч участников митингов за всеобщее избирательное право. Напуганные размахом движения, реформистские лидеры в правлении Лиги пошли на соглашение с буржуазией и в самый ответственный момент, весной 1867 г., отказались от требования всеобщего избирательного права. Билль о реформе 1867 г. распространил избирательное право лишь на часть рабочего класса (квартиросъемщики, платившие за жилье не менее 10 фунтов в год).

Нельзя не обратить внимание на то, в какой момент была проведена эта половинчатая избирательная реформа. Кончалась зима 1866—1867 гг., зима экономического кризиса; росла безработица; в Ирландии активизировалась национально-освободительная борьба, происходившая под руководством революционно-демократического общества фениев, в Лондоне и провинции бушевали народные митинги. Попытка лондонских городских властей запретить созванный 6 мая 1867 г. грандиозный митинг в Гайд-парке вызвала в столице такие волнения, что правительство вынуждено было пойти на уступку. «Если бы правительство не испугалось и применило силу, сегодня все было бы уже кончено. Более 200 000 человек в провинции ждали лишь сигнала, чтобы двинуться на Лондон в помощь сторонникам реформы»¹, — так писал из Лондона 11 мая 1867 г. секретарь-корреспондент Генерального Совета для Франции Э. Дюпон.

В такой обстановке закон о реформе, поспешно проведенный через обе палаты лидером консерваторов Дизраэли, явился предохранительным клапаном, предотвратившим взрыв. Одновременно на фениев были обрушены репрессии, а те католические элементы в Ирландии, которые склонялись к отказу от революционной борьбы, получили поблажку в виде отделения от государства англиканской церкви. В складывавшейся революционной ситуации правящие классы Великобритании, ее «верхи», доказали, что пока еще могут «жить по-старому». Однако без давления извне, без напора масс не было бы даже урезанной реформы 1867 г.

Воздействие этой реформы на дальнейшее развитие английского рабочего движения оказалось очень значительным. Она положила начало официальному существованию рабочей аристократии как ка-

¹ См. В. Э. Кунина. Указ. соч., стр. 204—208.

582 тегории избирателей и прослойки либеральных рабочих политиков. Получив политические права, более обеспеченная верхушка рабочего класса, фактически включавшая и значительную часть тред-юнионистских лидеров, как бы зримо обособилась от рабочей массы. Усилился уже существовавший раскол между реформистскими лидерами и низовыми организациями тред-юнионов, примыкавшими к слоям неорганизованных рабочих. Однако в международном аспекте английский рабочий класс все еще представлялся не только единым, но и в целом привилегированным отрядом европейского пролетариата. Привилегированным — в силу своей большей организованности и большего удельного веса в политической жизни собственной страны. Привилегированным — и в силу господства английской промышленности на мировом рынке, обеспечивавшего английским рабочим более высокую по тому времени заработную плату при наименее продолжительном рабочем дне. Подобные условия нередко порождали у многих из них сознание своей исключительности, эгоистическое пренебрежение к братьям по классу в других странах, забвение принципов пролетарского интернационализма (проявлявшееся, в частности, в недоброжелательном отношении к ирландцам).

Так же как и реформизм, сам по себе анархизм не был чем-то новым в идейной жизни Интернационала. Однако если непонимание сущности и роли государства оставалось препятствием к переходу прудонистов на позиции научного коммунизма, то многие свойственные прудонистам догмы (отказ от экономической и политической борьбы, нигилизм в национальном вопросе и др.) довольно быстро были преодолены и отвергнуты уже на первых конгрессах Интернационала. Между тем в процессе изживания прудонизма возникли и распространились некоторые новые взгляды. Многие члены Товарищества представляли себе обобществление средств производства как их передачу либо отдельным группам рабочих (через кооперативы), либо городским или сельским коммунам. Такое представление сочеталось со старым, прудонистским требованием автономии коммун и свободной федерации и с обоснованной враждебностью к буржуазному (а во многих случаях еще дворянско-буржуазному) государству и классовому праву. Возникшее на этой основе негативное отношение к любой форме политической организации в его крайнем выражении и использовал Бакунин, разработав откровенно противостоящую научному коммунизму анархистскую платформу.

М. А. Бакунин приобрел известность в революционных кругах участием во многих восстаниях. В 50—60-х гг., находясь в эмиграции, он поддерживал контакты с различными группами революционно-демократического движения. В это время, особенно в годы пребывания в Италии (1865—1867), окончательно формируется его концепция революционного анархизма. Выражая умонастроения отчаявшихся бесправных и разоряемых развитием крупной промышленности народных масс — крестьянства, мелких городских буржуа и

583 ремесленников, бакунизм имел двойственный и противоречивый характер. Выступая с резкой критикой всякого угнетения и бесправия, с призывами к мировой революции, к разрушению всех институтов старого общества и установлению социализма, он вместе с тем проповедовал крайний индивидуализм, видел корень всех бед в государстве, которое рассматривалось как абсолютное зло. Отсюда вытекало отрицательное отношение к политической борьбе, к созданию политических партий, ко всякого рода «авторитету». Ссылаясь на необходимость революционного слома эксплуататорской надстройки, бакунизм доводил это требование до абсурда — до «всеобщего разрушения». Провозглашая анархию, он отрицал необходимость диктатуры пролетариата и общенациональной собственности на орудия и средства производства.

Не меньший вред рабочему движению наносило волюнтаристское отношение к тактике, убеждение в том, что социальная революция, или, по терминологии Бакунина, «социальная ликвидация», может начаться в любой момент, стоит только дать толчок движению масс, «разнуздать их страсти». Подготовку к революции, так же как и руководство массами в ее ходе, должна была, с точки зрения Бакунина, осуществлять тайная (от самих же масс), сплоченная, узкая организация революционеров, подчинявшаяся строжайшей дисциплине. Сам Бакунин сравнивал эту тайную организацию с иезуитским орденом.

Своих первых сторонников Бакунин вербовал из представителей радикальной интеллигенции, которая все более разочаровывалась в реформаторской идеологии мадзинизма. В 1864 г. Бакунин узнал от Маркса о создании и целях Интернационала и формально вступил в него, однако до переезда в Швейцарию в 1868 г. в работе Товарищества не участвовал. Его усилия в это время были направлены на сплочение наиболее левого крыла буржуазных демократов. С этим связаны были и его планы создания собственной организации революционеров. Лишь после неудачной попытки придать радикальный характер буржуазно-пацифистской Лиге мира и свободы Бакунин с группой сторонников активно включился в работу Романской федерации Товарищества. При этом с самого начала он рассматривал уже сложившуюся организацию Интернационала лишь как поле для своей деятельности, для насаждения в рабочем движении собственных идей и методов борьбы ¹.

С этой целью Бакунин создал из группы своих друзей так называемый Международный альянс социалистической демократии. Состав его был чрезвычайно пестрым: в него входили и идейные сторонники Бакунина — анархисты, и буржуазные демократы, и вовсе

¹ 22 декабря 1868 г. Бакунин писал А. Ришару, что Интернационал «представляет ту базу, на которой единственно мы сможем и должны строить» (Архив Маркса и Энгельса, т. III, стр. 355).

584 случайные люди. В основном это были представители радикальной интеллигенции. Вели их в Международный альянс и чувство революционного нетерпения, и непонимание задач массовой организации, и былые традиции заговорщических обществ эпохи до 1848 г.

Наряду с этим открытым Международным альянсом, принявшим программу, которая сочетала экстремистские требования со старыми положениями утопического социализма («уравнение классов» и т. д.)¹, Бакунин создал тайный Альянс: до весны 1872 г. о нем знал лишь узкий круг его сторонников. Открытый Альянс конституировался как самостоятельная международная организация и стал претендовать на роль «теоретического центра» Интернационала. Именно эти обстоятельства и были причиной отказа Генерального Совета принять Альянс в Интернационал². Лишь после заявления о роспуске Международного альянса его женевская секция, носившая то же название — Альянс социалистической демократии, была принята в Товарищество.

В последующие годы эта секция превратилась в организационный и идейный центр бакунистов. В 1869—1870 гг. Бакунин и его сторонники создали на основе своей программы, которую они выдавали за программу Интернационала, ряд небольших секций и групп тайного Альянса в Испании, Италии, на Юге Франции и в Швейцарии. В этой последней бакунизм нашел распространение в основном в Горной Юре — среди мелких ремесленников часового производства.

Опираясь на юрские секции, Бакунин и его сторонники на съезде в Шо-де-Фоне (1870 г.) попытались захватить руководство в Романской федерации. Генеральный Совет поддержал прежнее руководство Романской федерации, предложив бакунистским секциям ограничиться созданием своей федерации³. Организационно оформляясь, бакунисты тогда все еще не имели массовой базы: в основном они представляли собой группу радикальных интеллигентов и высококвалифицированных швейцарских рабочих ремесленного типа.

Опасность бакунизма для рабочего движения была ясна Марксу и Энгельсу с момента его зарождения. Однако в наиболее острой форме борьба с ним развернулась несколько позже, когда он приобрел относительно широкую социальную базу.

КОНСОЛИДАЦИЯ НАЦИОНАЛЬНЫХ ОТРЯДОВ РАБОЧЕГО ДВИЖЕНИЯ​

К концу 60-х гг. начали сказываться результаты деятельности Интернационала. Мобилизуя рабочих на совместные классовые действия, воспитывая в них дух пролетарского интернационализма, Интер-

¹ Программу и регламент Альянса с замечаниями К. Маркса см.: «Генеральный Совет Первого Интернационала. 1868—1870. Протоколы», стр. 205—208.

³ См. там же, стр. 451.

585 национал одновременно способствовал консолидации рабочего класса в рамках отдельных государств.

Обдумывая в те годы проблемы организации рабочего класса и формирования пролетарской партии, Маркс и Энгельс не предрешали путей, которыми этот процесс должен осуществляться. Призывая членов Международного Товарищества Рабочих объединять разрозненные рабочие общества в национальном масштабе, Маркс исходил из возможности превращения разрастающейся сети местных секций в подлинно пролетарскую партию¹. Наряду с этим он видел и иные пути. Как явствует из «Инструкции» делегатам Женевского конгресса, ее автор считал, что профессиональным союзам предстоит превратиться в организующие центры экономической и политической борьбы пролетариата². Практика немецкого рабочего движения и передовая роль, которую сыграл в нем Союз рабочих обществ, показали, что даже такая неспецифически классовая организация, как просветительное общество, при соответствующих условиях, прежде всего при политическом отделении от буржуазии, может дать значительные результаты. Не исключалась также и возможность использования массовых демократических организаций, создаваемых при широком участии рабочих для достижения какой-либо определенной политической цели (как Лига реформы в Англии). Однако при всех обстоятельствах завершающим шагом должно было явиться превращение исторически сложившейся массовой организации рабочих в самостоятельную политическую партию пролетариата с программой, опирающейся на принципы научного социализма.

Тенденция к консолидации пролетариата в национальном масштабе была характерна для данного периода, когда, по словам В. И. Ленина, «рождаются самостоятельные пролетарские партии»³. Наиболее полное выражение эта тенденция получила в Германии, где 7—9 августа 1869 г. на съезде в Эйзенахе была основана социал-демократическая рабочая партия. В нее вошли руководимые Бебелем просветительные общества немецких рабочих, секции Интернационала в Германии, оппозиционные элементы из Всеобщего германского рабочего союза, порвавшие с лассальянским руководством, представители профессиональных союзов и рабочие, входившие в свое время в Саксонскую народную партию. Эйзенахская программа опиралась на принципы Интернационала, т. е. в основе своей была марксистской. Возникновение социал-демократической рабочей партии в Германии

¹ Временный устав призывал членов Интернационала «приложить все усилия для объединения разрозненных рабочих обществ в национальные организации, представленные национальными центральными органами», и подчеркивал, что такая централизация, являясь необходимым условием успеха рабочего движения в каждой стране, облегчит задачу его интернациональной координации (См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 16, стр. 14).

³ См. В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 23, стр. 2.

586 явилось крупной победой идей научного коммунизма. Оно доказало, что революционное учение марксизма становится той общей платформой, на которой в конечном счете объединяются, преодолев сектантские и реформистские иллюзии, лучшие представители международного пролетариата. Эйзенахский съезд подтвердил также полную пригодность выдвинутой Марксом платформы Международного Товарищества как основы для сплочения пролетариата в национальных рамках.

Во Франции образование партии тормозилось в первую очередь теоретической неподготовленностью рабочих¹. Несмотря на постоянное внимание, уделявшееся этому вопросу Марксом и Энгельсом, а также их ближайшими соратниками (Лафаргом, Дюпоном и др.), распространение идей марксизма, и в особенности основ исторического материализма, среди французских рабочих шло с трудом. Образование пролетарской партии здесь затруднялось, кроме того, свойственной прудонистам недооценкой всех форм организации рабочего класса (политических и экономических), равно как и сектантско-заговорщическими навыками и практикой бланкистов.

Тем не менее совместное решение практических задач в борьбе против бонапартистской империи и защита непосредственных интересов трудящихся содействовали сближению представителей прудонизма и бланкизма — этих двух главных течений во французском рабочем движении. Объективный ход событий подводил их к созданию боевого союза для достижения ближайшей цели, свержения общего врага — империи.

Первым шагом на этом пути можно считать избирательную программу группы парижских рабочих, выдвинутую весной 1869 г. в связи с выборами в Законодательный корпус. В составлении программы наряду с известными мелкобуржуазными социалистами и левыми республиканцами-антибонапартистами участвовали руководители парижских секций Интернационала (в частности, Варлен). Принятый в условиях Второй империи документ не мог непосредственно и открыто требовать провозглашения республики, однако его характер не оставлял никаких сомнений в антибонапартистских настроениях его составителей. Во вводной части ставилась задача «укрепления демократической и социалистической партии» путем соглашения между различными «социалистическими группами» для выработки общей программы. Выдвинутые в программе требования включали упразднение постоянных армий, отделение церкви от государства, выборность и сменяемость чиновников, их ответственность перед избирателями, свободу ассоциаций, собраний, печати, отмену косвенных налогов, национализацию банков, путей сообщения и связи, рудников и копей, самоуправление муниципалитетов и др. На своем заседании

¹ Энгельс писал в июне 1872 г., что в теоретическом отношении рабочие романских стран отстали от своих немецких товарищей «лет на пятьдесят» (К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 18, стр. 227).

587 4 мая 1869 г. Генеральный Совет оценил программу парижских социалистов как «основанную на принципах Товарищества»¹.

Дальнейшим шагом к организационному сплочению парижского пролетариата было образование 19 ноября 1869 г. Федеральной синдикальной палаты в качестве руководящего органа Федерации парижских профессиональных обществ. Поскольку Интернационал находился во Франции на полулегальном положении, рабочие общества, принявшие его платформу и посылавшие своих делегатов на его конгрессы, обычно не упоминали об этом в своих уставах (исключение составили руководимый Варленом Союз переплетчиков и некоторые другие общества). Федеральная палата, имея легальный статус, во всех политических и социальных вопросах занимала единую позицию с Парижской федерацией секций Интернационала, нередко они проводили совместные заседания. Помещение на площади Кордери, арендованное синдикальной палатой и секциями с января 1870 г., вскоре стало превращаться в штаб революционного и пролетарского Парижа. В последние месяцы империи, во время осады Парижа и в дни Коммуны там заседали Федеральный совет Интернационала, Комитет 20 округов, ЦК Национальной гвардии. Сюда по боевой тревоге приходили рабочие, здесь во время вооруженных выступлений и политических демонстраций круглосуточно дежурили руководители рабочих обществ.

В образовании 18 апреля 1870 г. Парижской федерации Интернационала, в которую вошел ряд секций, основанных бланкистами, большую роль сыграл П. Лафарг, с ведома и согласия Маркса поддерживавший в 1869—1870 гг. постоянный контакт с Бланки. Тогда же Лафаргу удалось осуществить в Париже новое издание Общего устава Интернационала, в котором были устранены допущенные прежде искажения перевода (в прудонистском духе).

Наряду с консолидацией рабочих французской столицы руководителям Интернационала во Франции удалось добиться образования довольно прочного антибонапартистского блока пролетариата с левыми республиканцами на базе ежедневной газеты «Марсельеза», начавшей выходить с января 1870 г. Газета со 100-тысячным тиражом систематически печатала документы Интернационала. В состав редакции вошел член Интернационала, будущий коммунар, бланкист С. Дерер. В ней постоянно сотрудничали такие видные социалистические публицисты, как Ж. Валлес, прудонист Ж.-Б. Мильер, бланкист П. Груссе. О классовых революционных задачах газеты Варлен, один из инициаторов издания, писал 25 декабря 1869 г., что основатели «рассчитывают не только вести пропаганду, но и сплотить социалистическую партию европейских стран, установить через газету постоянную связь между всеми группами — одним словом, подготовить социальную революцию в Европе». «На наших собраниях,— писал он

¹ «Генеральный Совет Первого Интернационала. 1868—1870. Протоколы», стр. 53.

588 далее, — мы почти единодушно пришли к выводу, что еще не подготовлены к революции. Потребуется еще год, может быть, два года активной пропаганды через газету, на публичных и закрытых собраниях, работы по организации рабочих обществ, прежде чем мы будем хозяевами положения и сможем рассчитывать, что революция не обернется, вопреки нам, на пользу республиканцам несоциалистам» ¹.

Важность реалистической оценки возможностей парижских рабочих показали события, происшедшие 12 января 1870 г. и связанные с похоронами прогрессивного журналиста Виктора Нуара, убитого родственником Наполеона III — Пьером Бонапартом. Только благодаря твердости нескольких рабочих-руководителей удалось тогда избежать столкновения, которое правительство пыталось спровоцировать между полицией и многотысячной (около 200 тыс. человек) антибонапартистской демонстрацией парижского пролетариата и мелкой буржуазии. И все же, учитывая внутренний кризис бонапартистского режима и постепенную консолидацию революционных сил, руководители парижского пролетариата с надеждой обращали свои взоры к будущему. Они считали, что в течение года-двух им удастся создать самостоятельную рабочую партию, способную возглавить массы в надвигавшейся революции.

На рост организованного рабочего движения в обстановке общего недовольства бонапартистским режимом правящие круги ответили жестокими репрессиями. Два крупных политических процесса в июле 1870 г. — над парижскими членами Интернационала и над бланкистами, обвиненными в заговоре против империи — нанесли жестокий удар по рабочим организациям, которые оказались обезглавленными и деморализованными в условиях нарастания революционного кризиса. Поэтому, когда империя пала, власть взяли в свои руки не передовые представители французского общества, а правые буржуазные республиканцы, ориентировавшиеся на быстрый мир с Пруссией и на реставрацию монархии.

ВНЕШНЯЯ ПОЛИТИКА ЕВРОПЕЙСКИХ ДЕРЖАВ И МЕЖДУНАРОДНЫЙ ПРОЛЕТАРИАТ​

Беспокойные, трудные 60-е годы XIX в., отмеченные постоянной военной тревогой и предчувствием революции, были свидетелями первых массовых выступлений рабочих Европы и Америки против милитаризма и агрессивной политики правящих классов. Эти выступления, проходившие под знаменем пролетарского интернационализма, подготовили международный пролетариат к значительно более ответственной борьбе в 1871 г. в защиту первого в истории рабочего государства — Парижской Коммуны.

¹ Цит. по: «Первый Интернационал. 1864—1870», ч. 1, стр. 318—319.

589 Выработка самостоятельной классовой позиции в вопросах международной политики представляла огромные трудности даже для передовых пролетариев, которые не обладали тогда ни теоретической подготовкой, ни специальными знаниями, ни даже необходимой информацией, тщательно скрываемой от них дипломатической тайной, а также официальной печатью. Вот почему в Учредительном манифесте Международного Товарищества Рабочих Маркс уделил особое внимание проблеме международных отношений. Он определил как прямую обязанность пролетариата борьбу против реакционной внешней политики правящих классов, которая, «преследуя преступные цели, играет на национальных предрассудках и в грабительских войнах проливает кровь и расточает богатство народа». Рабочие должны, писал Маркс в этом документе, следить за дипломатической деятельностью своих правительств и быть готовыми противодействовать ей всеми возможными средствами. Если же это неосуществимо, они должны «объединяться для одновременного разоблачения» дипломатических происков крупных держав. Задача рабочих «добиваться того, чтобы простые законы нравственности и справедливости, которыми должны руководствоваться в своих взаимоотношениях частные лица, стали высшими законами и в отношениях между народами. Борьба за такую иностранную политику составляет часть общей борьбы за освобождение рабочего класса»¹.

Международная обстановка, в которой приходилось ориентироваться и действовать европейским рабочим, была отнюдь не простой. С середины XIX в. одним из основных противоречий в межгосударственных отношениях стало франко-германское соперничество. Стремления бонапартистской империи утвердить свою гегемонию в Европе наталкивались на активно протекавший процесс образования единого германского государства — процесс, в котором противоборствовали различные тенденции: в Германии не прекращалась начатая в 1848 г. Марксом и Энгельсом упорная борьба пролетарских и последовательно демократических элементов за революционное объединение страны в германскую демократическую республику. Вместе с тем наметившаяся в 1859 г. капитуляция прусской либеральной буржуазии перед Бисмарком значительно усиливала позиции сторонников объединения в монархическую систему во главе с Пруссией.

Представители различных слоев французской буржуазии не вникали, разумеется, в существо этой внутренней борьбы: они готовы были любыми средствами препятствовать возникновению в Центральной Европе сильного государства, каков бы ни был его политический строй. Политики и публицисты, принадлежавшие к антибонапартистскому лагерю, протестовали против курса Бисмарка, справедливо видя в нем опасность усиления милитаризма в международной жизни и угрозу общему миру в Европе. Они не представляли себе перспективы демократической Германии.

¹ К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 16, стр. 11.

590 Соперничество Пруссии и бонапартистской Франции толкало их на путь войны. Вместе с тем опасение, что «большая» война окажется чреватой европейской революцией, заставляло правящие круги обоих государств ориентироваться на «малые» войны, сохранявшие династический характер. Таким образом, страх перед революцией, перед растущим рабочим движением превращался в важный фактор, непосредственно влиявший на внешнюю политику европейских держав. В силу этих специфических черт международной обстановки 60-х гг. великие теоретики пролетариата рассматривали перспективы революции в определенной зависимости от возможности военных конфликтов.

Добиваясь выработки единой пролетарской позиции во внешнеполитических вопросах, Маркс как вождь Интернационала сочетал большую разъяснительную работу с поддержкой стихийно возникавших выступлений рабочих. Направляя действия пролетариев в нужное русло и освещая их в воззваниях и других документах Генерального Совета Интернационала, Маркс раскрывал исторический смысл таких пролетарских выступлений, подлинное значение которых оставалось неясным их непосредственным участникам.

Впервые необходимость занять определенную позицию в отношении конкретного вооруженного конфликта встала перед Генеральным Советом I Интернационала в связи с австро-прусской войной 1866 г.

С весны 1866 г., в обстановке еще только назревавшего австро-прусского конфликта, в Южной и Западной Германии развернулось широкое движение рабочих за объединение страны революционным путем; ведущую роль в этом движении играли просветительные общества рабочих. Бебель и Либкнехт совершали агитационные поездки по Саксонии и Тюрингии, проводили многочисленные собрания, на которых обсуждалась необходимость совместных действий с рабочими-лассальянцами в борьбе за республику. На массовом народном собрании в Лейпциге 8 мая 1866 г. Бебель выдвинул резолюцию, содержавшую требование созыва общегерманского учредительного парламента на основе всеобщего и тайного голосования. В ней выражалась уверенность, что «немецкий народ будет выбирать в депутаты лишь таких людей, которые отвергают всякую наследственную центральную власть»¹. Впоследствии В. И. Ленин назвал эту резолюцию республиканской и революционной². В Лейпциге к ней присоединилось собрание, привлекшее более 5 тыс. человек. Аналогичные собрания прошли и в других городах.

15 мая 1866 г. возглавленный И. Ф. Беккером ЦК немецких секций Интернационала, находившийся в Женеве, выпустил воззвание в духе лейпцигской резолюции. Оценивая грозившую войну как братоубийственную и выгодную только врагам немецкого народа,

¹ «Die I. Internationale in Deutschland (1864—1872)», S. 119.

² См. В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 20, стр. 314.

591 Комитет призвал ко всеобщему вооружению народа для защиты единого и неделимого отечества, к созданию общегерманского революционного комитета и созыву на основе всеобщего, прямого и тайного голосования общегерманского собрания с законодательными и исполнительными функциями. Комитет рекомендовал немецким секциям Международного Товарищества выполнить эту резолюцию, а различным рабочим обществам приступить к соответствующим приготовлениям¹.

Итак, использовать создавшееся положение для осуществления единства Германии революционным путем — вот к чему призывали немецких рабочих их руководители, стоявшие уже на позициях научного коммунизма. Эта позиция германских членов Интернационала вполне соответствовала взглядам и стремлениям Маркса и Энгельса. Однако предложить такую программу действий всему Интернационалу было бы тогда преждевременно. Ее не приняли бы не только рядовые члены Интернационала во многих странах, но и большая часть Генерального Совета.

Об этом можно судить, в частности, по содержанию антивоенных воззваний, которыми в мае 1866 г. обменялись студенческая и рабочая молодежь разных стран в связи с обострением отношений между Пруссией и Австрией и военными приготовлениями обоих государств².

Хотя в этих воззваниях звучала тревога за судьбы людей, в них отсутствовал какой-либо анализ внешнеполитической обстановки. Авторы документов даже не пытались определить характер назревавшего конфликта и задачи рабочих различных стран в сложившихся обстоятельствах.

19 июня 1866 г. в Генеральном Совете докладом Эккариуса началась дискуссия о войне. Прения показали, что среди английских рабочих еще живы давнишние симпатии к объединительному движению в Италии, а это в условиях военного союза между Бисмарком и Италией объективно означало поддержку Пруссии. Противоположную позицию занимали многие французские члены Совета: критикуя прусский милитаризм, они высказывались против создания централизованного германского государства, пропагандировали прудонистский федерализм, т. е. по сути дела поддерживали выгодные французской буржуазии сепаратистские тенденции южногерманских государств и Саксонии. Некоторые французские члены Генерального Совета, находившиеся под влиянием Прудона, доказывали, что нации — это вообще «устарелый предрассудок», что рабочим и социалистам нет дела до национально-освободительных движений, когда социальная революция уже стучится в дверь³. Маркс подверг критике эту сектантскую позицию, иронически подчеркнув, что тот, кто ее защищал,

¹ «Die I. Internationale in Deutschland (1864—1872)», S. 120—121.

³ «La Rive gauche», 1. VII. 1866.

592 «сам того не сознавая, под отрицанием национальностей понимает, кажется, их поглощение образцовой французской нацией» ¹.

Определяя позицию членов Интернационала по отношению к австро-прусской войне, необходимо было учесть, что конкретные задачи, встававшие перед рабочими каждой из стран, были неодинаковы. Трудность заключалась именно в том, чтобы выработать общее решение, которое воспитывало бы в рабочих различных стран чувство пролетарского интернационализма и исключало бы всякую возможность истолкования такого решения в шовинистическом духе.

Определяя в письме к Энгельсу эту главную трудность, Маркс подчеркивал необходимость «в особенности избегать всякой демонстрации, которая увлекла бы наше Товарищество на путь односторонности» ². 17 июля он выступил одним из главных ораторов в прениях. Маркс разъяснил руководителям Интернационала заинтересованность пролетариата в прогрессивном и демократическом завершении национального единства в Германии и в Италии. Принятая на этом заседании резолюция (она была затем воспроизведена в английской и французской печати Интернационала) гласила, что Совет считает данную войну конфликтом между правительствами и «рекомендует рабочим оставаться нейтральными и объединиться, чтобы в единстве почерпнуть силы, необходимые для их социального и политического освобождения» ³.

Военная угроза, возникшая весной 1867 г. в связи с конфликтом между Бисмарком и Наполеоном III по поводу Люксембурга, вызвала новую, необычайно широкую волну выступлений европейских рабочих против войны, в особенности во Франции и Германии. В апреле берлинские машиностроительные рабочие обратились к французским товарищам по профессии с воззванием, в котором призывали их к совместной борьбе за свободу, против общих врагов рабочего класса и выражали свою приверженность к миру ⁴. 28 апреля правление парижской секции Интернационала опубликовало свой ответ, где говорилось: «Мы, рабочие, никогда не забываем, что труд, который объединяет нас, может развиваться лишь в условиях мира и свободы. Мы хотим мира и свободы. Братья в Берлине! Братья в Германии! Во имя международной солидарности, провозглашенной Интернационалом, мы шлем Вам миролюбивый привет, который должен скрепить нерушимый союз рабочих» ⁵.

7 мая поступило обращение к немецким рабочим от рабочих Лиона и окрестных городов. Генеральный Совет передал его Марксу

¹ См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 31, стр. 193.

⁵ E. Fribourg. L’Association Internationale des Travailleurs. Paris, 1870, p. 104—105.

593 для опубликования в Германии. Воззвание было воспроизведено в рабочей печати¹.

Секция Интернационала в Кане (департамент Луары) писала в обращении к «Братьям в Германии»: «Возвысим голос в едином призыве по обе стороны Рейна: Долой оружие! Да здравствуют труд и свобода!» Секция в Локле в своем обращении к «Рабочим Европы» отмечала: «Никакая война европейских народов уже теперь не может считаться национальной войной. Это будет война междоусобная»². В том же духе высказалась секция в Лозанне и многие другие.

В редакции различных газет со всех сторон поступали письма от секций Интернационала и групп рабочих, которые заявляли о своем присоединении к тому или другому протесту против войны.

Комментируя это мощное, стихийно возникшее движение протеста против войны, И. Ф. Беккер писал: «Поразительным знамением времени является не только то, что все эти заявления тождественны по духу, но и то, что они появились одновременно, без всякой предварительной договоренности или постороннего побуждения»³. Активность масс создавала благоприятную почву для дальнейшего закрепления позиций пролетарского интернационализма в отношении к войнам, однако мелкобуржуазные иллюзии еще мешали рабочим полностью разобраться в вопросе.

В связи с созывом в Женеве в 1867 г. первого конгресса буржуазно-пацифистской Лиги мира и свободы Маркс подверг критике попытки рассматривать проблемы войны и мира в отрыве от их социальной первоосновы: «Те люди, которые отказываются принять участие в деле преобразования отношений между трудом и капиталом, оставляют без внимания действительное условие всеобщего мира»⁴. Считая, что рабочие еще недостаточно организованы, чтобы оказывать решающее влияние на ход событий, и в частности повлиять на тактику Лиги, Маркс высказался против официального участия делегации Интернационала в конгрессе Лиги. В то же время, учитывая, что ее создание отражало сильные антивоенные настроения широких слоев мелкой буржуазии и интеллигенции, он рекомендовал членам Интернационала в индивидуальном порядке посетить конгресс, чтобы изложить там позицию пролетарских революционеров.

На конгрессе Лиги мира выступил секретарь-корреспондент Генерального Совета для Франции Дюпон. Это был первый марксист, вышедший из рядов французского рабочего класса. «Самый горячий сторонник вечного мира, — сказал он, — это рабочий. Ведь именно его тело разрывают снаряды на поле брани, и он же должен своим трудом, ночами без сна пополнять военный бюджет». «Неужели вы

¹ См. «Генеральный Совет Первого Интернационала. 1866—1868. Протоколы», стр. 74.

⁴ К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 16, стр. 557.

594 считаете, граждане, — продолжал он, — что цель может быть достигнута средствами, которые были нам предложены вчера?.. Надо уничтожить все законы, угнетающие труд, все привилегии, превратить всех в единый класс трудящихся. Одним словом, нужно принять социальную революцию со всеми ее последствиями» ¹.

Живучесть мелкобуржуазных иллюзий проявилась в резолюции Брюссельского конгресса Интернационала в 1868 г., содержавшей нереальное предложение предотвратить войну объявлением всеобщей стачки. Критикуя эту резолюцию, Маркс, как и раньше, считал осуществимым лишь публичный протест рабочих против войны, обличение ее зачинщиков. Конгрессу следовало заявить, полагал он, что «война между Францией и Германией есть междоусобная война, гибельная для обеих стран, гибельная и для всей Европы» ².

Подобная тактика уже проводилась в жизнь рабочими деятелями. Так действовал В. Либкнехт, выступавший в германском рейхстаге против прусского милитаризма, и французские члены Интернационала, разоблачавшие авантюристическую внешнюю политику Наполеона III.

Европейский рабочий класс постепенно приобретал опыт борьбы за мир. В обращении Генерального Совета к Национальному рабочему союзу США 12 мая 1869 г. Маркс мог не без основания написать: «Теперь, наконец, рабочий класс вступает на арену истории уже не как покорный исполнитель, а как независимая сила, сознающая свою собственную ответственность и способная диктовать мир там, где его так называемые хозяева кричат о войне» ³.

Когда началась франко-прусская война, Интернационал в целом уже был достаточно силен и организован, и Маркс счел возможным обратиться к его секциям с определенной программой действий.

В обстановке шовинистического угара, искусственно поддерживаемого правящими кругами Франции и Германии, передовые рабочие, члены Интернационала, в обеих странах, несмотря на преследования, возвысили голос в защиту мира. В обращении к братьям-рабочим всех наций парижские секции заверили в своей верности классовой солидарности. «Братья в Германии! — писали они.— Вражда между нами имела бы единственным последствием полное торжество деспотизма по обеим сторонам Рейна...» ⁴ Присоединяясь к протесту парижских секций во имя гуманности, демократии и «истинных интересов Франции», члены Интернационала в парижском пригороде Нейи писали: «Справедлива ли эта война? Нет! Национальна ли эта война? Нет!» ⁵ О своей верности интернациональному братству рабочих, о возмущении династическим характером войны заявили в июле

¹ J. Guillaume. L'Internationale. Documents et Souvenirs, t. 1. Paris, 1905, p. 50—51.

⁵ Там же, стр. 3.

595 1870 г. созванные социал-демократами собрания рабочих в Брауншвейге, Хемнице, Лейпциге, секция Интернационала в Берлине¹.

Эти выступления французских и немецких рабочих К. Маркс приветствовал в составленном им и датированном 23 июля 1870 г. Первом воззвании Генерального Совета о франко-прусской войне, видя в них подтверждение великой освободительной миссии рабочего класса, творца нового общества².

Это воззвание, как и все документы, выходившие из-под пера Маркса, содержало гораздо больше, чем только тактические указания по данному конкретному случаю. В нем был продемонстрирован сам метод классового подхода к войнам, подведен итог целому периоду европейских международных отношений, оценено влияние войн на дальнейшие судьбы рабочего движения.

Вместе с тем Воззвание явилось обобщением всей практики выступлений европейских рабочих против милитаризма и войн. Оно опиралось на шестилетний опыт Интернационала в этой области и было поэтому понято широкой массой членов секций, которые как бы узнавали в нем свои собственные мысли и чувства. Однако в Марксовом изложении эти мысли были освобождены от груза мещанских иллюзий и буржуазно-либерального фразерства. Они формулировались языком пролетарского интернационализма.

Выдвинув в качестве центральной проблемы на первом этапе войны закономерность и желательность военного разгрома бонапартистской империи, Воззвание поддержало французских членов Интернационала в их борьбе против режима Наполеона III и помогло немецким социал-демократам разобраться в сложном противоречии между подлинно национальными интересами германского народа и агрессивной, провокационной политикой бисмарковской Пруссии.

Изданное в виде листовки на английском языке, Воззвание было сразу перепечатано многими лондонскими газетами, получило широкое распространение в Англии и Америке, в переводе на французский и немецкий языки проникло в Германию, Швейцарию, Францию.

Еще 21 июля при голосовании военных кредитов в Северогерманском рейхстаге рабочие депутаты Либкнехт и Бебель подали мотивированное заявление о воздержании от голосования. «Настоящая война.— писали они,— представляет собой династическую войну... Кредиты, испрашиваемые у рейхстага на ведение этой войны, мы не можем одобрить, так как это было бы вотумом доверия прусскому правительству, которое своей политикой в 1866 г. подготовило эту войну. Мы не можем голосовать и против этих кредитов, так как это могло бы быть понято как одобрение преступной и бессовестной политики Бонапарта». Свою позицию Либкнехт и Бебель определили как по-

¹ См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 17, стр. 4.

² См. там же, стр. 5.

596 зицию «принципиальных противников всякой династической войны, социалистов-республиканцев и членов Международного Товарищества Рабочих»¹. Открылась одна из славных страниц в истории германской пролетарской партии, та страница, о которой Лондонская конференция Интернационала впоследствии лаконично запишет в своей резолюции: «Немецкие рабочие во время франко-прусской войны выполнили свой долг»². Линия немецких членов Интернационала, сочетавшая на первом этапе войны борьбу против Второй империи с разоблачением прусской диктатуры штыка в Германии и свойственных Бисмарку бонапартистских методов «кнута и пряника», нашла свое дальнейшее развитие в выступлениях против аннексии Эльзаса и Лотарингии, за почетный мир с французским народом, а затем в смелых выступлениях Бебеля в защиту Парижской Коммуны в берлинском рейхстаге.

В заявлении от 20 июля 1870 г. редакция центрального органа социал-демократической рабочей партии «Фольксштаат» призывала к «трезвому анализу вопроса». Газета писала: «Империя является краеугольным камнем реакционной Европы. Падение Бонапарта означало бы исчезновение главного оплота современного режима классового господства и сабли. Победа Бонапарта означала бы конец французской и европейской демократии. Наши интересы — требующие уничтожения бонапартизма — находятся в полной гармонии с интересами французского народа... Сначала рассчитаемся с французской империей, а потом с германской». Заявление заканчивалось призывом ни на минуту не забывать лозунг: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!»

Оценка передовыми немецкими рабочими войны как антибонапартистской отражала объективное содержание внешней политики Наполеона III, направленной против единства Германии. Однако в отличие от немецких националистов германский и международный пролетариат, настроенный республикански, не был заинтересован в победе монархической Пруссии. Поэтому лозунг антибонапартистской войны для революционных рабочих был возможен только в сочетании с самым беспощадным, самым смелым разоблачением бисмарковского режима.

Пролетарские революционеры, ожидавшие скорого падения империи во Франции, понимали, что это событие должно коренным образом изменить характер войны. Учитывая это, Маркс писал в Воззвании: «Если немецкий рабочий класс допустит, чтобы данная война потеряла свой чисто оборонительный характер и выродилась в войну против французского народа, — тогда и победа и поражение будут одинаково гибельны»³.

¹ Е. Г. Светланова. Германская социал-демократия в период франко-прусской войны. — «Германское рабочее движение в новое время». М., 1962, стр. 14—15.

³ Там же, стр. 4.

597 Устранение бонапартизма с исторической арены придало бы данной войне захватнический характер со стороны Германии. Немецким рабочим в этих новых условиях предстояло бороться за прекращение военных действий и добиваться скорейшего заключения с французским народом почетного мира без аннексий и контрибуций.

Эти новые задачи Маркс подробно изложил и обосновал во Втором воззвании Генерального Совета, в котором была намечена программа действия международного пролетариата в связи с изменившимся характером войны на втором ее этапе.

Воззвание было выпущено уже 9 сентября 1870 г., после разгрома французской армии при Седане и революции 4 сентября в Париже, низвергшей империю Бонапарта и провозгласившей во Франции республику.

Еще 5 сентября комитет социал-демократической партии Германии, находившийся в Брауншвейге, опубликовал манифест, в котором, руководствуясь письмом, полученным от Маркса и Энгельса, призывал немецких рабочих выступить против аннексии Эльзаса и Лотарингии и добиваться путем манифестаций и народных собраний «почетного мира» с Французской республикой ¹. Сразу же после обнародования манифеста все пять членов комитета были арестованы по обвинению в государственной измене, закованы в кандалы и отправлены в крепость Лётцен на восточной границе Пруссии. Аресту подверглись также члены контрольной партийной комиссии и многие руководители местных организаций.

Несмотря на жестокие репрессии, партия не прекращала борьбы. Был создан временный Центральный Комитет в Дрездене. Газета «Фольксштаат» выходила с «шапками» «Никаких аннексий!» и «Справедливый мир с Французской республикой», разоблачала жестокости прусской армии на оккупированных территориях и открыто выражала сочувствие народу Франции. В различных городах Германии вопреки запретам проходили многолюдные собрания протеста против политики Пруссии.

24 ноября в Северогерманском рейхстаге Либкнехт и Бебель, вызвав бешеный протест разъяренных юнкеров, внесли проект резолюции, отклонявшей кредиты для дальнейшего ведения войны на том основании, что война, начатая против империи, ведется теперь «за угнетение благородной французской нации». Проект резолюции требовал также скорейшего заключения с Французской республикой справедливого мира без аннексий.

Немецкие буржуазные газеты пытались утаить от публики эти смелые выступления рабочих депутатов, но, размноженные в виде листовки социал-демократической партией, они широко распространялись в Германии и были перепечатаны английской и континентальной прессой. 19 декабря в нарушение депутатской неприкосновенности Бебель и Либкнехт на основании документов, обнаруженных след-

¹ См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 17, стр. 272.

598 ствием по делу Брауншвейгского комитета партии, были арестованы: обвиненные в государственной измене, они находились в предварительном заключении до 28 марта 1871 г.

Во Втором воззвании Генерального Совета Интернационала, ориентировавшем французских рабочих на использование республиканского режима для консолидации своих сил, были намечены и задачи английских рабочих на новом этапе франко-прусской войны. Эти задачи состояли в том, чтобы путем давления на правительство добиться скорейшего признания Французской республики.

Движение английских рабочих за признание Французской республики британским правительством относится к числу наиболее массовых и энергичных политических кампаний, проведенных рабочим классом Англии в годы Интернационала ¹. Во время этой кампании были полностью использованы все те возможности, которыми располагали английские рабочие: свобода печати, слова, собраний, митингов, включая право делегаций являться непосредственно к членам правительства. В одном только Лондоне в сентябре 1870 г. было проведено 18 массовых митингов. Такие же митинги прошли в Бирмингеме, Ньюкасле, Манчестере. Члены Интернационала активно способствовали распространению и оживлению движения даже там, где не выступали его прямыми организаторами. Маркс принял деятельное участие в подготовке кампании своими выступлениями в Генеральном Совете; он использовал и свои личные связи с рабочими и демократическими деятелями Англии. «Я привел здесь все в движение,— писал он Энгельсу 10 сентября 1870 г.,— чтобы рабочие (в понедельник созывается ряд митингов) заставили свое правительство признать Французскую республику» ².

Первый этап кампании завершился приемом большой делегации премьер-министром Гладстоном 28 сентября 1870 г. В числе 100 делегатов было семь членов Генерального Совета и среди них русский революционер Герман Лопатин. Отказ Гладстона выполнить требование рабочей делегации был завуалирован дипломатической отговоркой. Не считая возможным признать правительство, которое само объявило себя «временным», Гладстон ссылался на необходимость дождаться узаконения его регулярными выборами. Каждому было ясно, что оккупация значительной части французской территории и осада Парижа делали это условие в данный момент невыполнимым. Между тем английские лидеры движения удовлетворились этой отговоркой.

Вторая волна выступлений, возобновившихся в январе 1871 г., тоже не увенчалась успехом. Причиной было отсутствие единства в самом английском рабочем движении, часть которого пошла на по-

¹ См. подробнее: Ф. Г. Рябов. Маркс и Энгельс и борьба английских рабочих за признание республики во Франции.— «Из истории марксизма и международного рабочего движения».

² К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 33, стр. 51.

599 воду у буржуазных радикалов-контистов, требовавших военного вмешательства Англии на стороне Франции. Это нереальное, авантюристическое требование оттолкнуло многих рабочих, которые отошли от движения. Выступления английских рабочих во время франко-прусской войны, хотя и не принесли ощутимых положительных результатов, имели воспитательное значение.

В свою очередь рабочие Швейцарии и Бельгии, тесно связанные с пролетариями как Франции, так и Германии, с первых дней проявили самое горячее участие к судьбам своих братьев по классу в двух охваченных войной странах; в многочисленных воззваниях и обращениях, на массовых митингах они требовали прекращения войны, немедленного мира, протестовали против преследования членов Интернационала и социалистов в воюющих странах, проводили сбор средств в целях оказания помощи семьям арестованных и раненных в боях¹.

ПРОЛЕТАРИАТ И ОСВОБОДИТЕЛЬНАЯ БОРЬБА УГНЕТЕННЫХ НАРОДОВ​

Ко времени образования Интернационала уже была создана марксистская система взглядов на политику рабочего класса по отношению к национально-освободительным движениям.

Общее теоретическое обоснование путей решения национальной проблемы, соответствовавшее интересам рабочего класса и вместе с тем отвечавшее объективным закономерностям исторического процесса, было дано основоположниками научного социализма в 40-х гг., когда они разрабатывали основы материалистического понимания истории. Именно тогда будущее наций, национальных противоречий и национальных движений было поставлено ими в связь с задачами борьбы рабочих; Маркс и Энгельс опирались на выдвинутые ими основополагающие принципы политики пролетариата: пролетарски-классовый подход и пролетарский интернационализм. Оба этих принципа взаимно дополняли друг друга, ибо представляли собой аспекты учения о всемирно-исторической миссии рабочего класса.

Совершив социалистическую революцию, пролетариат, указывали основоположники научного социализма, покончит с угнетением одних наций другими, но, для того чтобы победить, ему необходимо получить поддержку угнетенных народов, борющихся за национальное освобождение. Этот вывод мог сложиться только в ходе формирования социализма как науки. Чартисты домарксова периода высказывали сочувствие угнетенным народам, отмечая, что их эксплуатация и ограбление выгодны только правящим классам. Однако дальше этой констатации они, как правило, не продвигались. Прудонисты игнорировали национальный вопрос. Бакунин выдвинул в те годы идею «братства наций», которая, не будучи связана с зада-

¹ О борьбе французского пролетариата во время франко-прусской войны будет рассказано во втором томе настоящего труда.

600 чами классовой борьбы рабочих, являлась утопической и, кроме того, вредной, ибо могла быть использована реакционными политическими силами. Только К. Маркс и Ф. Энгельс поставили решение проблемы на научную основу.

Отношение основоположников научного социализма к конкретным национальным движениям было дифференцированным. Как представители рабочего класса, они поддерживали те национальные движения, которые наносили удар по контрреволюционным силам. Напротив, движения, объективно помогавшие реакции душить европейскую революцию, отнюдь не заслуживали поддержки революционного пролетариата.

В то время в Европе на повестке дня стоял вопрос о завершении создания национальных государств — и прежде всего объединения Германии и Италии. Для пролетариата это означало, в частности, расчистить от средневековых руин поле его грядущих сражений с буржуазией. При этом он был заинтересован в том, чтобы единство было установлено революционным путем, «снизу». Из этих соображений и исходили Маркс и Энгельс, рекомендуя рабочим занять ту или иную позицию в отношении межгосударственных конфликтов.

Во второй половине XIX в. основоположники марксизма существенно расширили круг объектов, которые подвергали изучению, разрабатывая взгляды по национальному вопросу. Это диктовалось самим ходом исторического развития. Шло становление колониальных империй. Начались волнения в Индии, которые затем переросли в грандиозное национальное восстание. Развернулось широкое антифеодальное и антиколонизаторское движение в Китае. Заморские завоевания и упрочение колониального господства европейских держав, в особенности Англии, отражались на положении и политическом поведении европейских пролетариев. Соответственно возрастал интерес теоретиков рабочего класса к национальному вопросу применительно к колониям и полуколониям.

В 50-х гг. Маркс выдвинул в этой области ряд в высшей степени плодотворных идей. Впервые в социалистической литературе он высказал и обосновал мысль о тесной взаимосвязи европейской революции и освободительного движения в отдаленных районах (в частности, в Китае)¹. Далее, Маркс обратил внимание на определенную связь между антифеодальным движением в Китае и вторжением туда Англии: это вторжение, указывал он, подорвало ремесла, ухудшило положение населения, вызвало социальный взрыв².

В серии статей, посвященных индийским проблемам (1853 г.), было раскрыто разрушительное влияние завоевания на индийскую общину, показана трагедия великого народа. Трудящимся как в Индии, так и в Англии, считал Маркс, предстояло воспользоваться результатами социальных изменений, вызванных экспансией капита-

¹ См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 9, стр. 98—99.

² См. там же, стр. 100.

601 ла. Маркс уже тогда допускал, что эта завоеванная англичанами страна сумеет взять свою судьбу в собственные руки еще до победы пролетарской революции в Англии. «Население Индии не сможет пожать плодов созревания тех элементов нового общества, которые посеяла среди него британская буржуазия, пока в самой Великобритании ныне правящие классы не будут вытеснены промышленным пролетариатом, или пока сами индийцы не станут достаточно сильными, чтобы навсегда сбросить с себя английское иго» ¹.

Мысль о возможном успешном исходе борьбы народов колоний за политическое освобождение еще до победы пролетарской революции в метрополии получила дальнейшую разработку в трудах Маркса и Энгельса на основании обобщения ими опыта освободительного движения в Ирландии в конце 60-х гг. Они установили принципиальную возможность такого положения, когда победоносная борьба колониального народа за независимость станет весьма важным предварительным условием победоносной социалистической революции в угнетающей стране.

Движения колониальных народов Востока были тогда спорадическими и еще не оказывали серьезного воздействия на судьбы мира. Национальные же движения в Европе, например в Ирландии или в Польше, происходили в непосредственной близости от жизненных центров капиталистической системы. Поэтому Маркс и Энгельс, будучи политическими реалистами и непосредственными участниками революционных событий, при определении тактики пролетариата в национальном вопросе основное внимание обращали на европейские дела. Вместе с тем они в полной мере представляли себе ту роль, которую предстояло сыграть Востоку в будущих революциях.

Маркс и Энгельс разоблачали жестокости колонизаторов и их корыстные классовые интересы. Они глубоко сочувствовали страданиям индийского и других народов, толкаемых завоевателями на капиталистическую Голгофу. Они знали, что те главы истории восточных народов, в которых речь пойдет о развитии капитализма, будут — как и соответствующие главы в истории народов Европы — отмечены печатью голода и страданий. Однако пролетариату, считали они, следует не оплакивать создавшееся положение, а действовать на его основе, в полной мере учитывая изменения, связанные с экспансией капитализма. Они не идеализировали освободительных движений угнетенных народов Востока, видели их специфику: стихийность, неорганизованность, религиозный характер, монархические иллюзии.

Марксу было чуждо представление, будто развитие капитализма и складывание его мировой системы тождественно созданию гомогенной, однородной капиталистической среды, которое должно быть с железной необходимостью доведено до конца. Силы протеста и возмущения, т. е. революционные силы, согласно идее Маркса, в состоянии сломить власть капитала еще до того, как он превратит весь тру-

¹ К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 9, стр. 228—229.

602 дящийся мир в пролетариев. Антикапиталистический потенциал, вызываемый к жизни мировым капиталистическим развитием, опережает последнее; он превращается в могущественный революционный фактор, способный вызвать к жизни социалистическую революцию еще до того, как капитализм станет однородной мировой системой. Такая постановка вопроса предполагала, следовательно, что после победы пролетарских революций одновременно будут существовать социалистические и досоциалистические общества. Проблему взаимоотношений этих групп обществ Маркс назвал «трудным вопросом»¹. В полной мере ответ на него даст уже В. И. Ленин, разработав теорию империализма и развив учение о пролетарской революции.

Частным выражением изложенной выше общей идеи была мысль о возможности миновать или прервать капиталистическое развитие отставшей страны или отставших стран, детально обоснованная Марксом применительно к России, но имевшая отношение ко всему «отставшему миру». Условия, необходимые для реализации этой идеи, могли бы возникнуть, с точки зрения Маркса, как в результате социалистического переворота, совершенного пролетариатом капиталистических стран, так и в итоге демократической освободительной революции, совершенной народом отставшей страны. Пройдут годы, и эта идея Маркса будет предана забвению теоретиками колониального вопроса во II Интернационале. Более того, оппортунист ван Кол, выступая на международном социалистическом конгрессе, заявит, будто история опровергла ее. Только В. И. Ленин и Коммунистический Интернационал обратятся к этой идее и развернут ее в учение о некапиталистическом пути развития стран, отставших в экономическом отношении.

Маркс и Энгельс смогли глубоко разработать национальный вопрос именно потому, что были последовательными интернационалистами. За национально-политическими конфликтами, за стремлением народов к национальному объединению, за политикой правительств в национальном вопросе, за войнами между национальными государствами, между этими государствами, с одной стороны, и порабощенными народами — с другой, они видели борьбу классов — пролетариата, буржуазии, земельной аристократии, других социальных слоев.

Итак, отправная идея Маркса и Энгельса о социалистической революции как условии разрешения национального вопроса, развиваемая с учетом опыта пролетарского и национально-освободительного движения, обогащалась и приобретала все новые грани. В сочетании с общей оценкой перспектив революционного процесса она теперь выглядела следующим образом. Рабочий класс передовых капиталистических стран, устремляясь к социалистической революции, может получить поддержку угнетенных народов, борющихся за национальное освобождение (в число таких народов начинают входить и те, которые стали жертвой колониальной экспансии). Их борьба,

¹ См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 29, стр. 295.

603 будучи направлена против реакционных сил, содействует пролетарскому натиску; с другой стороны, победа революции в капиталистических странах создаст благоприятные условия для всеобщего социалистического преобразования, в котором так или иначе примут участие все народы.

Таковы были идеи Маркса и Энгельса в отношении освободительных движений угнетенных народов, находившиеся в самой тесной связи с их выводами о магистральных путях борьбы пролетариата и противопоставлявшиеся ими как националистическим тенденциям, так и нигилизму в национальном вопросе.

* * *

В 50—60-х гг. XIX в. международное рабочее движение сделало значительный шаг вперед. Рост классового сознания в пролетарской массе получил свое выражение в повсеместно усилившейся с конца 50-х гг. стачечной борьбе. Во многих странах в этот период заметно укрепляется организованность рабочего класса, ширится стремление рабочих к единым действиям в борьбе против капитала — в локальном, национальном и международном масштабах. Хотя немало пролетариев все еще находятся под влиянием различных утопических, мелкобуржуазных социалистических теорий, последние непрестанно преодолеваются в ходе практической классовой борьбы и приобщения все более широкого круга передовых рабочих к идеям научного коммунизма. К концу 60-х гг. организованное движение международного пролетариата начинает проявлять себя как важная сила в политической жизни капиталистически развитых стран Европы и Северной Америки.

Наиболее знаменательным фактором развития международного рабочего движения в этот период была интернациональная консолидация пролетариата, которая нашла свое самое яркое воплощение в его первой международной массовой организации — I Интернационале.

Международное Товарищество Рабочих, явившееся ускорителем процесса интернационального сплочения пролетариата, прошло к концу рассматриваемого периода лишь половину своего исторического пути, но достигло за это время значительных успехов. К 1870 г. секции Интернационала существовали более чем в десяти государствах. Организационно они были еще слабы, деятельность многих из них протекала полулегально, а иногда в глубоком подполье. Однако сфера влияния Интернационала и его идей была несоизмеримо шире, чем непосредственные рамки его организации как таковой: в руководимые им массовые кампании вовлекались десятки, а подчас и сотни тысяч трудящихся, хотя формально число членов отдельных местных секций бывало очень невелико.

Значение деятельности Интернационала в 60-х гг. состояло в особенности в том, что он дал передовым рабочим общую платформу

604 социально-экономической и политической борьбы, в которой первые шаги на пути организации рабочего класса были увязаны с конечной целью пролетарского движения — с полным освобождением пролетариата. Эта платформа, основанная на идеях марксизма, исходила из концепции всемирно-исторической роли пролетариата и из Марксова учения о его союзниках.

Осуществляя идейное и политическое руководство Интернационалом, основоположники научного коммунизма закладывали в традиции рабочего движения прочные основы пролетарского интернационализма. Позицию пролетариата в отношении освободительной борьбы угнетенных народов Маркс и Энгельс определяли, исходя из научного обоснования его интернациональной освободительной миссии.

Опыт I Интернационала вооружил международный пролетариат организационными формами и нормами руководства, которые нашли свое дальнейшее развитие в практике международного революционного рабочего движения. Программные и организационные принципы, выдвинутые Международным Товариществом Рабочих, воспитывали рабочий класс в духе пролетарского интернационализма и одновременно способствовали консолидации пролетариев в рамках отдельных государств. В Германии этот процесс был доведен до своего завершения основанием в 1869 г. в Эйзенахе первой политической партии, объединившей рабочий класс на основе марксизма. Накануне общеевропейского революционного кризиса, кульминацией которого вскоре оказалась первая пролетарская революция — Парижская Коммуна. рабочий класс остальных передовых стран, в первую очередь французский пролетариат, не был еще вооружен теорией, не имел самостоятельной классовой политической партии. И все же, пройдя школу пролетарского интернационализма в рядах Международного Товарищества Рабочих, международный рабочий класс смело шел навстречу предстоявшим ему историческим испытаниям.

605

Глава десятая. ОБ ИДЕЙНОЙ БОРЬБЕ ВОКРУГ ОЦЕНКИ ИСТОРИЧЕСКОЙ РОЛИ ПРОЛЕТАРИАТА​

Научный социализм сразу после его создания и на последующих этапах исторического развития находился в фокусе ожесточенной идейно-политической борьбы. В центре этой борьбы оказались прежде всего краеугольное положение марксизма о революционно-освободительной миссии пролетариата, научная интерпретация процессов, обусловивших его возникновение и становление как ведущей революционной общественной силы. Эта тематика занимала и занимает большое место в работах буржуазных ученых, принадлежащих к различным идейно-политическим направлениям — от консерваторов до радикалов. Свою трактовку социальных процессов, развернувшихся в новое время, пытались дать представители социал-реформистского направления. Активно выступали и до сих пор подвизаются на этом поле деятельности ультралевые, в том числе анархистские, теоретики.

Некоторые историки рассматривали рабочий класс как «необузданную разрушительную» силу, нарушающую естественный ход исторического процесса. Другие — отводили ему роль пассивной массы, нуждающейся в «просвещенном» руководстве. Третьи — стремились и доныне стремятся доказать, будто рабочий класс неизбежно «интегрируется» в капиталистическую систему. Четвертые — воспевали стихийность пролетарских движений, идеализировали их ранние формы, уподобляли пролетариат люмпен-пролетариату, а иногда подменяли первый вторым.

Очень часто искаженная трактовка общественно-исторической роли рабочего класса на начальной фазе его становления и развития была обусловлена не только неверными методологическими, но и в первую очередь вполне конкретными политическими соображениями. Соответственно всесторонняя научная критика разных вариаций спекулятивной трактовки истории рабочего класса и рабочего движения, в том числе ее начальных этапов, разоблачение ее несостоятельности, ее классовой заданности остается актуальной как с исследовательской точки зрения, так и с точки зрения идеологической борьбы.

* * *

Искаженная, фальсификаторская трактовка роли рабочего класса в общественно-историческом процессе бытовала в работах реакционных идеологов начиная с первой трети XIX в., т. е. с того времени, как пролетариат начал заявлять о себе как о растущей и все более самостоятельной социальной силе. Основным лейтмотивом этих работ был страх перед новым, непонятным фактором, грозившим опроки-

606 нуть «устоявшийся» общественный порядок, при котором незначительное меньшинство родовитых или богатых (а то и тех и других вместе) безнаказанно распоряжалось судьбами большинства обездоленных трудящихся масс. На этой основе возникло своеобразное единство апологетов как феодальных, так и буржуазных отношений. И виконт де Шатобриан, отличавшийся мракобесием даже среди идеологов аристократии, и С.-М. Жирарден, редактор парижского «Журналь де деба», органа крупной буржуазии, с поразительным единодушием поносили французских рабочих, поднимавшихся против капиталистической эксплуатации, «новых варваров», которые-де угрожают существованию общества ¹.

Отрицание революционных, созидательных потенций пролетариата, представление о нем исключительно как о разрушительной силе, не способной к положительному историческому творчеству и потому являющейся орудием «демагогов», — такого рода взгляды были свойственны и консервативным немецким экономистам, историкам, социологам. Видный представитель вульгарной политэкономии К. Родбертус-Ягецов, которого Энгельс называл «подлинным основателем специфически прусского социализма» ², пугал (в своей статье «Требования рабочих классов», написанной в 1837 г.) соотечественников тем, что осуществление требований «рабочих классов» станет «могилой для всей современной культуры» ³. Вслед за французскими консерваторами он расценивал нараставшее революционное движение пролетариата как новое нашествие «варваров».

Особенно рельефно эта антипролетарская концепция выразилась в суждениях Л. фон Штейна. Крайний реакционер, один из предшественников современного антикоммунизма, он необоснованно утверждал, будто освободительная борьба пролетариата «ставит под вопрос все прекраснейшие и драгоценнейшие блага, добытые человечеством в тяжелом труде», основы цивилизации, которую пролетариат «с ненавистью отвергает», обрекая «на полное уничтожение» ⁴.

Отголоски подобных тенденций звучат и в буржуазно-консервативной литературе XX столетия.

Массовое народное, в том числе и пролетарское, движение изображается в трудах историков консервативного направления в качестве источника пагубного развития, обусловившего едва ли не все «беды» современной цивилизации, начиная от кризиса парламентской системы, кончая разложением «традиционной» морали и культуры.

¹ F. Rude. L'insurrection lyonnaise de novembre 1831. Le mouvement ouvrier à Lyon de 1827 à 1832. Paris, 1969, p. 663—665, 670—671.

⁴ L. von Stein. Der Sozialismus und Kommunismus des heutigen Frankreichs. Beitrag zur Zeitgeschichte. Leipzig, 1848, S. 11.

607 Согласно утверждениям некоторых представителей этого направления, прогресс человечества — в условиях развертывавшихся революционных выступлений масс и как их результат — представлял собой мнимый прогресс, ибо содействовал разложению «исторического порядка», что подорвало многие прежние нормы и само понятие о нормативной функции разума. Освобождая человека от традиций и привычек, общественное развитие, у истоков которого лежали революции, привело, мол, к полной идейно-политической дезориентации, сопровождаемой всеобщей анархией и опустошением духовных ценностей. Такое развитие неизбежно-де ведет к крайним формам цезаризма со всеми вытекающими отсюда трагическими последствиями¹.

В соответствии с такой трактовкой исторического развития на народные массы, главным образом на пролетариат, возлагается ответственность за все потрясения, которые пережило капиталистическое общество на протяжении последних двух веков, в том числе за реакционные перевороты, диктаторские контрреволюционные режимы — от бонапартизма до фашизма². Одним из идеологических «виновников» подобного развития иногда изображают даже Ж.-Ж. Руссо, который-де обосновал идею, будто цивилизация является результатом грехопадения человечества, и бросил лозунг, смысл которого в том, чтобы освободить человека от ложных ценностей этой цивилизации и превратить его в здоровое животное, руководствующееся инстинктами³.

К консервативному течению по своему отрицательному отношению к прогрессу и к олицетворяющей его социальной силе примыкают те «историко-культурологические» направления, у истоков которых стояли А. Шопенгауэр, Ф. Ницше, а затем О. Шпенглер.

Для приверженцев концепции «исторического круговорота» в конечном счете не существует реального прогресса. Тем самым «снимается» и проблема его движущей социальной силы. «Рожденный для господства может использовать массу, но он презирает ее»⁴ — такова их установка.

Разумеется, отнюдь не все сторонники этой концепции занимают в политическом отношении столь реакционные позиции, как, например, О. Шпенглер. Однако объективно все они (в том числе и корифей буржуазно-исторической науки XX в. Арнольд Тойнби) отрицают действительный общественный прогресс, а значит, прямо или косвенно и его ведущую революционную силу.

Несколько другая трактовка проблемы прогресса, а следовательно, и его движущей силы дается в работах буржуазно-либераль-

¹ H. Rauschning. Die Zeit des Deliriums. Zürich, 1947, S. 135—136.

⁴ O. Spengler. Jahre der Entscheidung, T. I. München, 1933, S. 14.

608 ной школы. Большинство ее представителей признает общественный прогресс неотъемлемой составной частью исторического развития. Однако, трактуя его идеалистически, они ищут движущую силу такого прогресса лишь в идеологической, духовной сфере. Для работ такого типа характерны настойчивая, если не навязчивая проповедь непреоборимого значения «вечных ценностей» буржуазной демократии, идея автоматической победы разума, убежденность в случайности всего того, что не поддается «рациональному» объяснению.

В рамки подобной трактовки вписывается, в своих главных чертах, историко-философская схема итальянского буржуазного философа Бенедетто Кроче, родоначальника «этико-политической школы» в историографии. Согласно Кроче, пружиной исторического процесса является нравственная воля, понимаемая как сознание и воля к свободе. Именно в свободе обнаруживает себя вечный морально-этический идеал, к которому стремится человечество¹. В этой схеме просто «не находится» места для самого понятия ведущей социальной силы общественно-исторического прогресса.

В тех случаях, когда представители данного направления ставят вопрос о классе, являющемся носителем общественного прогресса, роль пролетариата, как такового, решительно отвергается. Подобный подход четко прослеживается в многочисленных трудах американской буржуазной историографии, приуроченных к 200-летию Войны за независимость и провозглашения республики в США. Согласно утверждениям ряда авторов, не трудящиеся массы, в том числе рабочие, не их борьба, а буржуазия и наследие буржуазных революций определяли на протяжении истекших 200 лет — и будут определять впредь — ход мировых событий, судьбы человечества². Многие основополагающие тезисы этой линии аргументации, направленной прежде всего на всемерное возвеличивание «великих, непреходящих исторических заслуг» предпринимателей-капиталистов, издавна разрабатывались разными течениями буржуазной историографии: последователями «социально-правовой» школы (Р. Штаммлер, К. Диль и др.) и «новой исторической школы» Г. Шмоллера, идеологами «институционализма» (Т. Веблен), «историками бизнеса», «неолибералами», школой «менеджеризма» (И. Шумпетер и др.).

Движущей социальной силой всемирной истории в новое и новейшее время ими объявляется, как правило, буржуазия (прогрессивная историческая роль которой весьма произвольно переносится из времен американской и французской буржуазных революций в

¹ B. Croce. La storia come pensiero e come azione. Bari, 1945, p. 42—50.

² H. S. Commager. America and the Enlightenment. — «The Development of a Revolutionary Mentality». Washington, 1972, p. 7—29; J. Greene. Reinterpretation of the American Revolution 1763—1789. New York, 1968; idem. The Preconditions for American Republicanism: A Comment. — «The Development of a Revolutionary Mentality», p. 119—123.

609 последующие эпохи) либо мелкобуржуазные слои города и деревни, либо, наконец, «технократия»...¹

К средствам, используемым с этой целью, обычно относились и относятся идеализация исторической роли непролетарских слоев, преуменьшение остроты классового противоречия между пролетариатом и буржуазией. В крайней форме оно находило и находит выражение в теории «тождества интересов капитала и труда» и «всеобщей гармонии» как следствия свободной конкуренции.

В этом смысле сложилась определенная «традиция», у истоков которой стояли буржуазные историки, являвшиеся современниками событий, анализируемых в данном томе. Еще в первой половине XIX в. выдвигалась, например, теория «соглашения», в соответствии с которой появление на исторической арене пролетариев, как и буржуа, явилось следствием того, что человеческое общество в результате договорного «соглашения» чуть ли не добровольно разделилось на собственников труда и собственников капитала во имя содействия «накоплению капитала». Такие идеи проповедовали в первой половине XIX в., в частности, Э. Дж. Уэйкфилд, Ж. Молинари и подобные им «приторные вульгарные экономисты-фритредеры»², а также ряд других авторов, провозглашавших «деятельных капиталистов» некими «кормильцами всех людей» и едва ли не единственными производительными работниками в высшем смысле слова.

Более изощренный характер имели концепции тех, кто, не отрицая на словах классовую борьбу, старался затушевать коренную противоположность между буржуазией и пролетариатом, выдвигая, в частности, тезис о «совпадении» основных интересов недифференцируемого «среднего сословия», или «среднего класса»³. В этом отношении прослеживается определенная преемственность между воззрениями буржуазно-либеральных историков и экономистов первой половины прошлого столетия и взглядами реформистов после-

¹ «Capitalism and the Historians». Ed. by F. A. Hayek. Chicago, 1954; W. H. G. Armytage. The Rise of the Tehnocrats. A Social History. London—Toronto, 1965 e. a.

³ Критику подобных концепций см., например: Г. В. Плеханов. Первые фазы учения о классовой борьбе. Соч., т. XI. М.—Л., 1924, стр. 275—326. С попытками подменить научное марксистское понятие «пролетариат» категорией «средний класс» выступали еще Э. Бернштейн, Э. Ледерер, В. Зомбарт и др. Тезис об отсутствии коренных антагонизмов рабочих и капиталистов — основа концепций ряда либеральных и реформистских историков периода империализма (например, фабианцы С. и Б. Веббы, Дж. и Б. Хэммонды, Дж. Коул). В модифицированном виде подобные взгляды проповедуют современные буржуазные и реформистские идеологи, отрицающие революционные потенции пролетариата (В. Конце, В. Шидер и др.), умаляющие значение марксизма (Ю. Браунталь и др.). Аргументированный отпор такого рода воззрениям дается в кн.: М. А. Суслов. Избранное. Речи и статьи. М., 1972; «Из истории марксизма и международного рабочего движения». М., 1973; и др.

610 дующих поколений. Линию этой преемственности можно вести, начиная с буржуазных апологетов типа Ж. Б. Сэя и Ф. Бастиа¹.

Применительно к начальным этапам борьбы рабочего класса излюбленным приемом умаления его исторической роли является ложная оценка движущих социальных сил ранних буржуазных революций XVI—XVIII вв.

Для буржуазной и социал-реформистской историографии типично стремление преуменьшить роль трудящихся масс, в том числе зарождающегося пролетариата, в революционных боях и преобразованиях того времени².

Столь же несостоятельными являются попытки преувеличить объективные и субъективные возможности, которыми располагали в тот период пролетарские массы, не способные еще осуществлять самостоятельные, осознанные политические акции крупного, общенационального масштаба: в подобной переоценке коренной порок взглядов левацких историков типа Д. Герэна. Утрачивая историческую перспективу, они забывают, что антагонизм труда и капитала находился тогда на такой стадии, что хотя, с одной стороны, наемные рабочие уже могли заявить и все чаще заявляли о своих интересах и правах, но, с другой — вместе с буржуазией боролись против дворянства. Это отражало главное социальное противоречие той исторической эпохи³.

¹ Ж. Б. Сэй отвергал всякую мысль об эксплуатации рабочих капиталистом (см. Ж. Б. Сэй. Трактат политической экономии. М., 1896, стр. 28, 66 и др.); Ф. Бастиа писал о «гармонии интересов рабочих и тех, кто их нанимает» (Ф. Бастиа. Кобден и Лига. Экономические софизмы и гармонии. Что видно и чего не видать? М., 1896, стр. 170).

³ В своей книге о борьбе классов в годы Французской буржуазной революции конца XVIII в., написанной под углом зрения пресловутой троцкистской теории «перманентной революции», Д. Герэн характеризует эту буржуазную революцию как «сосуществование» буржуазной революции с «эмбрионом» революции пролетарской, а «бешеных» рассматривает как «слишком рано пришедших провозвестников пролетарской революции» (D. Guerin. La lutte des classes sous la Première Republique, t. 1. Paris, 1946, p. 5, 9, 10, 250—256).

611 Всестороннюю характеристику степени развития противоположности между пролетариатом и буржуазией в тот период дали в своих трудах основоположники марксизма ¹. Их методологические указания послужили исходной базой для ряда исследований, принадлежащих перу советских и передовых зарубежных историков ².

Распространенную форму отрицания общественно-исторической роли пролетариата представляют собой нападки буржуазных идеологов на данное К. Марксом и Ф. Энгельсом научное определение класса. Традиция в этой области была заложена еще в XIX в. в работах О. Конта, Г. Спенсера, а затем в сочинениях М. Вебера и других корифеев буржуазной социологии ³. Среди их последователей в эпоху общего кризиса капитализма наряду с откровенными апологетами капиталистических общественных отношений встречается немало щеголяющих марксистской фразеологией правых и левых ревизионистов. Одна группа буржуазно-реформистских авторов и праворевизионистских идеологов выдвигает в противовес марксистскому учению о классах «неэкономическую» концепцию «социального класса» ⁴. При этом замалчивается тот факт, что в марксизме класс рассматривается диалектически — не только как экономическое, но и как более широкое социальное понятие. Сходные взгляды свойственны и некоторым из идеологов «новых левых», которые либо уверяют, что основное классовое противоречие перемещается из экономического базиса в сферу надстройки ⁵, либо, некритически повторяя взгляды американского буржуазного социолога У. Уорнера и его после-

¹ См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 4, стр. 437—447; т. 20, стр. 269 и др.

⁵ «Nouvel Observateur», 1974, № 189, p. 3—9.

612 дователей¹, трактуют понятие класс как «психологический феномен».

Другая группа утверждает, что «сама идея» о закономерном росте пролетариата как важном условии осуществления им своей революционной миссии «в своей основе неверна»². Наряду с этим выдвигается тезис, будто «четко определяемого рабочего класса, как и вообще научного понятия «класс», не существует»³. Такого мнения придерживаются, например, некоторые идеологи современного «технократизма»⁴.

Главным «теоретическим основанием» их атак против марксистского понятия класса служит отказ считать отношения собственности объективным критерием для определения класса. Такая позиция воспроизводится в современную эпоху многими западными социологами. Так, известный на Западе специалист по «городской социологии» Г. Ганс, как бы возрождая концепции идеологов буржуазного и мелкобуржуазного социализма (в частности, Прудона), утверждает, будто одним из главных признаков, определяющих принадлежность к тому или иному классу, являются различия между людьми, связанные с характером их труда⁵. Он не только игнорирует то обстоятельство, что «современное классовое различие ни в коем случае не основано на «ремесле»» и что, «наоборот, разделение труда создает различные виды труда внутри одного и того же класса»⁶, но и пытается свести классовую борьбу к «распре между ремеслами».

В этом отношении с буржуазно-реформистскими авторами, призывавшими к «социологической критике» Марксовой доктрины классов, смыкаются и некоторые левоэкстремистские мелкобуржуазные идеологи. Атакуя марксизм, они неверно интерпретируют последствия общественного разделения труда и оспаривают основополагающие теоретические положения Маркса о характере развития пролетариата⁷.

Если научный социализм исходил и исходит из признания закономерного повышения удельного веса рабочего класса в самодеятельном населении, то его противники, включая правых и «левых» ревизионистов, утверждают обратное. Пропагандируя концепцию «депролетаризации», они трактуют изменения в социальной структуре буржуазного общества как постепенное «исчезновение» рабочего

¹ W. L. Warner. Structure of American Life. Edinburgh, 1952.

⁷ A. Gorz. Technique, techniciens et lutte des classes.— «Critique de la division du travail» (Preface par A. Gorz). Paris, 1973, p. 249—296.

613 класса. Вопреки фактам они отрицают актуальность выводов основоположников научного социализма относительно неминуемого углубления процесса пролетаризации и, фальсифицируя реальную действительность, «растворяют» рабочий класс в буржуазной и мелкобуржуазной среде.

На этой основе возводятся, в частности, и левацкие конструкции, рассчитанные на то, чтобы элиминировать учение о революционной миссии пролетариата, объявив главной движущей силой общественного прогресса мелкобуржуазные и люмпен-пролетарские слои.

Подобные взгляды защищал в своих работах Прудон¹. Они присутствовали в концепциях ряда других анархистских идеологов. Отстаивал их позднее и М. Бакунин. Превознося роль люмпен-пролетарских низов в историческом развитии ряда европейских стран, он «обвинял» Маркса и Энгельса в том, что они «отзываются с глубочайшим презрением» о «нищенском пролетариате», между тем, дескать, «только в нем ... заключается и весь ум, и вся сила будущей социальной революции». В то же время в противовес «социалистам школы Маркса», как подчеркивал сам Бакунин, его сторонники делали главную ставку на «поголовный бунт» крестьянства².

Такая оценка ведущей социальной силы революционного преобразования общества была свойственна анархизму и в последующие исторические эпохи. Этой оценки нередко придерживаются не только анархистские теоретики, но и другие, близкие к ним выразители мелкобуржуазной точки зрения. «В странах со средним уровнем развития капиталистических отношений», утверждает один из мелкобуржуазных теоретиков XX в., главные политические конфликты возникают скорее не в результате противоположности интересов между пролетариатом и собственниками средств производства, а в результате конфликта между интересами растущего среднего класса и растущей безработной, обездоленной части трудящихся³.

Углубляя заблуждения «корифеев» анархизма, некоторые из оппортунистов не ограничивались тем, что «растворяли» пролетариат в общей массе неимущих. Был выдвинут тезис о группах, «заменивших собой пролетариат» как революционную силу.

По мере развития всемирной истории, заявил, например, один из ведущих социал-реформистских идеологов в США Харрингтон, «истинным революционерам» становилось «все труднее» выступать от имени рабочего класса: «роль, которую в свое время Маркс предназначал

¹ См., в частности: П. Прудон. Французская демократия. СПб., 1867, стр. 64—75.

³ Glaucio Ary Dillon Soares. Industrialization: The Brazilian Political System. — «Latin America. Reform or Revolution», p. 196.

614 организованным рабочим, стали осуществлять крестьяне, городские люмпены, военные и представители интеллектуальной элиты». Возвышение этих слоев, «заменивших пролетариат», имеет-де большое значение, ибо, как утверждает он, надежды марксистов на то, что пролетариат Запада в конечном итоге выполнит свое революционное предназначение... не сбылись¹. Особое внимание уделяется при этом «новому люмпен-пролетариату», который «по своему положению в обществе во многом поразительно напоминает ранний люмпен-пролетариат, ибо принадлежит к городским низам, но не к рабочему классу, и относится к тем беднейшим слоям, которые впали в безрассудное отчаяние». На основе поведения этого деклассированного слоя строят свои стратегические концепции теоретики мелкобуржуазного радикализма, которые, по оценке того же Харрингтона, выступили в нашу эпоху последователями бакунизма².

Попытки теоретически обосновать подмену пролетариата люмпен-пролетариатом чреваты серьезными политическими последствиями. Ведь речь здесь идет о весьма отличающихся друг от друга социальных группах. Рабочий класс, занимая ключевые позиции в системе общественного производства, является производителем основных общественных богатств. Более того, именно он связан с развитием самых передовых форм производства. В противоположность ему люмпен-пролетариат — это «пассивный продукт гниения самых низших слоев старого общества»³. Существование люмпен-пролетариата — одно из доказательств антигуманной сущности капитализма, постоянно воссоздающего массовый слой «отверженных», вытолкнутых из общественной жизни людей. В силу своего социального положения люмпен-пролетариат испытывал и испытывает враждебность к системе эксплуатации и классам-угнетателям. Но одновременно ему свойственно отрицательное отношение к обществу в целом. Он не приемлет достижений мировой культуры, а его идеалы не идут дальше примитивного перераспределения, грубого, уравнительного псевдокоммунизма.

Если пролетариат в силу своего положения и места в системе общественного производства — дисциплинированный и организованный класс, то люмпен-пролетариат, напротив, склонен к дезорганизации, легко поддается социальной демагогии реакции. Все это нередко толкает его на отчаянные бунтарские акции. Однако такие бунты не могли быть ни революционно выдержанными, ни исторически перспективными. Подчеркивая, что «только пролетариат представляет собой действительно революционный класс», К. Маркс и Ф. Энгельс тут же указывали, что люмпен-пролетариат «местами вовлекается пролетарской революцией в движение, но в силу всего своего жизненного положения он гораздо более склонен продавать себя

¹ M. Harrington. Socialism. New York, 1972, p. 264—265.

³ См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 4, стр. 434.

615 для реакционных козней» ¹. Всемирная история не раз подтверждала этот вывод.

Ставка на люмпен-пролетариат влечет за собой опасность компрометации революционных пролетарских идеалов, а следовательно, изоляции общественных сил, стремящихся к коренным социальным преобразованиям. Такая ставка может иметь своим последствием злоупотребление передовыми лозунгами, их использование для целей, откровенно враждебных делу человеческого прогресса. Реакционные силы, как показал, в частности, исторический опыт XIX в., используют крайности люмпен-пролетарской психологии и практики для оправдания своей консервативной, охранительной политики.

Столь же вредно для дела общественного прогресса возвеличивание исторической, «преобразующей» роли мелкобуржуазных масс. Мелкая буржуазия города и деревни является жертвой капиталистического общественного строя. Это составляет основу выступлений мелкой буржуазии против последствий капиталистической эксплуатации и для появления возможностей ее совместных действий с рабочим классом. В то же время мелкие буржуа революционны лишь постольку, «поскольку им предстоит переход в ряды пролетариата, поскольку они защищают не свои настоящие, а свои будущие интересы, поскольку они покидают свою собственную точку зрения для того, чтобы встать на точку зрения пролетариата» ².

Приписывать этой социальной группе самостоятельную революционную миссию — значит на деле саботировать процесс коренных социальных преобразований или оправдывать такие позиции.

Имеющие свою давнюю историю попытки принизить всемирно-историческую миссию рабочего класса, «возвышая» роль мелкой буржуазии, явственно проступают в концепции, отстаиваемой профессором Б. Муром. Стремясь опровергнуть марксистское положение об историческом призвании пролетариата (а заодно и учение об общественно-экономических формациях), он развивает идею о «трех главных путях» (или типах) развития человеческого общества. Первый — это путь «буржуазных революций, ведущих к капиталистической демократии». Решающая роль при этом отводится отношениям между крестьянством и землевладельцами, а главным объектом исследований является новая история Англии, Франции и США. Второй путь — «преждевременные» и реакционно-капиталистические «революции сверху». Здесь буржуазно-демократические импульсы проявляются намного слабее, что приводит в конечном счете к победе фашизма, как это было в Германии или Японии. Третий путь — «крестьянские революции, ведущие к коммунизму». В качестве главной разрушительной силы, свергающей «старый порядок» ³, предстает «огромная крестьян-

¹ К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 4, стр. 434.

³ B. Moore, Jr. Social origins of Dictatorship and Democracy, Lord and Peasant in the Making of the Modern World. Boston, 1966, p. XII—XIV.

616 ская масса», а центральным объектом изучения избираются страны мирового социалистического содружества. В такой схеме, как нетрудно убедиться, игнорируется воздействие борьбы пролетариата на общественно-историческое развитие в новое и новейшее время вообще и замалчивается ведущая роль рабочего класса в победоносных социалистических революциях в особенности.

Реформистский теоретик Ф. Штернберг в своих работах, посвященных проблемам рабочего движения, формально был далек от схемы, предлагаемой Б. Муром. Внешне он придерживался подчас марксистской терминологии и претендовал на продолжение традиций материалистического исследования истории. Однако, едва только речь заходила о преобразующей миссии пролетариата, его позиции существенно сближались со взглядами этого апологета мелкобуржуазной стихии. Основной целью нападок на Маркса, к которым прибегал Штернберг, была попытка доказать, будто Маркс «переоценил» роль пролетариата, а значит, оказался «неправ» в самом главном.

Специфическую форму борьбы против марксистского учения о всемирно-исторической миссии рабочего класса представляет собой получившая особое распространение на Западе в последние десятилетия тенденция к противопоставлению закономерностей, определявших развитие пролетариата с ранних времен до последних десятилетий XIX в., специфике его положения в обществе в XX в. Приверженцы подобной концепции готовы для «большей убедительности» признать обоснованность выводов Маркса в отношении рабочего класса прошлого столетия. С тем большим упорством и настойчивостью они отвергают применимость Марксова анализа к современной эпохе.

В свое время активным проповедником подобного подхода к марксистскому наследию являлся известный теоретик австрийской социал-демократии Карл Реннер. В реформистских кругах на Западе до сих пор любят ссылаться на следующие слова К. Реннера, сказанные им незадолго до смерти: «Перечитываю сейчас «Капитал» Маркса. На полях каждой главы следовало бы пометить, насколько все сегодня стало иным»¹. Впоследствии эта точка зрения была подхвачена не только многими социал-реформистскими, но и буржуазными авторами в Англии, Франции, США и других капиталистических странах². «Героического пролетариата, в том смысле как его представ-

¹ См., в частности: L. Laurat. Il «Capitale» di Carlo Marx (1867—1967).— «Critica Sociale», 1967, № 19, p. 517.

² Типичными в этом отношении были, в частности, доклады С. Хука, Р. Арона, Д. Белла и других на состоявшейся в США международной конференции, посвященной выяснению влияния марксизма в современном мире. Материалы конференции опубликованы в книгах: «Marxism in the Modern World». Stanford, 1965; «Marxist Ideology in the Contemporary World — Its Appeals and Paradoxes», 1966. Та же концепция характерна для книг Б. Вольфа, Д. Лихтгейма, Р. Шлезингера и других буржуазных «марксологов» (B. D. Wolfe. Marxism. One Hundred Years in the

617 ляли Маркс, Энгельс, Ленин, — утверждает западногерманский философ Г. Шак на страницах книги «Ревизия марксизма-ленинизма», — больше нет. Вследствие этого нет и освобождения пролетариата в интересах всего человечества» ¹.

Такое утверждение дает ключ к пониманию действительной подоплеки тезиса о «неприменимости» Марксова анализа освободительной миссии рабочего класса к условиям XX в. Если основные характерные черты, определяющие преобразующую общественную роль пролетариата, исчезли или принципиально «трансформировались» в результате исторического развития, свершившегося со времен Маркса, то это означало бы, что его выводы при всей неопровержимости проделанных им исследований «исторически ограничены» и что преобразующая миссия пролетариата «завершается прошлым веком». Иными словами, неотъемлемая, важнейшая составная часть марксизма — учение о всемирно-исторической миссии пролетариата — как бы элиминируется при внешнем сохранении «академического пиетета» к Марксу.

Поскольку марксизм впервые подвел под исследование общественных процессов подлинно научную базу, одним из направлений идеологических атак на это учение были и остаются попытки поставить под сомнение саму научность марксизма.

Официальная буржуазная наука, как известно, встретила в штыки эпохальный труд К. Маркса «Капитал». В одной из первых рецензий на его I том, вышедшей анонимно, автор (предположительно, буржуазный экономист Фаухер) отрицал оригинальный характер этой работы, а самого Маркса провозглашал учеником вульгарного экономиста Бастиа ². Другой буржуазный экономист, Г. Ресслер, объявил «Капитал» «порочным» как по форме, так и по содержанию ³. Во второй половине XIX в. против марксизма выступила школа «катедер-социализма», в которую в основном входили профессора различных университетов. «Катедер-социалисты» Г. Шмоллер, Л. Брентано, Э. Лавале, В. Зомбарт затратили огромные усилия, пытаясь опровергнуть исходные положения марксистской экономической теории. От них же исходили утверждения, будто работы Маркса основаны на «злоупотреблении» дедуктивным методом ⁴.

В несколько измененном виде это направление «критики» научности марксизма проявляет активность и в современную эпоху.

Life of a Doctrine. New York, 1965; G. Lichtheim. Marxism. A Historical and Critical Study. London, 1961; R. Schlesinger. Marx: His Time and Ours. London, 1950).

⁴ См. «Очерки истории идейной борьбы вокруг «Капитала» К. Маркса. 1867—1967». М., 1968.

618 Американский антикоммунист Б. Вольф в своей книге, приуроченной к столетию с момента выхода в свет «Капитала», утверждал, например, будто «история… высказалась против его (Маркса. — Ред.) динамических схем… Основная теоретическая структура «Капитала» к настоящему времени оказалась несостоятельной» ¹. Западногерманский реакционный идеолог X. Фальк в своем отрицании научности марксизма заходит еще дальше, объявляя это учение «отрицанием всех несметных… знаний, накопленных за период двухтысячелетнего развития культуры» ².

Свой вклад в отрицание научности марксизма внесли и социал-реформисты. Явное пренебрежение к его научной стороне прослеживается в работах английских оппортунистов последней трети XIX в., в том числе у идеологов так называемого фабианского социализма. Особенно отчетливо эта тенденция проявилась несколько позже, на рубеже XIX и XX вв., в момент резкого обострения противоборства между революционным и оппортунистическим направлениями в международном рабочем движении.

Поставив в заголовке своей брошюры вопрос «Возможен ли научный социализм?», Э. Бернштейн пытался обосновать отрицательный ответ на него. «Основа всякой истинной науки, — утверждал он, — есть опыт; она строит свое здание на накопленном знании. Социализм же есть учение о будущем общественном порядке, и именно поэтому его наиболее характерная черта не может быть установлена научно» ³.

К аналогичным аргументам прибегают и современные последователи Бернштейна. Так, правый социал-демократ У. Ломар в статьях, опубликованных в 70-х гг. XX в., пытается поставить под сомнение научный характер марксизма, изображая его как исключительно «политическую целевую концепцию» ⁴.

В свое время, отвечая бернштейнианцам, Г. В. Плеханов язвительно писал: «Если бы г. Бернштейн был прав, говоря, что никакой «изм» наукой быть не может, то ясно, что, например, дарвинизм тоже не «наука»… Если справедлива та старая мысль, что настоящее беременно будущим, то научное изучение настоящего должно дать нам возможность судить о будущем не на основании каких-нибудь таинственных пророчеств или каких-нибудь произвольных и отвлеченных рассуждений, а именно на основании знаний, накопленных наукой. Если бы г. Бернштейн хотел серьезно вдуматься в поставленный им себе вопрос о возможности научного социализма, то… он увидел бы, что невозможность существования научного социализма может быть

¹ B. D. Wolfe. Op. cit., p. XI.

⁴ «Aus Politik und Zeitgeschichte» (Bonn), 1973, N 8, S. 3—9, 32—37.

619 доказана только в том случае, если станет очевидной невозможность научного предвидения общественных явлений...» ¹

Последующее развитие событий, как известно, полностью подтвердило справедливость марксистской критики бернштейнианских рассуждений. Несостоятельность концепций, извращающих научный характер марксистского учения, доказана самой жизнью.

Для выявления роли рабочего класса и основных стадий развития пролетарского движения недостаточен лишь исторический, либо только экономический, либо исключительно философский анализ. Всестороннее обоснование миссии пролетариата требует комплексного подхода, органической увязки результатов развития всех главных составных частей марксизма. Отсюда следует, что учение о рабочем классе и его общественной роли отражает сущность марксизма, выступающего как целостная теория. Вот почему буржуазные марксологи и ревизионистские истолкователи марксизма приложили немалые усилия, чтобы оспорить органическое единство, взаимосвязь главных составных частей научного социализма, его целостный характер и преемственность в творческом развитии. С этой целью, в частности, были предприняты попытки отгородить пропастью раннего Маркса от позднего, Маркса от Энгельса, выискать противоречия в их произведениях ².

Такие тенденции проявлялись в различные конкретно-исторические периоды, в разных масштабах и формах. В конце XIX и в начале XX в. в нападках на целостность учения Маркса — Энгельса активно участвовали как бернштейнианцы, так и идеологи мелкобуржуазного революционаризма, в том числе теоретики анархо-синдикализма: Ж. Сорель, Ар. Лабриола, Ю. Лагардель и др. Характерно, что и те и другие пытались при этом «столкнуть» Маркса и Энгельса. О приемах, которые использовались при этом, дают представление следующие слова Ар. Лабриолы: «Что касается Энгельса, то я убежден, что он не раз изменял (?!) истинному духу марксизма; он неоднократно приноравливал его к мелким случайностям повседневной политики... Я считаю неправильным приписывать специфически энгельсовским построениям значение и ценность собственно марксовой доктрины». Что же относили Лабриола и другие анархо-синдикалистские идеологи к таким «специфически энгельсовским построе-

¹ Г. В. Плеханов. Критика наших критиков. Статьи против Бернштейна.— Соч., т. XI, стр. 66, 67.

² Развернутую научную критику такого рода концепций см.: «Марксизм и наша эпоха». М., 1968; В. В. Кешелава. Миф о двух Марксах. М., 1963; его же. Гуманизм действительный и мнимый. М., 1973; Т. И. Ойзерман. Проблема отчуждения и буржуазная легенда о марксизме. М., 1965; его же. Формирование философии марксизма. М., 1974; Т. Т. Тимофеев. Всемирно-историческая миссия рабочего класса. М., 1968; П. Н. Федосеев. Марксизм в XX веке. М., 1972; Б. А. Чагин. Создание и развитие К. Марксом и Ф. Энгельсом теории научного коммунизма. Л., 1970.

620 ниям?» Оказывается, и теорию насилия, и учение о революции, и само понимание идеи социализма ¹. Не удивительно, что от критики Энгельса Лабриола вслед за Сорелем вскоре перешел к осуждению «коммунистической мысли марксизма» в целом ².

Манипуляции такого рода всегда встречали решительный отпор со стороны подлинных марксистов. В. И. Ленин, резко критикуя, например, утверждение А. Богданова об «устарелости» взглядов Энгельса, а также попытки народника В. Чернова, предпринятые в его работе «Марксизм и трансцендентальная философия», противопоставить Энгельса Марксу (в частности, обвинить Энгельса в «наивно-догматическом материализме», в «грубейшей материалистической догматике»), подчеркивал: «Это — типичный философский ревизионизм, ибо только ревизионисты приобрели себе печальную славу своим отступлением от основных воззрений марксизма...» ³

Хотя с каждым новым этапом общественного развития подобный философский ревизионизм принимал все более утонченные, «модернизированные» формы, идейные и социальные корни его в основном остались теми же, что и в предшествовавшие исторические периоды ⁴.

¹ А. Лабриола. Реформизм и синдикализм. СПб., 1907, стр. 138—139, 140—160, 164—166.

⁴ Весьма примечательно то сравнение, которое проводит итальянский историк С. Тимпанаро, анализируя истоки активизации попыток, предпринимаемых некоторыми авторами на Западе и направленных на то, чтобы оспорить целостность марксизма и для этого «вбить клин» между Марксом и Энгельсом. И в прошлом, и теперь — всякий раз, когда в буржуазной идеологии и культуре начинало преобладать то или иное философское направление (эмпириокритицизм, а затем и структурализм), отмечал он, некоторые пытались интерпретировать учение Маркса так, чтобы можно было сблизить его с господствующим в этих сферах философским направлением. При подобных операциях обычно нужен был кто-то, на кого можно было бы сбросить все то, от чего в данный момент марксисты, по мнению ревизионистских идеологов, должны были бы освободиться. «Этот кто-то и есть Фридрих Энгельс,— замечал С. Тимпанаро.— Вульгарный материализм, детерминизм? Натуралистическая метафизика? Схематическое и архаичное гегельянство? От всех этих грехов Маркс (потому что его, видимо, уже «умеют читать») оказывается освобожденным...» Зато по адресу Энгельса сыплются упреки в том, что это он, мол, «загрязнил» марксизм, стремясь упростить и вульгаризировать его. Так, на него сбрасывают ненужный «материалистический балласт». И это «типично не только для превратностей реформистской идеологии», но и для различных форм революционаризма «крайнего левого» толка. Если современный социал-реформист видит в материализме Ф. Энгельса отрицание «гуманизма» и «свободы духа», то идеолог «левого» экстремизма и мелкобуржуазного революционаризма усматривает в идеях Энгельса... «отрицание волюнтаризма...» (S. Timpanaro. Engels, materialismo, «libero arbitrio».— «Quaderni piacentini», 1969, № 39).

621 Отражением научности и цельности марксизма как учения и мировоззрения является та настойчивая теоретическая и идейно-политическая борьба, которую вели на протяжении всей своей творчески активной жизни К. Маркс и Ф. Энгельс, а затем В. И. Ленин. Ведь истинная научность невозможна без дискуссий, без упорного отстаивания истины, беспощадной критики полузнания, незнания и антизнания. В свою очередь понятие цельности несовместимо с эклектизмом, «безмятежным сосуществованием» взаимоисключающих, внутренне враждебных друг другу теоретических постулатов.

Позиции научного коммунизма атакуются его противниками и по этому комплексу вопросов. Главное направление фальсификации состоит в данном случае в попытках, с одной стороны, исказить взгляды Маркса и Энгельса на значение идеологической борьбы в рабочем движении, придав им самодовлеющий характер, а с другой — преуменьшить принципиальное значение их борьбы за торжество революционной, пролетарской научной теории и мировоззрения.

Фальсификаторы первого типа сводят всю сложную историю борьбы идей в рабочем движении к «нетерпимости» Маркса и его сторонников. В свое время особенно отличались в этом отношении М. Бакунин вместе со своими анархиствующими соратниками. В последние десятилетия их ряды пополнились за счет неоанархистов, неотроцкистов и маоистов. Кое-кто из них (в том числе представители официальной пекинской историографии), пытаясь задним числом обелить подрывную деятельность лидеров КПК на международной арене, тщится возвести расколы в некий «закон» развития пролетарского движения. При этом К. Марксу и Ф. Энгельсу приписывают точку зрения, согласно которой расколы представляют собой единственное средство преодоления разногласий в рядах рабочего класса. Соответственно игнорируются великие традиции и уроки борьбы за единство революционного рабочего движения, за всемерное сплочение вокруг пролетариата широких масс трудящихся, всех прогрессивных сил.

Естественно, что подобного рода вульгаризаторские концепции получили решительный отпор со стороны коммунистов.

В свою очередь реформистские теоретики, кокетничающие с марксизмом, рассматривая историю идейной борьбы в рабочем движении, настойчиво делают упор на взаимопроникновение и взаимовлияние исключающих друг друга идей, в том числе заведомо вредных для рабочего класса.

Весьма характерны для этой позиции взгляды на историю рабочего движения, имеющие хождение в ведущих кругах социал-демократической партии Германии (ФРГ). Согласно этим взглядам, в рабочем движении XIX в. «одно крыло хорошо уживалось с другим. Всеобъемлющая творческая и солидарная демократия — такой общей позиции придерживались Маркс и Лассаль, Бебель и Бернштейн» ¹.

¹ W. Brandt. Friedrich Engels und die soziale Demokratie. Bonn — Bad Godesberg, 1970, S. 37—38.

622 Подобный чуждый научному социализму подход (идет ли речь об отношении к так называемой «солидарной демократии», трактуемой не в пролетарском, а в буржуазно-демократическом смысле, или об оценке основных проблем борьбы марксизма с доктринерством и оппортунизмом) представляет собой продолжение линии, идущей еще от догм бернштейнианства. Указывая на отличительные черты правооппортунистических извращений марксизма, В. И. Ленин в свое время отмечал, что в «комментариях» Бернштейна к критическим высказываниям основоположников научного коммунизма, направленным против разного рода оппортунистов и доктринеров, «вместо точной, ясной, прямой характеристики оппортунистических ошибок Лассаля и Швейцера, разоблачаемых Марксом и Энгельсом, встречаешь эклектические фразы и выпады вроде того, что «Маркс и Энгельс не всегда были правы против Лассаля»¹ . И далее: «Никакого иного содержания, кроме прикрытия и подкрашивания оппортунизма, в этих выпадах нет. К сожалению, эклектическое отношение к идейной борьбе Маркса со многими его противниками все сильнее распространяется среди современной немецкой социал-демократии» ². Этот вывод вполне применим и к оценке правооппортунистических идейных концепций, имеющих хождение в ФРГ поныне.

В процессе теоретической и практической деятельности основоположникам научного коммунизма К. Марксу и Ф. Энгельсу, как уже отмечалось выше, приходилось вести неустанную идейную борьбу против фальсификаторства и невежества, «гелертерского» пустословия и полуинтеллектуального упрощенчества. В процессе этой борьбы ими были выработаны основные методологические принципы, сохранившие свое значение и поныне.

Один из этих принципов — научность идейной полемики. «...Социализм, — отмечал Ф. Энгельс, — с тех пор как он стал наукой, требует, чтобы с ним и обращались как с наукой» ³. Научность полемики означала для классиков марксизма необходимость органического сочетания аргументированной критики неверных, тем более заведомо фальсификаторских, взглядов с глубокой, всесторонней, позитивной разработкой важнейших проблем революционной теории. Не случайно все теоретические работы К. Маркса и Ф. Энгельса имеют по сути полемический характер, а полемические выступления содержат глубокое обоснование важных теоретических положений.

Наряду с выявлением классовой обусловленности тех или иных идейно-политических позиций марксистский подход к идеологической борьбе предполагает установление гносеологических корней концепций идейного противника и характерных для них логических смещений. В этой связи и Маркс, и Энгельс уделяли большое внимание критике метафизического подхода к исследованию исторического

¹ В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 24, стр. 262.

³ К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 18, стр. 499.

623 процесса, в том числе к истории возникновения, становления и развития рабочего класса. То, что люди сами являются творцами истории, — это истина, которая, как известно, по крайней мере с эпохи Возрождения стала овладевать общественным сознанием. Однако только подлинно научный, диалектико-материалистический подход к изучению всемирной истории как единого процесса, закономерного во всей своей разносторонности и противоречивости, позволяет понять, чем в действительности определяются «мотивы людей и именно масс людей, чем вызываются столкновения противоречивых идей и стремлений, какова совокупность всех этих столкновений всей массы человеческих обществ, каковы объективные условия производства материальной жизни, создающие базу всей исторической деятельности людей, каков закон развития этих условий...» ¹.

Главным источником противоречивых стремлений личностей, живущих в эксплуататорском обществе, являются различия в положении и условиях жизни тех классов, на которые такое общество распадается. Поэтому лишь научно обоснованная теория классовой борьбы может дать «руководящую нить, позволяющую открыть закономерность в этом кажущемся лабиринте и хаосе» ²; только она предоставляет возможность верно анализировать всю «сложную сеть общественных отношений и переходных ступеней от одного класса к другому, от прошлого к будущему», что необходимо «для учета всей равнодействующей исторического развития» ³.

Чтобы уяснить большой и сложный путь, пройденный пролетариатом, исключительно важно всесторонне и глубоко проанализировать исторические предпосылки и условия его становления, формирования в различные, в том числе и более ранние, периоды. Указывая на те главные, центральные темы, которые связаны с изучением реальных процессов, обусловивших зарождение рабочего класса, его последующий рост, возникновение его революционного мировоззрения и создание основ политики пролетарского авангарда, Ф. Энгельс отмечал, как при этом важно «осветить историю вопроса». «Я начинаю, — писал он в период подготовки текста «Манифеста Коммунистической партии», — с вопроса, что такое коммунизм, и затем перехожу прямо к пролетариату — история его происхождения, отличие от прежних работников, развитие противоположности пролетариата и буржуазии...» И в конце — «партийная политика коммунистов» ⁴. Показательно, что В. И. Ленин придавал соображениям Энгельса огромное значение, не раз обращался к ним, оценивая этот документ как «историческое письмо» ⁵.

¹ В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 26, стр. 58.

⁵ См. В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 24, стр. 268; см. также В. И. Ленин. Конспект «Переписки К. Маркса и Ф. Энгельса. 1844—1883 гг.». М., 1959, стр. 193.

624 Нарушение принципа историзма, конструирование абсолютизированных «надысторических» схем или создание субъективистских концепций ведут к принижению исторической роли пролетариата, к вульгаризации сложных проблем многовековой титанической борьбы трудящихся, к дискредитации целей рабочего движения и извращению основ мировоззрения самого передового революционного класса.

Для немарксистских концепций становления и развития рабочего класса характерны обычно односторонний подход к явлениям, забвение сложной взаимосвязи процессов, происходящих на различных уровнях общественной структуры, выдергивание отдельных примеров и фактов. Между тем для выявления закономерностей возвышения рабочего класса необходим комплексный, диалектический анализ всей совокупности важнейших факторов (экономических, политических, социально-психологических, идеологических и др.), которые обеспечивали его усиление, вели к созреванию объективных и субъективных условий активизации классовой борьбы пролетариата, реального продвижения в тот или иной исторический период по пути к осознанию и осуществлению своей исторической миссии.

Основоположники марксизма исходили из того, что правильная оценка общественно-исторической роли рабочего класса возможна только в том случае, если принимается во внимание его всемирный характер — в подлинно научном значении этого слова. Иной подход чреват серьезным искажением реальных исторических пропорций, а следовательно, принижением исторических заслуг наиболее организованных и боевых для своего времени отрядов рабочего класса и в то же время преувеличением роли, значения и опыта выступлений предпролетарских и люмпен-пролетарских масс. В ряде случаев ненаучное понимание всемирности служит «основанием» для объявления марксистского анализа процесса становления и развития рабочего класса «европоцентристским» и для подмены его подходом, носящим на себе реальные черты «азиоцентризма» ¹.

К числу важнейших методологических принципов идейной борьбы, разработанных К. Марксом и Ф. Энгельсом, относится и

¹ Весьма показательна с этой точки зрения изданная в Шанхае «Новая всемирная история». Стремясь подогнать реальный исторический процесс под свои надуманные геополитические схемы, искаженно трактуя понятие «рабочий класс» (последний подменяется полупролетарскими слоями и люмпен-пролетарскими элементами), авторы этой книги, с одной стороны, выискивают «пролетарские революции» еще в эпоху до английской буржуазной революции XVII в., а с другой — стараются выдвинуть на передний план стихийные выступления непролетарских и допролетарских социальных групп в Азии и Африке (в том числе и тех, которые шли в фарватере полуфеодальных движений), умаляя одновременно значение создания марксизма, деятельности I Интернационала и роль организованных боевых выступлений рабочего класса (см. «Шицзе цзиньдай ши», Шан цэ. Шанхай, 1973).

625 строго дифференцированный подход к идеологическим противникам в зависимости от классовой обусловленности их позиций. Последовательно придерживаясь принципа партийности, основоположники марксизма всегда точно определяли масштабы, формы, тональность полемики в зависимости от того, интересы какого класса представляли их идейные оппоненты, от того, имеют ли они дело с откровенными защитниками общественных отношений, основанных на эксплуатации человека человеком, или же с заблуждающимися людьми, которым все же не чужды интересы трудящихся.

К. Маркс и Ф. Энгельс бескомпромиссно бичевали «дипломированных лакеев» буржуазии, принадлежавших как к консервативной, так и к либеральной ее фракции. Направляя главный удар против откровенно антисоциалистических буржуазно-апологетических теорий, они одновременно учили различать социалистические учения разных окрасок и оттенков, «социализм сознательный и бессознательный, социализм в прозе и в стихах, социализм рабочего класса и буржуазии»¹. Высмеивая моду определенных буржуазных кругов «щеголять разбавленным водой социализмом»², они особо предостерегали от смешения пролетарского социализма и его буржуазных и мелкобуржуазных извращений. «...Есть такие люди,— писал Ф. Энгельс,— которые со своей беспристрастной «высшей точки зрения» проповедуют рабочим социализм, парящий высоко над их классовыми интересами и классовой борьбой и стремящийся примирить в высшей гуманности интересы обоих борющихся классов. Но это или новички, которым нужно еще многому поучиться, или злейшие враги рабочих, волки в овечьей шкуре»³.

Вместе с тем основоположники марксизма постоянно имели в виду то обстоятельство, что защита принципов научного, пролетарского социализма происходит (и будет происходить) в условиях, когда рабочий класс, выполняя роль авангардной силы общественного прогресса, призван вести за собой все прогрессивные массовые общедемократические движения, в том числе и такие, которые являются носителями непролетарской идеологии. Отмечая нарастание предпосылок для установления союза пролетариата с мелкобуржуазными слоями населения, К. Маркс и Ф. Энгельс подчеркивали: «...прилив мелких буржуа и крестьян свидетельствует, правда, о колоссальных успехах движения... доказывает, что пролетариат действительно стал руководящим классом»⁴. Однако этот прилив может стать опасным, «как только забывают, что эти люди (мелкие буржуа и крестьяне.— Авт.)... потому только и идут, что вынуждены... Но так как они приходят с мелкобуржуазными и крестьянскими идеями и стремлениями, то нельзя забывать, что пролетариат не выполнит своей

¹ К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 22, стр. 284.

⁴ К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 34, стр. 338.

626 исторической руководящей роли, если будет делать уступки этим идеям и стремлениям» ¹.

Основополагающие выводы марксистского учения о всемирно-исторической миссии рабочего класса нашли всеобъемлющее подтверждение в процессе общественного развития. Уже к 70-м гг. XIX в. рабочий класс в странах со сравнительно высоким уровнем капитализма представлял собой серьезный социальный фактор. Все яснее осознавая себя как самостоятельную революционную силу, пролетариат сплачивал и организовывал свои ряды. Его первые боевые действия служили предвестниками грядущих классовых сражений, призванных преобразовать лицо мира.

Истинность учения — важнейшая предпосылка его победы в идеологических сражениях. И не случайно ни буржуазным, ни реформистским, ни национал-оппортунистическим, левоэкстремистским «критикам» марксизма не удалось помешать его победному шествию ни в то время, ни в последующие исторические периоды ².

Однако научное поражение несостоятельных идейных концепций не равнозначно их исчезновению. Будучи выражением определенных классовых интересов, они постоянно возрождаются, меняя внешнюю оболочку и имитируя «новый» подход к действительности. Паразитируя на постоянном расширении объема массы, становящейся субъектом исторического действия, эти идейные концепции могут на определенных этапах вновь оказываться объектом внимания определенных социальных слоев. В первую очередь это относится к антимарксистским концепциям о роли и месте рабочего класса в общественно-историческом процессе. Поэтому идейная борьба в этой области не утихала никогда и продолжается в современных условиях. И в каждом новом туре борьбы научный социализм закономерно одерживает все новые и новые выдающиеся победы.

¹ К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 34, стр. 338.

² Вопросы идейной борьбы научного коммунизма против буржуазных и мелкобуржуазных доктрин, в том числе в историографическом и общесоциологическом плане, специально рассматриваются применительно к соответствующим периодам истории международного рабочего движения во всех томах настоящего издания.

627

Глава одиннадцатая (заключительная). НЕКОТОРЫЕ ИТОГИ БОРЬБЫ РАБОЧЕГО КЛАССА НА ПЕРВЫХ ЭТАПАХ ЕГО РАЗВИТИЯ​

На пороге последней трети XIX в. капиталистическое общество подошло к рубежу, знаменовавшему завершение важного этапа. Определяя основные черты ситуации, сложившейся к этому времени в наиболее развитых странах, К. Маркс подчеркивал: «Налицо великий факт, характерный для нашего XIX века, факт, который не смеет отрицать ни одна партия. С одной стороны, пробуждены к жизни такие промышленные и научные силы, о каких и не подозревали ни в одну из предшествовавших эпох истории человечества. С другой стороны, видны признаки упадка, далеко превосходящего все известные в истории ужасы последних времен Римской империи»¹.

С гораздо большей четкостью, чем когда-либо прежде, проявилась вся противоречивость прогресса, который несло с собой установление и утверждение капиталистической системы общественных отношений. Машины, обладавшие чудесной способностью сокращать и делать плодотворнее человеческий труд, приносили людям голод и изнурение. Новые, неизвестные прежде источники богатства превращались в источники нищеты. «Кажется, что, по мере того как человечество подчиняет себе природу, человек становится рабом других людей либо же рабом своей собственной подлости. Даже чистый свет науки не может, по-видимому, сиять иначе, как только на мрачном фоне невежества. Все наши открытия и весь наш прогресс как бы приводят к тому, что материальные силы наделяются интеллектуальной жизнью, а человеческая жизнь, лишенная своей интеллектуальной стороны, низводится до степени простой материальной силы»².

Крайнее несоответствие между уровнем, достигнутым промышленностью и наукой, с одной стороны, масштабами нищеты и упадка — с другой, отражавшее коренное противоречие между производительными силами и общественными отношениями, превратилось в осязаемый и неоспоримый факт. Сообразно с этим все более осязаемой и неоспоримой становилась общественная потребность не только в надстроечных, но и в базовых, коренных социальных переменах.

«Так называемые революции 1848 года,— писал Маркс,— были лишь мелкими эпизодами, незначительными трещинами и щелями в твердой коре европейского общества. Но они вскрыли под ней бездну. Под поверхностью, казавшейся твердой, они обнаружили колышущийся океан, которому достаточно прийти в движение, чтобы разбить на куски целые материки из твердых скал»³.

¹ К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 12, стр. 3.

³ Там же, стр. 3.

628 Объективный ход исторического процесса все настойчивее срывал покрывало с «величайшей тайны XIX века» (Маркс), тайны зреющих социальных революций: рождалась, крепла, осознавала себя и свои возможности, все более настойчиво заявляла о своих интересах и устремлениях новая мощная, растущая и перспективная социальная сила — рабочий класс.

К началу 70-х гг. XIX в. пролетариат стран, наиболее развитых в промышленном отношении, прошел длительный и сложный путь. На этом пути он претерпел серьезные изменения, в результате которых превратился в важную общественную силу. Возникнув в среде городского и сельского плебейства, являвшегося интегральной частью так называемого третьего сословия, рабочий класс вырос численно, четко вычертив перспективу превращения в наиболее массовую категорию трудящихся. Численность пролетариата стала выступать показателем промышленного развития различных государств. Поскольку оно происходило неравномерно, постольку и степень массовости пролетариата в различных странах оставалась весьма неодинаковой. В Италии, Испании, в Восточной Европе он все еще составлял сравнительно небольшой контингент трудящихся. В Германии и в Соединенных Штатах, вступивших в 40—60-х гг. в полосу относительно широкого внедрения капиталистических порядков, его удельный вес в социальной структуре общества заметно увеличивался. Во Франции пролетариат образовывал уже массовую социальную группу, а в Англии составлял большинство экономически активного населения.

Наряду с численными изменились и качественные характеристики пролетариата. В процессе развития капиталистических отношений он проделал значительную часть пути от социальной группы, занятой преимущественно в сельскохозяйственном и ремесленном производстве, от наемных рабочих мануфактуры к фабрично-заводскому пролетариату. Разумеется, и в данном случае степень продвижения различных национальных отрядов и групп рабочих по этому пути была неодинаковой. Различный уровень развития капитализма в отдельных странах, сказываясь на численности рабочего класса, наложил отпечаток и на его качественное своеобразие. Удельный вес той категории пролетариата, которая была органически связана с наиболее современными формами фабрично-заводского производства, варьировался; оставаясь небольшим в таких странах, как, например, Австрийская империя, Испания, Италия, он достигал сравнительно высокого уровня в Англии.

Качественные изменения, определявшие внутреннюю структуру рабочего класса, во многом были также обусловлены неравномерным развитием капитализма в отдельных сферах общественного производства. Порожденное этой неравномерностью параллельное существование фабрично-заводской промышленности, различного типа мануфактур, мелкого ремесленного и полуремесленного производства

629 предопределяло сравнительную устойчивость тех отрядов пролетариата, которые олицетворяли не столько его будущее, сколько его прошлое. Это отчетливо проявлялось даже там, где рабочий класс был уже многочисленным.

Широкие масштабы приобрело вычленение пролетариата как самостоятельной общественной силы¹. Важнейшую сторону этого процесса составляла социальная, политическая и идейная дифференциация рабочего класса от буржуазии.

Элементы такой дифференциации наблюдались уже на ранних стадиях становления пролетариата как класса, ибо она сама по себе объективно заложена в системе производственных отношений капитализма. Однако до тех пор, пока эти отношения не получили сколько-нибудь значительного развития, дифференциация проявлялась лишь как тенденция. Глубокое воздействие на нее оказывала противоречивость реализации антагонизма между обоими основными классами капиталистического общества. Будучи социальной силой, непрестанно угнетаемой и эксплуатируемой буржуазией, рабочий класс, рожденный капиталистическим производством, связан с ним основными условиями труда и жизни. На его положении сказываются любые сколько-нибудь существенные изменения в формах функционирования капитала и организации капиталистического производства. Из объективного положения пролетариата как класса, лишенного частной собственности, продающего свою рабочую силу и эксплуатируемого, возникает ведущая тенденция его развития — к бескомпромиссной борьбе с буржуазией. Вместе с тем участие в капиталистическом производстве создавало иллюзию «социальной сопричастности», общности интересов, порождавшую тягу к тем или иным формам социального компромисса.

Фактором, задерживавшим процесс дифференциации, служило быстрое увеличение численности рабочего класса. Оно происходило, с одной стороны, в результате преобразования цехового, ремесленного производства в производство, основанное на чистой купле-продаже рабочей силы, а с другой — по мере возникновения новых сфер развития производительных сил. В первом случае численный рост рабочего класса являлся результатом изменения социального статуса бывших работников ремесленного производства — мастеров и подмастерьев, во втором — возникавшая потребность в рабочей силе покрывалась за счет притока выходцев из деревни, разорявшихся в ходе внедрения капитализма в сельское хозяйство. Очень часто изменение социального статуса оставалось неполным: существовали многочисленные переходные формы, в рамках которых сочетались элементы старого и нового социального положения. Наряду с этим сохранялись многочисленные семейные узы, привязывавшие новых рабочих к их прежней социальной среде. Потомственные фабрично-заводские рабочие, сформировавшиеся в условиях производства но-

¹ См. В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 24, стр. 264.

630 вого типа и обусловленной им системы социальных связей, все еще составляли незначительное меньшинство в структуре рабочего класса почти всех стран.

Большое значение имело также то обстоятельство, что в условиях, когда буржуазные производственные отношения еще не находили адекватного отражения в политической надстройке, да и в социальном строе, огромный объем задач борьбы против феодальных оков, препятствовавших нормальному развитию буржуазного общества, порождал определенное совпадение интересов рабочих, мелких собственников и различных фракций класса капиталистов. И хотя по мере достижения промежуточных целей борьбы и расшатывания главных устоев феодальной системы господства все чаще обнаруживались крайняя непоследовательность буржуазии в борьбе с феодальными, абсолютистскими режимами, ее своекорыстие, растущий страх перед крепнущим союзником-антагонистом, нежелание считаться с его интересами и нуждами, а также прямое предательство, осознание этого различными отрядами рабочего класса потребовало длительного времени и накопления опыта.

При всем том вопреки противодействующим тенденциям отмежевание передовых отрядов рабочего класса от буржуазии превратилось к 70-м гг. XIX в. в один из важных факторов расстановки социальных и политических сил в наиболее развитых странах.

Процесс вычленения рабочего класса в качестве самостоятельной общественной силы имел и другую сторону. Наряду с дифференциацией от буржуазии и мелкой буржуазии происходило социальное, политическое и идеологическое отделение от деклассированных групп населения — той неопределенной, разношерстной массы люмпенов, которую Маркс характеризовал как «отребье», «отбросы», «накипь» всех классов¹.

Внедрение капиталистических отношений во всех без исключения странах совершалось в крайне болезненной для трудящихся, поистине бесчеловечной форме и сопровождалось безудержным разорением широких народных масс. В результате слома старых социальных структур ряды обездоленных пополнялись также за счет отдельных представителей и целых прослоек из других социальных групп. Накопление нищеты привело к тому, что характерной чертой общественной жизни становился пауперизм. В результате в странах, охваченных промышленной революцией, возникла многочисленная сравнительно устойчивая группа, стоявшая вне производства. Условия существования делали ее потенциально враждебной любой организации общества. В то же время, находясь вне системы общественных отношений, эта группа представляла собой лишь слабо связанную сумму индивидуумов, преследующих чисто личные, корыстные цели и легко поддающихся влиянию различных, в том числе реакционных, политических сил.

¹ См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 8, стр. 168.

631 Эта разношерстная масса, получившая наименование люмпен-пролетариата, по своей социальной сути принципиально противоположна рабочему классу. Однако в реальной жизни их четкая дифференциация могла быть только результатом длительного, многообразного и противоречивого исторического процесса.

Препятствием для вычленения пролетариата из общей массы обездоленного населения было не только единство исторических источников происхождения и неустойчивость экономической ситуации, в результате которой отдельные группы пауперов абсорбировались развивавшейся промышленностью, а целые слои рабочих, занятых в умирающих отраслях, преимущественно ремесленного или полуремесленного типа, напротив, выталкивались из производства в ряды деклассированных элементов. Большое значение имело и то, что условия существования большинства пролетариев, особенно на первых этапах промышленной революции, не многим отличались от условий жизни пауперов. Это создавало иллюзию идентичности их социальных интересов, которая укреплялась в результате совместного участия в стихийных бунтах, а также в политических движениях, возглавляемых и направляемых буржуазией.

Тем не менее по мере развития рабочего класса уже в рассматриваемый период между пролетариями и люмпенами пролегла разграничительная полоса. Она становилась тем шире, чем чаще и феодальная аристократия, и новый господствующий класс — буржуазия в страхе перед растущей мощью пролетариата использовали люмпенские элементы против рабочего класса и общедемократических движений. Активное участие люмпенов-мобилей в кровавом подавлении Июньского восстания парижского пролетариата в 1848 г. было в этом смысле не случайным эпизодом, а симптомом весьма опасного развития. Это вскоре подтвердила безоговорочная поддержка, которую оказал люмпен-пролетариат бонапартистскому перевороту начала 50-х гг. XIX в., а затем установленному в результате этого переворота реакционному режиму во Франции.

Возрастание социальной зрелости рабочего класса особенно четко прослеживается при анализе эволюции форм и методов его борьбы. Первоначально социальный протест пролетариата по своему внешнему выражению немногим отличался от выступлений крестьянских масс и городского плебейства. Это был прежде всего стихийный бунт, направленный против крайних проявлений социально-экономических противоречий капиталистической формации, а также против злоупотреблений единичных представителей буржуазии. Протест против накопления нищеты как имманентного спутника промышленной революции иногда принимал форму борьбы с новой техникой и технологией (луддизм). Однако подобная направленность протеста, отражавшая социально-психологические установки пролетариев не столько фабрично-заводского, сколько ремесленно-мануфактурного типа, была, несмотря на сравнительное распространение, преходящей. Очень

632 рано пролетариат открывает и все шире применяет такой типично пролетарский метод борьбы, как организованное прекращение работы (забастовка).

На протяжении всего рассматриваемого периода забастовочная борьба в ее различных формах составляла стержень большинства выступлений рабочего класса. При этом по мере ее утверждения явственно выступает несколько основных тенденций. Прежде всего возрастает степень организованности забастовочного движения. Спонтанное, импульсивное прекращение работы, как реакция на несправедливость владельцев предприятий или администрации, дополняется заранее обдуманными, спланированными и подготовленными действиями.

Разумеется, эта тенденция реализуется не повсеместно и не с одинаковой силой. Даже к концу периода стихийные забастовки еще определяют общий облик движения, в том числе в промышленно наиболее развитых странах. По уровню организованности оно не может идти в сравнение с забастовочными волнами, подмывавшими и подмывающими капиталистический мир в XX в. И тем не менее, если сопоставить ситуацию на рубеже 70-х гг. с той, которая существовала на первичной стадии рабочего движения, результаты происшедших изменений проступают достаточно четко.

Производной от уровня организованности является степень совершенствования стратегии и тактики забастовочной борьбы. По сравнению с богатейшим арсеналом боевого воздействия, которым обладает рабочее движение наших дней, методы и формы забастовочной борьбы, использовавшиеся пролетариатом до последней трети XIX в., были несовершенными. Однако уже тогда закладывались основы многообразия, которое стало характерным для классовой борьбы в более поздние периоды.

Не менее отчетливо сказывалась тенденция к возрастанию массовости забастовочной борьбы. От этапа к этапу увеличивалась численность участников отдельных забастовок, а также количество забастовок, как таковых, и тем самым объем забастовочного движения в целом. В странах с наиболее развитым и многочисленным пролетариатом (например, Англии) названная тенденция проявлялась определенней и на более раннем этапе.

Разумеется, как и ныне, это развитие не было непрерывным. Под влиянием конкретной экономической и политической ситуации забастовочная борьба переживала приливы и отливы. По объему, вплоть до начала последней трети XIX в., она даже в периоды «пика» и отдаленно не приближалась к массовым выступлениям современности. Однако для своего времени забастовочное движение уже представляло собой важный экономический и политический фактор.

Развитию классовой борьбы способствовало также вызревание пролетарской солидарности. В конкретных условиях того времени, при сравнительно низком уровне организованности рабочего класса

633 и почти полном отсутствии необходимых материальных средств, которые могли быть использованы для поддержки забастовок, наиболее эффективным способом проявления такой солидарности служила поддержка действием. Уже на раннем этапе становления забастовочного движения возникают забастовки солидарности, которые, повышая эффективность боевых выступлений, в то же время представляют собой школу классовой борьбы, выводящую рабочих за пределы чисто экономического конфликта по частным вопросам. Поддержка действием как метод выражения рабочей солидарности не ограничивалась рамками отдельного района или национальной территории. В 50—60-х гг. XIX в. солидарные действия рабочего класса приобретают ясно выраженные интернациональные черты.

Если на первых этапах забастовочное движение имело преимущественно оборонительный характер, представляя собой реакцию на стремление предпринимателей ухудшить условия труда и быта наемных рабочих, то по мере упрочения и развития этой формы борьбы все четче проявляется тенденция к усилению ее наступательного содержания. Рабочие коллективы начинают действовать как активная сила, определяя время начала трудового конфликта и объем требований, направленных на улучшение существующих условий труда и жизни.

Само содержание пролетарских требований претерпевает изменения. Отвечая степени развития пролетариата, они отражают сумму его первичных материальных потребностей, связанных прежде всего с уровнем заработка, формами его выплаты, с условиями труда непосредственно на производстве, с продолжительностью рабочего дня, с обеспечением минимальных гарантий в отношении занятости и т. д. Однако по мере развертывания классовой борьбы рождаются требования иного порядка: большее распространение получает идея правовой регламентации отношений в промышленности в виде развернутого фабрично-заводского законодательства. На более поздних ступенях развития эта идея выливается в стремление к созданию государственного и коллективистски-группового предпринимательства. Иллюзорный характер ожиданий, которые в большинстве случаев были связаны с осуществлением подобных требований, не ослабляют того позитивного значения, которое они имели в свое время как этап на пути от узкоэкономической борьбы к выступлениям гораздо более высокого — социального и общеполитического — уровня.

Аналогичное значение имело постепенное перенесение объекта борьбы с «плохого хозяина» на совокупность капиталистов, воспринимаемых все яснее как враждебная социальная сила. Подлинная роль государственного механизма стала более или менее очевидной только в последние десятилетия изучаемого периода, и то лишь отдельным, передовым группам рабочего класса. Для значительной части трудящихся классовые функции капиталистического государства оставались неясными. Однако перенесение борьбы с чисто промышленного на государственный, а значит, и политический фронт уже пре-

634 вращалось, а в отдельных, наиболее развитых странах превратилось в актуальную задачу.

Характер воздействия на государственный механизм буржуазии определялся прежде всего его типом, степенью преодоления формы правления, связанной с устаревшими феодальными отношениями, и приспособления политического строя к потребностям капиталистического развития. В странах, где преобразование этой надстройки в ходе буржуазных революций приобрело значительный масштаб (например, в Англии), борьба велась с расчетом на использование буржуазно-парламентских механизмов. Там, где процесс приспособления застопорился или был повернут вспять в результате торжества контрреволюции, борьба за государственную регламентацию отношений в промышленности в ряде случаев превращалась в вооруженную конфронтацию с существующей политической системой.

Таким образом, уже рассматриваемый исторический этап отмечен активным участием рабочего класса в политической борьбе, в том числе в ее наиболее острых, революционных формах. При этом характер такого участия существенно варьировался в зависимости от объема задач, выдвигавшихся в ходе борьбы, уровня готовности буржуазии к уступкам, зрелости пролетариата и степени его дифференциации от других социальных групп, а значит, его конституирования в качестве самостоятельной общественной силы.

В ранних буржуазных революциях XVI—XVIII вв. формирующийся пролетариат выступает составной частью крестьянско-плебейской оппозиции феодализму, образующей наиболее радикальное крыло революционного лагеря, возглавляемого буржуазией. Выдвигаемые «предшественниками современного пролетариата» (Энгельс) лозунги находятся, как правило, в русле буржуазно-демократических требований и преобразований и лишь иногда выходят за их рамки. Наиболее решительные фракции буржуазии используют мощь народных масс в интересах борьбы против феодализма. Антагонизм между пролетариатом и буржуазией хотя и приобретает иногда острый характер, но зачастую не осознается.

В буржуазных революциях более позднего этапа поведение и цели действующих сил меняются. Специфика интересов рабочего класса проступает более четко. Враждебная по своей сути классовым интересам буржуазии, она создает для последней ситуацию войны на два фронта. В этой связи падает решимость буржуазии к борьбе против надстроечных структур феодально-абсолютистской системы. Государственная машина, созданная старым общественным строем, начинает рассматриваться как гарант капиталистических социально-экономических отношений, поставленных под угрозу действиями рабочего класса. Готовность буржуазии к реализации всего объема буржуазно-демократических преобразований ослабевает. Соответственно возрастает роль пролетариата в осуществлении таких преобразований, как необходимое условие общественного прогресса, а

635 значит, и освобождения самого рабочего класса. Будучи начертанными на боевых знаменах пролетариев, буржуазно-демократические лозунги не только не противоречат специфическим требованиям рабочих, но и органически сливаются с ними, наполняясь порой новым, по сути дела антикапиталистическим содержанием («социальная республика»).

Для европейских революций, происходивших около середины XIX в. в капиталистически более развитых странах, была характерна расстановка социальных и политических сил, близкая к последнему варианту. При расстановке политических сил в революционном движении стран, менее продвинувшихся по пути капитализма, превалировали черты, типичные для первого варианта.

В реальной жизни различные формы борьбы тесно переплетались, сплошь да рядом переходя друг в друга. Политические выступления содержали и чисто экономические требования, а забастовочные бои служили инструментом воздействия на политическую систему. Движения, первоначально ставившие ограниченные политические цели, перерастали в революционные битвы, направленные против строя в целом. И напротив, политические акции, внешне обращенные против основ государственного механизма, из-за отсутствия объективных предпосылок в конечном счете нередко сводились к борьбе за экономические уступки.

Уместно напомнить здесь слова В. И. Ленина из его предисловия к переписке К. Маркса и Ф. Энгельса, охватывающей период после 1844 г.: «Перед читателем, — писал Ленин, — проходит с поразительной живостью история рабочего движения всего мира — в самые важнейшие моменты и в наиболее существенных пунктах. Еще ценнее история политики рабочего класса. По самым различным поводам, в разных странах старого мира и в новом мире, в различные исторические моменты Маркс и Энгельс обсуждают наиболее принципиальное относительно постановки вопросов о политических задачах рабочего класса. А эпоха, охватываемая перепиской, есть как раз эпоха выделения рабочего класса из буржуазной демократии, эпоха возникновения самостоятельного рабочего движения, эпоха определения основ пролетарской тактики и политики. Чем чаще в наше время приходится наблюдать, как рабочее движение разных стран страдает от оппортунизма... тем ценнее богатейший материал переписки, показывающий глубочайшее понимание коренных преобразовательных целей пролетариата...» ¹ По мере созревания рабочего класса как общественной силы и укрепления его позиций политические формы борьбы наращивали свое значение. И хотя к началу 70-х гг. они еще не играли той роли, которая пришлась на их долю позднее, рабочий класс стал все более активно выходить на политическую арену в качестве самостоятельного и все более влиятельного социального фактора.

¹ В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 24, стр. 263—264.

636 Это обстоятельство неизбежно подводило рабочий класс к проблеме политических союзов.

Социально-экономическая структура даже в странах, сравнительно далеко продвинувшихся по пути капитализма, оставалась крайне сложной. Социальные группы феодального происхождения уживались с группами, порожденными капиталистическим развитием. Антагонизм пролетариата и буржуазии реализовывался на фоне более или менее острых столкновений между аристократией и буржуазией, дворянами и крестьянством, крупным капиталом и мелкой буржуазией. При этом сказывалась общность устремлений основной массы народа, кровно заинтересованной в ликвидации господства аристократии и соответственно служившего ей государственного механизма, который создавал серьезное препятствие на пути поступательного развития общества.

Рассматривая вопрос о союзниках пролетариата, К. Маркс и Ф. Энгельс особое внимание уделяли проблеме крестьянства. Они были убеждены в том, что крестьянство сможет выступить в поддержку пролетариата раньше, чем развитие капитализма приведет к его окончательной классовой дифференциации и тем самым к его «размыванию» как социального слоя. Более того, они считали, что без такой поддержки революционное движение пролетариата не сможет решить стоящих перед ним задач.

В XIX в., однако, крестьянство выступало в качестве союзника революционного пролетариата лишь спорадически. В тех странах, где уже совершилась буржуазно-демократическая революция, крестьянство разрядило свой антифеодальный потенциал, а классовое расслоение в крестьянской среде не зашло так далеко, чтобы его подавляющая или значительная часть выступила союзником пролетариата. Так обстояло дело, например, во Франции. В других странах, где задачи буржуазно-демократической революции в аграрном вопросе не были решены, крестьянство, выступая в период подъемов народных движений вместе с другими революционными силами, время от времени и в отдельных местах объективно помогало пролетариату в его борьбе. Так было во время революции 1848—1849 гг. в германских государствах и в Австрийской империи. Прогрессивные национальные движения в Габсбургской монархии в своей значительной части вообще были крестьянскими по социальному составу участников. В то же время в рамках рассматриваемого периода крестьянство в ряде случаев вследствие своей экономической, социальной и политической отсталости служило орудием в руках реакционных классов, стремившихся подавить всякое революционное, и прежде всего пролетарское, движение.

Доказав, что экономическое развитие и дифференциация крестьянства приведут к тому, что его основная масса увидит в пролетариате своего естественного союзника и руководителя, Маркс и Энгельс ориентировали международное рабочее движение и национальные

637 отряды пролетариата на постановку таких демократических, в том числе национально-освободительных задач, решение которых отвечало бы интересам широких масс угнетенного и обездоленного крестьянства.

Большое внимание уделялось также отношениям между фабрично-заводским пролетариатом, с одной стороны, и сельскохозяйственными рабочими, городской мелкой буржуазией и люмпен-пролетариатом — с другой.

«...Наиболее многочисленных и естественных союзников» ¹, — подчеркивал Энгельс, городские промышленные рабочие находят среди сельскохозяйственных пролетариев. Они ближе всего стоят к городским промышленным рабочим и разделяют с ними одни и те же условия существования. Пробудить этих пролетариев и втянуть их в движение — вот ближайшая и настоятельнейшая задача ². Городские мелкие буржуа, отмечал он, крайне ненадежны. «Тем не менее среди них имеются и очень хорошие элементы, которые сами присоединяются к рабочим» ³.

Наихудшим из всех возможных союзников является, по оценке Энгельса, люмпен-пролетариат. «Этот сброд абсолютно продажен и чрезвычайно назойлив. Если французские рабочие во время каждой революции писали на домах «Mort aux voleurs!» — «Смерть ворам!» — и многих из них расстреливали, то это происходило не в силу их благоговения перед собственностью, а вследствие правильного понимания того, что прежде всего необходимо отделаться от этой банды. Всякий рабочий вождь, пользующийся этими босяками как своей гвардией или опирающийся на них, уже одним этим доказывает, что он предатель движения» ⁴.

При всей необходимости политических союзов, которые бы объединили силы, стремящиеся к устранению феодальных элементов в социально-экономической и политической системах, на пути решения этой проблемы возникал ряд серьезных препятствий. Характер таких союзов в решающей степени зависит от соотношения влияний каждого из его участников. На ранних этапах формирования пролетариата он, как уже говорилось, выступал вместе с буржуазией и достаточно пестрой мелкобуржуазной массой. В то время буржуазия отводила ему роль второстепенной, подсобной силы. Обособление пролетариата как класса коренным образом изменило положение. Тем не менее на протяжении всего периода буржуазия упорно игнорировала это обстоятельство. В своих политических планах она по-прежнему отводила рабочему классу подчиненное место: ему снисходительно «разрешалось» умирать на баррикадах, чтобы расчистить для других путь к власти. Близкую к этому позицию занимала мелкая буржуазия.

¹ См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 16, стр. 419.

⁴ Там же.

638 Едва только рабочий класс настойчиво заявлял о собственных требованиях, буржуа поворачивали против него оружие. При этом, как уже отмечалось, они не колеблясь заключали компромиссы и прямые союзы с вчерашними противниками — феодальной аристократией и бюрократией.

Для самого рабочего класса решение проблемы политических союзников существенно затруднялось рядом обстоятельств. Процесс его обособления представлял собой в исторической перспективе необходимое условие формирования последующих политических союзов, основанных на новом соотношении сил, позволяющем ставить и решать проблему гегемонии пролетариата. Однако в рассматриваемый период стремление к выделению, естественно, брало верх над тенденцией к сближению. Это был необходимый этап развития пролетариата. Кроме того, реальный вес этого класса в обществе, значительно меньший, чем в более поздние периоды, еще не давал ему возможности определять направление политических движений, в которых он участвовал. Вследствие этого его влияние на результаты таких движений было значительно слабее, чем практический вклад в борьбу. Когда же рабочий класс подымался под собственными лозунгами, он зачастую оказывался в одиночестве, покинутым и преданным анафеме (как это было в июне 1848 г. во Франции) не только буржуазией, но и своими мелкобуржуазными союзниками.

Это жизненное противоречие могло быть разрешено только в процессе дальнейшего укрепления позиций рабочего класса как общественной силы, создающего предпосылки для установления новой системы союзов, соответствующей его исторической роли. И данное противоречие действительно нашло свое решение, но значительно позже, на гораздо более высокой стадии рабочего движения.

Борьба, которую вел рабочий класс, порождала необходимость в организационном оформлении, способном обеспечить ее эффективность. Почву для этого подготовляло само развитие капиталистического производства. Потребности простой, а затем и сложной кооперации требовали функциональной и территориальной концентрации наемной рабочей силы. Чем шире и глубже внедрялись капиталистические отношения, тем значительнее становилась степень такой концентрации.

Уже само сосредоточение крупных людских масс в отдельных промышленных центрах объективно способствовало установлению новой, сложной системы личностных и социальных контактов между рабочими. Но организующее воздействие капиталистического производства этим не ограничивалось. Специфика функционирования капитала неизбежно вела к нивелировке условий купли-продажи рабочей силы, к сближению условий и образа жизни пролетариев. В свою очередь характер новых производительных сил, требовавших по мере своего роста соответствующего повышения организации производственного процесса, вносил элемент упорядоченности в массу распылен-

639 ных производителей, выбитых из прежней системы экономических и социальных связей. Этот процесс проявлялся в рассматриваемый период лишь в виде тенденции. Концентрация наемной рабочей силы достигала высокого уровня развития только в Англии. В других странах, в том числе уже охваченных промышленной революцией, подавляющее большинство самодеятельного населения было занято вне промышленной сферы. Но и в промышленности рабочая сила оставалась в значительной степени распыленной.

Региональная и отраслевая неравномерность развития новых производительных сил, наложенная на исторически обусловленную национальную специфику, повсеместно вызывала существенные различия в стоимости и цене рабочей силы, а следовательно, в уровне материального потребления и образе жизни трудящихся. Более того, на определенных этапах и в отдельных отраслях тенденция к усилению разрыва в оплате рабочей силы брала верх над тенденцией к нивелированию. Некоторые профессиональные и отраслевые подразделения рабочего класса временно оказывались в сравнительно привилегированном положении по отношению к классу в целом. Подчас это относилось и к целым национальным отрядам (например, к английскому пролетариату).

Своеобразное переплетение новых и архаичных форм производства, характерное для раннего этапа развития капитализма, обусловив своего рода консервацию предприятий ремесленного и мануфактурного типа, в ряде случаев сводило на нет организующие тенденции капиталистического производства в отношении значительной части рабочей силы. И тем не менее минимальные объективные условия, способствующие первичной организации пролетариата, возникли и получили значительное развитие. Естественно, что на этот период и приходится относительно быстрое распространение пролетарских организаций первичного типа (кассы взаимопомощи, профессиональные ассоциации и т. д.).

Однако организующая роль капитализма в отношении рабочего класса не сводилась к созданию лишь объективных условий. Рост капиталистических отношений способствует этому процессу, углубляя антагонизм между трудом и капиталом и тем самым побуждая рабочих прибегать к организации как наиболее эффективной форме укрепления и отстаивания своих позиций. Сопротивление попыткам рабочего класса организоваться, оказываемое буржуазией, хотя и препятствует, но в конечном итоге не может помешать указанному процессу.

Формы организованности пролетариата зависят от специфики его потребностей и сообразно с этим от выдвигаемых им требований. Поскольку на первоначальной стадии потребности эти определялись наиболее общими закономерностями продажи рабочей силы конкретному капиталисту, постольку первичные организации пролетариев были призваны «завоевать такие условия договора, которые хотя бы

640 избавили их от положения простых рабов» ¹. Так появились профессиональные союзы, послужившие той почвой, на которой впоследствии выросло мощное профсоюзное движение современности.

Для первоначальных организаций рабочего класса были характерны слабости, обусловленные отчасти своеобразием их появления, отчасти реальным уровнем развития рабочего класса. Возникшие на обломках союзов подмастерьев, профсоюзы переняли от них не только определенные формы, имевшие символический и ритуальный характер. Они унаследовали также традиции сословно-цеховой замкнутости, препятствовавшие выходу организаций пролетариев за узко понимаемые профессиональные рамки. Отсюда раздробленность их профессиональных объединений, известная сдержанность выдвигаемых ими требований, сравнительно редкое использование острых форм давления на предпринимателей, подверженность иллюзиям, питаемым расчетами на возможность сотрудничества труда и капитала. «Поэтому, — как отмечал Маркс, — они держались слишком в стороне от общего социального и политического движения» ².

Mногие из этих слабостей, особенно те, которые были порождены относительно низким уровнем развития рабочего класса, остались непреодоленными и к концу рассматриваемого периода. Тем не менее профсоюзы, по крайней мере ряда стран Западной Европы и США, значительно продвинулись по пути превращения в массовые организации рабочего класса, какими они стали в наиболее развитых в промышленном отношении капиталистических странах к концу XIX и началу XX в.

По мере возрастания потребностей и соответственно осознания рабочим классом своих действительных интересов расширились функции рабочих организаций. В связи с тем что профсоюзы сосредоточивали свою деятельность преимущественно на улучшении условий продажи рабочей силы, сложились различные формы пролетарских объединений, рассчитанных на коллективную деятельность вне этой сферы.

Одной из них явилось кооперативное движение. Особое место в рамках этого движения занимало создание кооперативных предприятий. Маркс счел необходимым дать самую высокую оценку этому, говоря его словами, «великому социальному опыту». «Не на словах, а на деле, — писал он в 1864 г., — рабочие доказали, что производство в крупных размерах и ведущееся в соответствии с требованиями современной науки, осуществимо при отсутствии класса хозяев, пользующихся трудом класса наемных рабочих; они доказали, что для успешного производства орудия труда вовсе не должны быть монополизированы в качестве орудий господства над рабочим и для его ограбления и что, подобно рабскому и крепостному труду, наемный труд — лишь преходящая и низшая форма, которая должна усту-

¹ К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 16, стр. 200.

² Там же, стр. 201.

642 о рабочей партии, появилась сила, которая в огромной степени определила весь ход истории XX столетия.

Появление первых рабочих партий явилось необходимым ответом на объективно возникшую у пролетариата потребность в политической деятельности как концентрированном способе отстаивания им своих наиболее общих, долговременных интересов. По степени организованности, идеологической сплоченности, массовости, политическому влиянию в обществе эти организации представляли собой лишь начальный этап длительного пути, который им предстояло пройти, чтобы превратиться в авангардные революционные марксистско-ленинские партии, объединенные в международном коммунистическом движении. Тем не менее уже тогда, в ходе их формирования и становления, Маркс и Энгельс заложили некоторые важнейшие принципы, которые потом были восприняты большевизмом, а еще позднее — международным коммунистическим движением.

* * *

Развитие форм и методов, расширение масштабов и обострение классовой борьбы, а также повышение организованности рабочего класса сказались на условиях его существования. Конкретный материал рассматриваемого периода убедительно подтверждает важнейший вывод марксистской науки о том, что в состав стоимости и цены рабочей силы входит в качестве органической части исторически зафиксированный уровень потребностей, принятый в соответствующем обществе в данное время. В свою очередь этот уровень потребностей представляет собой результат действия ряда факторов, важнейшую роль среди которых играет реальная способность эксплуатируемого класса защитить и расширить свои позиции. Кроме того, превышение или занижение цены рабочей силы по сравнению с ее стоимостью зависит от совокупности обстоятельств, определяющим среди которых является объективная сила пролетариата, его боевитость и готовность пустить ее в ход.

Особенностью рассматриваемого периода было то, что уровень развития, степень организованности, масштабы борьбы рабочего класса еще не достигли такого рубежа, когда это могло заметно отразиться на общем изменении стоимости и цены рабочей силы. Только отдельным профессиональным группам рабочего класса удавалось иногда при благоприятной для них рыночной ситуации и политической обстановке (например, в условиях революционного подъема и ослабления позиций как государственной власти, так и буржуазии) в ходе упорной борьбы добиваться некоторого повышения цены рабочей силы. Однако завоевания в этой области оказывались обычно временными и при первой же возможности отбирались теми или иными способами обратно.

В условиях даже самой высокой конъюнктуры буржуазия не проявляла ни малейшей готовности поступиться хотя бы частицей

643 приобретаемых богатств. Несмотря на «ошеломляющее увеличение богатства и могущества имущих классов» (Маркс), неслыханное расширение промышленности, происходившее после 1848 г. как в Англии, так и во всех промышленных странах Европейского континента, реальная заработная плата слегка повысилась лишь для меньшинства рабочего класса; для большинства же все изменения свелись к чисто номинальному увеличению выплат. «Повсюду, — констатировал в этой связи Маркс, — широкие массы рабочего класса опускались все ниже и ниже, по меньшей мере в такой же степени, в какой стоящие над ними классы поднимались вверх по общественной лестнице. Во всех странах Европы теперь стало очевидной истиной для каждого непредубежденного ума и отрицается только людьми, заинтересованными в том, чтобы убаюкивать других ложными надеждами, что ни усовершенствование машин, ни применение науки к производству, ни улучшение средств сообщений, ни новые колонии, ни эмиграция, ни новые рынки, ни свободная торговля, ни все это вместе взятое не устранит нищеты трудящихся масс; что на современной порочной основе всякое дальнейшее развитие производительной силы труда неизбежно углубляет общественные контрасты и обостряет общественные антагонизмы» ¹.

Тем не менее, несмотря на все трудности, а также серьезные поражения, которые понес рабочий класс в результате неудач чартизма в Англии и революций 1848 г. на континенте, его борьба в конечном итоге принесла ему определенные результаты, предвещавшие гораздо более значительные завоевания в последующие периоды. Одним из таких, наиболее крупных для того времени результатов явилось введение первичных форм фабричного законодательства. После тридцатилетней борьбы, которую английский рабочий класс вел с изумительным упорством, ему удалось добиться билля о 10-часовом рабочем дне. Впоследствии законы аналогичного типа с более или менее значительными поправками было вынуждено принять большинство европейских правительств. В дальнейшем под воздействием борьбы рабочего класса сфера применения этих законов постоянно расширялась.

При всей ограниченности и повсеместном нарушении в практической жизни фабричное законодательство положительно сказалось на состоянии промышленных рабочих «в физическом, нравственном и умственном отношении» (Маркс). Однако кроме практических последствий введение этого законодательства имело большое значение для дальнейшей борьбы пролетариата. Устами своих ученых буржуазия предсказывала и без конца твердила, что всякое законодательное ограничение рабочего времени должно прозвучать похоронным звоном для промышленного развития. Ее ожесточенное сопротивление любым формам общественной регламентации отношений купли-продажи рабочей силы определялось не только одной жаж-

¹ К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 16, стр. 7.

644 дой прибылей, но и пониманием того, что речь идет о «великом споре между слепым господством закона спроса и предложения, в котором заключается политическая экономия буржуазии, и общественным производством, управляемым общественным предвидением, в чем заключается политическая экономия рабочего класса»¹.

Важнейшим итогом рассматриваемого периода явился значительный прогресс в формировании классового сознания пролетариата.

Повышение классовой сознательности пролетариата неразрывно связано со всем историческим развитием общества. Большое значение имели специфические закономерности движения самого сознания, взаимодействие сознания различных социальных групп, влияние национального и социального опыта. В результате взаимопереплетения этих факторов формирование классового сознания пролетариата происходило неравномерно даже в тех случаях, когда данный процесс совершался примерно в одинаковых материальных условиях существования рабочих. Иногда оно опережало эти условия, иногда отставало от них, иногда принимало мистифицированную, искаженную форму.

Типично пролетарские формы сознания были характерны вплоть до конца рассматриваемого периода лишь для небольшой части рабочего класса. В своем большинстве рабочие того времени, особенно в странах, где промышленная революция еще не вступила в завершающую стадию своего развития, четко не отличались от той, преимущественно мелкобуржуазной массы, из среды которой они так недавно вышли.

Среди факторов, катализирующих рост классового сознания пролетариата, определяющим, как правило, является ход и исход классовой борьбы. Условия материального существования порождают социальное недовольство, составляющее основу стихийного протеста, который уже сам по себе, говоря словами В. И. Ленина, знаменует «зачаточную форму сознательности»². «И примитивные бунты, — писал он, — выражали уже собой некоторое пробуждение сознательности: рабочие теряли исконную веру в незыблемость давящих их порядков, начинали... не скажу понимать, а чувствовать необходимость коллективного отпора, и решительно порывали с рабской покорностью перед начальством»³.

Дальнейшее становление пролетарского сознания обусловлено появлением первых элементов организованной классовой борьбы, находящих выражение в более или менее систематических стачках, предполагающих разработку конкретных требований, тактических мероприятий и т. п. Этот этап борьбы знаменует выявление антагонизма рабочих и хозяев. Однако здесь еще отсутствует сознание не-

¹ К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 16, стр. 9.

³ Там же, стр. 30.

645 НЕКОТОРЫЕ ИТОГИ БОРЬБЫ РАБОЧЕГО КЛАССА НА ПЕРВЫХ ЭТАПАХ ЕГО РАЗВИТИЯ

примиримой противоположности рабочего класса, как такового, всему капиталистическому строю. Последующий этап в формировании классового сознания определяется возникновением и распространением в его среде научной социалистической теории.

В классовую борьбу пролетариата, стихийно развивающуюся на почве капиталистических отношений, социализм вносится идеологами. «Идеолог»... идет впереди стихийного движения, указывая ему путь, когда он умеет раньше других разрешать все теоретические, политические, тактические и организационные вопросы, на которые «материальные элементы» движения стихийно наталкиваются. Чтобы действительно «считаться с материальными элементами движения», надо критически относиться к ним, надо уметь указывать опасности и недостатки стихийного движения, надо уметь поднимать стихийность до сознательности.

Опасность недооценки роли теории, а также значений революционной интеллигенции («идеологов»), предостерегает В. И. Ленин, состоя в том только в неизбежном замедлении процесса формирования и развития пролетарского сознания, но и в возможности деформации этого сознания под влиянием чужих идеологических и политических воздействий.

Разумеется, констатация ведущей роли «идеологов» из среды революционной интеллигенции в разработке классового сознания пролетариата не означает того, что рабочие исключены из этого процесса. «...Но они участвуют не в качестве рабочих, а в качестве теоретиков социализма, в качестве Ирудопов и Вейтлингов, участвуют, другими словами, лишь тогда и постоянно, поскольку им в большей или меньшей степени удается овладеть знанием своего века и двигать вперед это знание. А чтобы рабочим чаще удавалось это, для этого необходимо как можно больше заботиться о повышении уровня сознательности рабочих вообще...»

К концу рассматриваемого периода различные отряды рабочего класса находились на разных стадиях формирования пролетарского сознания. Основная масса достигла уровня, который в соответствии с ленинской типологией можно было бы охарактеризовать как «социальное недовольство» (или «стихийный протест»). В капиталистически наиболее развитых странах передовые группы рабочих превзошли этот уровень.

Научный социализм стал преемником и вершиной многовековой истории человеческой культуры. Он внял в себя все достижения философии, политической экономии и естественных наук. В то же время его возникновение ознаменовало собой принципиально новый, качественный скачок в развитии общественной мысли. Марксизм дал в руки рабочего класса важнейший инструмент познания действительности. Он выявил закономерности социального прогресса.

646 646 Глава одиннадцатая

показал исторически преходящий характер капиталистической формы, открыл рабочий класс как ведущую, определяющую силу революционного ниспровержения последнего эксплуататорского общества. Марксизм сформулировал объективно обусловленные социальные идеалы человеческого будущего и определил пути продвижения к ним.

С возникновением марксизма потеряли прежнее научное и политическое значение все существовавшие прежде социально-философские концепции общественных преобразований, в том числе и такие прогрессивные по своей направленности, как системы великих классиков утопического социализма и коммунистов-утопистов.

Марксизм, отведя социальному утопизму реальное место — одного из этапов развития общественной мысли, лишил его внутренне чуждой ему роли идеологии пролетариата. В результате, сохраняя свое влияние на отдельные отряды рабочего класса, утопический социализм во все большей степени превращался в идеологию промежуточных социальных групп трудящегося населения, являющихся жертвами экономического и социального гнета при капитализме, однако еще не ставших ни в социально-экономическом, ни в идейно-политическом смысле устойчивой частью рабочего класса. Эту функцию утопический социализм в какой-то мере сохранил и на последующих этапах вплоть до настоящего времени.

К концу рассматриваемого периода марксизм уже сформировался как цельная и всесторонняя научная и мировоззренческая система. Им были сформулированы основные принципы диалектического и исторического материализма, дан непревзойденный по глубине и силе экономический и социальный анализ капиталистического общества, вскрывающий его историческую обреченность, разработано учение о всемирно-исторической миссии рабочего класса, намечены основные пути и методы ее реализации. В работах Маркса и Энгельса была научно обоснована теория пролетарской революции, поставлен и решен вопрос о политической власти, диктатуре пролетариата, о роли авангардной революционной политической партии, об интернациональном характере пролетариата и о значении его solidarity как орудия собственного освобождения и избавления всех трудящихся от оков капиталистического гнета.

Как качественно новая, глобальная научная теория, марксизм не был и не мог быть сразу воспринят во всем своем объеме современниками, в том числе передовой для того времени частью пролетарского движения. Параллельно формированию марксистской идеологии происходил сложный, противоречивый процесс ее внедрения и усвоения, растянувшийся на многие годы. Вытеснение из сознания доняучных идеологических концепций происходило обычно не в одно и то же время, приобретая подчас болезненные формы. Оно сопровождалось идейной борьбой, в ходе которой за бортом революционного рабочего движения оказывались его случайные, мелкобуржу-

647 НЕКОТОРЫЕ ИТОГИ БОРЬБЫ РАБОЧЕГО КЛАССА

НА ПЕРВЫХ ЭТАПАХ ЕГО РАЗВИТИЯ

азные попутчики, а также лидеры, не сумевшие подняться до более высокого уровня социалистической теории, а значит, осознать подлинные политические задачи пролетарского движения. На протяжении определенного этапа восприятие марксистских идей отдельными представителями пролетарского авангарда как бы совмещалось с сохранением рудиментов праудонистских (Франция), тред-юнионистских (Англия), примитивно-коммунистических, квазиреволюционных (Германия) взглядов.

В ряде случаев марксистская теория воспринималась односторонне, упрощенно (не как наука, а как символ веры), что таило в себе опасность выхолащивания творческого характера этого величайшего достижения человеческой мысли, его подмены догматичеким толкованием текстов. Аналогичные тенденции порождал и процесс распространения марксизма вширь, в результате чего нередко усваивалось не содержание нового, пролетарского учения, а лишь его отдельные стороны. При этом, чем менее подготовленной и в социальном и идеологическом отношении — была среда, воспринимавшая марксизм, тем сильнее было такое смещение. Эта линия переосмысления и приспосабливания ложно понятого марксизма прослеживается вплоть до современности. В наши дни данный феномен наиболее очевидно проявляется в маоизме — системе взглядов, в которой внешнее, формальное, словесное признание марксизма-ленинизма на деле сопровождается выхолащиванием и извращением его научного, революционного содержания.

Исключительно остро идеологическая борьба протекала в случаях, когда теоретические и мировоззренческие взгляды, противостоявшие марксизму, отражали глубинные устремления и интересы чужих или прямо враждебных пролетариату социальных групп. С международной сущностью марксистского учения в рабочее движении ряда стран Европы конфронтировала идеология национализма, представлявшая собой форму идейного влияния буржуазии. До решения национально-освободительных и национально-объединительных задач национализм не исчерпал своего демократического содержания, и его носители по ряду вопросов выступали в качестве объективного союзника пролетариата. Однако к концу периода, когда процесс национальной консолидации в Западной Европе в основном завершился (Италия, Германия), теория и практика национализма (мадзинизма, частично лассальянства и т. д.) стали превращаться в серьезного противника революционной пролетарской идеологии. Свое относительно демократическое содержание национализм применительно к Европейскому континенту сохранил к тому времени только в отдельных районах Центральной, Восточной и Юго-Восточной Европы, где национальные проблемы не получили своего окончательного решения. Тем не менее постоянно питаемый обострением национальных противоречий, порождаемых капитализмом, национализм по различным каналам продолжал проникать в рабочее

648 648 Глава одиннадцатая

движение, оказывая пагубное воздействие на классовую борьбу пролетариата ряда стран.

Идеологическое влияние буржуазии сказывалось также в сохранении, а затем даже в относительном упрощении влияния идейных концепций, направленных на сведение сферы классовой борьбы пролетариата к борьбе за частичные улучшения условий продажи рабочей силы. До определенного момента в развитии рабочего класса такие концепции отражали, с известной степенью отклонения, реальные настроения значительной части трудящихся. Но едва только практически созрели (и были осмыслены в теории) объективные возможности перехода пролетариата к активной политической борьбе и постановке вопроса о взятии власти, социальная роль концепций, имеющих целью заведомое ограничение конфронтации с буржуазией борьбой вокруг условий купли-продажи рабочей силы, существенно изменилась. Эти концепции стали не просто идейным выражением социального и духовного отставания отдельных отрядов рабочего класса, теоретическим отражением пройденного этапа. Вне зависимости от субъективных намерений адептов таких концепций они превратились во взгляды, чуждые подлинным интересам пролетариата. Удерживая его от атак с наиболее перспективных плацдармов по главной цели, подобные концепции стали служить одним из средств сохранения и упрощения основ капиталистической системы.

Особенно четко классовое содержание теоретических конструкций, рассчитанных на сужение сферы классовой борьбы пролетариата, начало сказываться тогда, когда повсеместно формируется система взглядов, различные модификации которой получили известность как оппортунизм, реформизм, а на более позднем этапе – ревизионизм. В основе распространения и сравнительной устойчивости, которую обнаружили эти идеи, оказавшие серьезное влияние на последующие судьбы рабочего движения, лежали рядом с отмеченными выше некоторые новые явления социальной действительности.

Наиболее важные среди них были связаны с объективно обусловленной дифференциацией стоимости рабочей силы, с сохранявшимися, а кое-где даже усилившимися различиями в степени развития, и следовательно, в условиях существования рабочего класса (в национальном и международном масштабах). В странах, где промышленная революция зашла дальше, выросшие и организовавшиеся на этой базе отряды пролетариата, связанные с наиболее современными сферами производства, в ряде случаев сумели вырвать у буржуазии отдельные экономические и социальные уступки.

По своим масштабам и значению эти уступки не могут идти в сравнение с объемом завоеваний боевого рабочего класса во второй половине XX в. Однако на фоне всеобщей нищеты, в которой жило тогда трудящееся население, в том числе значительная часть рабочего класса, условия существования, даже немного возвышавшиеся

649 НЕКОТОРЫЕ ИТОГИ БОРЬБЫ РАБОЧЕГО КЛАССА

НА ПЕРВЫХ ЭТАПАХ ЕГО РАЗВИТИЯ

пад обычным уровнем жизни основной массы наемных тружеников, казались высокими. Особенно «внушительными» они были по сравнению с образом жизни пролетарских масс в тех странах, где развитие промышленной революции задерживалось.

В обстановке, когда более благоприятные условия труда и жизни оставались уделом лишь незначительной части рабочего класса, его экономические и социальные достижения обращались не только своей позитивной, но и негативной стороной. Они вызывали ощущение «исключительности». Стремление удержать достигнутый уровень существования передко порождало тенденцию к замкнутости, обособленности от основной массы пролетариата, а иногда даже к прямому противопоставлению ее интересов своим. В организационном отношении подобная тенденция находила отражение в своеобразном возрождении цеховых взглядов, в попытках увековечить профессиональные союзы как организации, объединяющие исключительно работников высокой квалификации, оградить профсоюзное движение от притока в него массы слабо обученных рабочих.

На эти тенденции развития отдельных слоев рабочего класса с середины XIX в. начали во все большей степени накладываться усилия буржуазии, переходившей от стратегии подавления рабочего класса к его сочетанию с социальным маневрированием — попыткой расчленить рабочий класс путем экономических уступок его незначительной части, а также ослабить его антикапиталистические устремления посредством решения, чаще всего запоздалого, наиболее насущных проблем буржуазно-демократического характера. Главная направленность этих усилий определялась стремлением превратить пролетариат в «стабилизирующую» силу эксплуататорского общества. Метод реализации таких реформ состоял в том, чтобы создать сносные жизненные условия для некоторой части рабочего класса, противопоставить ее остальной пролетарской массе, расчленить пролетариат и тем самым существенно ослабить его боевую мощь.

Состояние объективных процессов, происходивших в рабочем классе, с последующими социальными реформами сверху в интересах правящих классов привело к выделению в рамках пролетариата своеобразной прослойки — рабочей аристократии. Эта прослойка была неоднознаковой в разных странах. Привилегии, которыми она пользовалась, и в экономическом и в социальном отношении существенно варьировались. В историческом плане позиции этой группы рабочих оставались крайне неустойчивыми, ибо зависели не только от воли тех, кто делал ставку на рабочую аристократию, но и от реального состояния капиталистического производства, объема резервов, которые могли быть использованы для подкармливания рабочей верхушки, обстановки на рынке труда, потребности в рабочей силе, масштабов борьбы остальных отрядов рабочего класса за свои экономические, социальные и политические интересы. Тем не менее в известных пределах эта социальная группа сыграла ту идейную и

650 650 1'лава единнадацая

политическую роль, которая была отведена ей инициаторами стратегии социального маневра. Рабочая аристократия образовала прослойку, которая не только оказалась особо восприимчивой к теории и практике оппортунизма, реформизма и ревизионизма, но и на протяжении длительного периода выступала их активным распространителем.

Аналогичную роль играла в то время специфическая социальная группа, которую Энгельс определял как «искусственный пролетариат», зависящий от правительства¹. В отличие от рабочей аристократии она состояла из работников крайне низкой квалификации и рекрутировалась преимущественно в среде люмпен-пролетариев. Ее «прямой подкуп», по оценке Энгельса², осуществлялся в форме привлечения к общественным работам, чтобы таким образом не только ослабить социальный накал в обществе, но и расширить при сравнительно небольших издержках «массовую базу» режима.

Идейное влияние правящих классов проявлялось и в форме прямой апологетики буржуазных, а иногда добуржуазных экономических, социальных и политических отношений. Наиболее интенсивно она воздействовала на те элементы пролетариата, которые меньше всего продвинулись вперед по пути выделения в особую социальную группу, прежде всего на сельскохозяйственный пролетариат. Он представлял собой «ту часть рабочего класса, которая с наибольшим трудом и позднее других уясняет себя свои собственные интересы, свое собственное общественное положение»³. Результатом указанного влияния на эти элементы было их демонстративное самоотстранение от любых форм пролетарской организованности, а также от участия в классовой борьбе даже на ее экономическом уровне, а позднее частичное присоединение к консервативным социальным и политическим движениям. Ввиду постоянного пополнения рабочего класса за счет выходцев из других, преимущественно мелкобуржуазных, полупролетарских и люмпен-пролетарских социальных слоев условия для сохранения такого влияния продолжали существовать еще долгие годы и даже десятилетия.

Эти же промежуточные прослойки оказывали на пролетариат идеологическое давление и другого рода. Отражением социального нетерпения, а также непоследовательности, неопределенности устремлений, неорганизованности, индивидуализма и социальной неустойчивости, типичных для этих групп населения, были теоретические построения, игнорирующие значение объективных условий для коренных социальных преобразований — степени созревания производительных сил, уровня развития, организованности и идейной подготовленности того класса, который призван осуществить эти преобразования, роли конкретных исторических ситуаций (степень разложения старого правящего класса, расстановка политических сил).

¹ См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 16, стр. 72.

³ Там же, стр. 74.

651 НЕКОТОРЫЕ ИТОГИ БОРЬБЫ РАБОЧЕГО КЛАССА

НА ПЕРВЫХ ЭТАПАХ ЕГО РАЗВИТИЯ

С самого начала в значительной мере грешил этим бланкизм, хотя его отдельные представители, будучи субъективно искренними, близкими к пролетариату революционерами, в ходе практической деятельности изживали многие крайности своих взглядов и впоследствии сблизились с марксистами и даже переходили на их позиции. В более экстремистской и воинствующей форме черты теоретических построений, суммарно охарактеризованных выше, выступали в воззрениях фракции Виллиха — Шаппера.

К концу исследуемого периода система взглядов, характерная для мелкобуржуазных, полупролетарских и люмпен-пролетарских прослоек, нашла свое теоретическое оформление в бакунизме, представлявшем собой один из первичных вариантов анархистских теорий, получивших впоследствии распространение в пролетарской среде отдельных капиталистически менее развитых стран.

Спецификой рабочего класса как социальной силы, призванной осуществить всемирно-историческую миссию, является то, что, борясь за свое освобождение, он тем самым борится за освобождение всего человечества. Это находит свое выражение не только в объективных последствиях его практических действий, но и в самой постановке задач и целей общественного развития. Иными словами, добиваясь решения проблем, отвечающих стремлениям и интересам других социальных групп трудящегося населения, пролетариат преследует не тактические цели, связанные с необходимостью привлечь на свою сторону союзников, а выражает свое общественно-историческое призвание.

Вот почему уже на первых этапах развития пролетариат сначала стихийно, а затем все более осознанно принимает участие в борьбе за социальный прогресс. Это проявляется в той исключительно активной роли, которую рабочие играют в демократических выступлениях и революциях. Это подтверждается и популярностью среди наиболее просвещенных отрядов рабочего класса утопических социалистических и коммунистических теорий, еще не адресованных или частично адресованных пролетариату, но зато отражавших извечную общечеловеческую мечту о совершенном, гармоничном и справедливом общественном устройстве. Свое наиболее полное выражение эта исторически обусловленная особенность рабочего класса находит в марксизме, который, представляя высшую форму выражения классовых пролетарских интересов и устремлений, несет в себе огромное общечеловеческое содержание.

Марксизм с самого начала четко поставил и решил ряд важнейших проблем общедемократического плана. Одной из них, приобретшей исключительно важное значение на последующих этапах развития международного рабочего движения, было соотношение чисто пролетарской и национально-освободительной борьбы. На примере объединительного движения в Германии и Италии, освободительной борьбы в Ирландии и Польше была вскрыта глубокая при-

652 чинная связь между задачами социального освобождения пролетариата как класса и национальным самоопределением народов. Не может быть, подчеркивали Маркс и Энгельс, свободным народом, угнетающим другие народы, как и не может освободиться угнетенный класс, который терпит угнетение других.